Свет сквозь решётку в потолке сменялся тьмой, но Тия не знала, день это или ночь — только бледнеющий или густеющий сумрак. Её кормили один раз в сутки. Вернее, не кормили, а спускали на верёвке глиняный кувшин с водой. Ни лепёшки, ни горсти фиников. Только вода. Холодная, чуть затхлая, но вода.
Она пила маленькими глотками, растягивая влагу на весь день. Голод стал сначала острым, потом тупым, а потом ушёл куда-то глубоко внутрь, превратившись в фоновый гул. Гораздо страшнее голода была пустота. Пустота времени, пустота мыслей, пустота стен, которые хотелось раскрошить пальцами.
На третий или четвёртый день — она сбилась со счёта — Тия обратила внимание на стены. Они были сложены из грубого известняка, кое-где покрытого влажной, липкой глиной. Дожди, просачивающиеся сквозь землю, размягчали камень, и на поверхности образовался тонкий слой сероватой массы. Тия подошла к стене, провела пальцем. Глина была холодной и податливой.
В кувшине ещё было достаточно воды. Она вылила немного на ладонь, смочила глину, начала разминать. Пальцы вспомнили работу сами — ту, давнюю, любимую, из мастерской отца, где пахло кедром и покоем. Она отщипывала кусочек за кусочком, лепила, не думая, отдаваясь ритму. Сначала просто шарик, потом колбаска, потом изгиб. К тому времени, как свет в решётке погас окончательно, у неё в руках лежала небольшая фигурка.
Змея. Свернувшаяся кольцами, готовая к броску. Тия работала при свете, который едва позволял различать формы, но руки помнили и делали своё дело. Она сделала два маленьких шарика — глаза. Один вылепила гладким, открытым, почти добрым. Второй — прищуренным, с хитринкой, злым.
— Один глаз видит свет, другой — тьму, — прошептала она в тишину. — И оба нужны, чтобы выжить.
Она поставила фигурку на выступ у стены, где та могла подсыхать, и легла на солому, глядя на неё. Змея смотрела в ответ двумя разными глазами, и в этом было странное утешение.
На пятый день — или шестой? — сверху раздался скрежет. Деревянная лестница, грубая, тяжёлая, опустилась в отверстие решётки, упершись в земляной пол. Сверху крикнули:
— Поднимайся! Руки вперёд!
Тия повиновалась. Её подхватили, потащили вверх. Поставив на ноги, накинули на голову плотный мешок, заломили руки за спину, связали и теперь крепко держали за локти. Споткнувшись о первую же ступеньку, Тия едва не упала. Ноги дрожали от долгого сидения, голова кружилась, но она заставила себя идти ровно.
Её вели по каменным коридорам. Воздух менялся: сырость подземелья сменилась прохладой, потом теплом, потом запахом ладана и дорогого масла. Где-то рядом горели факелы — она чувствовала тепло сквозь ткань. Звук шагов быстро растворялся — значит, зал большой, с высоким потолком.
Наконец её остановили. Грубые руки развязали мешок, стащили его с головы.
Тия моргнула, привыкая к свету. Она стояла в центре просторного зала, стены которого были расписаны сценами военных триумфов. Колонны поддерживали потолок, теряющийся в полумраке. Вдоль стен стояли люди — мужчины в дорогих одеждах, с золотыми знаками отличия, с суровыми лицами. Она узнала многих: вот командир северного гарнизона, вот начальник колесничих, вот несколько номархов из Дельты, вот советник по военным делам, чьё лицо всегда мелькало на приёмах у царицы в толпе почтительных льстецов.
А в центре, на возвышении, в кресле, обитом шкурой антилопы, сидел Ахтой.
Тия видела его пару раз на приеме и совещании у фараона Тутмоса II (при его жизни) и Хатшепсут. Сейчас он был не таким, каким при дворе. Легендарный полководец, победитель гиксосов, человек, чьё имя заставляло врагов бежать, был… почти обычным. Коренастый, с широкими плечами, с лицом, суровым и прямым и боевыми шрамами. Но когда она посмотрела в его глаза — маленькие, с тяжёлыми веками, — она поняла, откуда взялась легенда. В них была сила. Холодная, несгибаемая сила человека, который привык повелевать и не терпел возражений.
«Такой грозный… и такой слабый», — подумала Тия. Не телом слабый, нет. Душой. Человек, который променял служение стране на жажду власти, неизбежно мельчает, сколько бы побед ни было за плечами.
Она опустилась на колени, коснулась лбом пола. И добавила в голос дрожь:
— Приветствую великого полководца, спасителя Египта от северных псов. Слава тебе, Ахтой, чьё имя враги шепчут в страхе.
— Встань, — голос был низким, с хрипотцой, но странно молодым для его возраста. — Смотри мне в глаза.
Тия поднялась, встретила его взгляд.
— Ты долго сидела в яме. Не сломалась. Не закричала, не умоляла. Это хорошо. Значит, есть стержень. — Он помолчал, обводя рукой зал. — Ты знаешь этих людей?
— Многих, — честно ответила Тия. — Видела во дворце. На приёмах.
— И знаешь, кто я?
— Великий полководец Ахтой. Спаситель Египта, победитель гиксосов. — Она повторила это без тени иронии, как молитву.
— Тогда слушай. — Он поднялся с кресла, прошёлся перед ней, и его голос зазвучал громко, на весь зал. — Ты служила той, которая незаконно захватила трон. Женщине, которая носит двойную корону, но не имеет права её носить. Её правление началось еще при муже, Тутмосе II. Люди знают, что все решения принимала она. Фараон был слаб и телом и духом. Так что она правит уже несколько лет, и что мы видим? Мир? Да. Созидание? Да. Но где военная слава? Где дань, которую платили нам чужеземцы? Где уважение, которое завоёвывается кровью, а не торговлей и посулами?
Он остановился, впиваясь взглядом в Тию.
— У нас есть законный наследник. Тутмос III. Мальчик, который станет фараоном-воином, если ему не помешают. Но ему мешают. Жрецы Амона опутали трон своими сетями. Они тянут золото из казны на свои храмы, а армия голодает. Они шепчут царице, что война — это зло, что надо торговать, а не воевать. А гиксосы тем временем копят силы. Они уже в дельте, они уже шлют своих купцов с железом. Скоро они придут с мечами.
Он повысил голос, обращаясь уже ко всем:
— Только военные могут править правильно! Строго, справедливо, сильно! Только мы знаем цену порядку и дисциплине! Только мы не продадим страну за золотые побрякушки!
В зале раздались одобрительные возгласы. Тия стояла, опустив глаза, но краем зрения отмечала, кто из вельмож кивает особенно рьяно.
Ахтой снова повернулся к ней.
— Ты была близка к царице. Ты знаешь её планы. Теперь ты здесь. И ты понимаешь, что отсюда нет выхода, кроме одного. — Он сделал паузу. — Ты будешь с нами. Или ты умрёшь. И не только ты. Твой отец, Небамон, мастер-резчик. Талантливый, надо сказать, человек. Ты сделаешь то, что мы велим, и после того, как мы возведём на трон мальчика, ты получишь свободу и даже награду. Если попытаешься обмануть… — он не закончил, но это было страшнее любых угроз.
Тия сглотнула. Внутри всё кипело, но она заставила себя смотреть в пол и мелко дрожать. Потом подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы — она умела это делать теперь почти без усилий.
— Я… я не знала, — прошептала она. — Я думала, она правит по праву. Я верила ей. А вы говорите… вы говорите, что всё ложь?
— Чистая ложь, — подтвердил один из вельмож, тот самый начальник колесничих. — Она обманывает народ, обманывает жрецов, обманывает всех. Но армия видит правду.
Тия сделала шаг вперёд, словно не удержавшись, и заговорила горячо, срывающимся голосом:
— Но разве при ней не строятся храмы? Разве не наполняются амбары? Разве караваны не идут в Пунт за благовониями? Разве гиксосы не сидят тихо в своих норах, боясь высунуться?
— Это всё пыль! — отрезал Ахтой. — Пыль, которой она замазывает глаза глупцам! За этой пылью — гниль. Армия без железа. Крепости без гарнизонов. Границы открыты для торговцев, а значит, и для шпионов. Ты ещё молода, девочка, ты не видишь всей картины. Но мы видим. И мы исправим это.
Он шагнул к ней, положил тяжёлую руку на плечо.
— Ты можешь помочь Египту. И себе.
Тия замерла, изображая внутреннюю борьбу. Потом медленно, словно через силу, кивнула.
— Что я должна сделать?
Вельможи переглянулись. Ахтой усмехнулся.
— Умница. Развяжите ей руки.
Кто-то из охраны шагнул вперёд, перерезал верёвки. Тия растёрла затёкшие запястья, чувствуя, как кровь приливает к пальцам.
— С чего это мы должны ей верить? — раздался грубый голос из толпы вельмож. Высокий мужчина с нашивками командира лучников шагнул вперёд, уставившись на Тию подозрительным взглядом. — Она от страха чего хочешь наобещает, а сама тотчас выдаст нас. Бросить её к крокодилам. Без неё справимся.
В зале повисла напряжённая тишина. Несколько человек закивали, другие переглянулись с сомнением. Ахтой медленно повернул голову к говорившему, но ответил не ему, а Тие:
— Не верят тебе господа военные начальники. Слишком ты предана царице-самозванке.
Тия медленно обвела глазами собравшихся, задержалась на суровых лицах, потом опустила голову, будто собираясь с мыслями. А когда подняла — в её взгляде была уже не покорность, а холодная расчётливость.
— Не верите, — тихо сказала она. — Я бы тоже не поверила. — Она сделала паузу и добавила твёрже: — Но я могу доказать обратное. У меня есть кое-что, чего нет ни у кого из вас. То, что вы не сможете получить без меня.
— И что же? — Ахтой подался вперёд.
— Личная печать начальника дворцовой стражи. — Она выдержала паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. — Та, что открывает любые двери в покои царицы, в сокровищницу, в тайные комнаты для совещаний. Я знаю, где она хранится и как её достать.
Высокий командир фыркнул:
— Печать? Зачем она нам? Мы войдём во дворец и без печати, на плечах наших воинов.
— А ещё, — продолжала Тия, не обращая на него внимания, глядя прямо в глаза Ахтою, — у меня есть доступ к секретным свиткам Хатшепсут и Сенмута. В них много интересного. О планах на будущее, о переговорах с чужеземцами, о распределении сил. И о вас, великий Ахтой, там тоже есть строки. Хотите знать, что пишет царица о самом опасном человеке в Египте?
По залу прокатился ропот. Ахтой сжал подлокотники кресла, но лицо его осталось непроницаемым.
— И ты готова отдать нам это?
— Я готова доказать свою преданность, — твёрдо ответила Тия. — А печать, как вы верно заметили, откроет любые двери. Если вы возьмёте дворец силой, вас встретят копья. Если я войду первой с печатью Хори — меня пропустят. Я смогу вывести стражу, открыть ворота, обезвредить охрану царицы. Или вы предпочитаете штурм, где каждый второй ваш воин умрёт?
Военные загудели, переглядываясь. Высокий командир недовольно поджал губы, но промолчал. Ахтой смотрел на Тию долгим, тяжёлым взглядом, словно взвешивая каждое её слово.
— Допустим, — наконец произнёс он. — Допустим, ты не врёшь. Но если это ловушка, ты знаешь цену.
— Знаю, — спокойно ответила Тия. — Мой отец живёт в Фивах, и вы знаете где. Я не настолько глупа, чтобы рисковать его жизнью. И своей.
Ахтой медленно кивнул, потом обвёл взглядом собравшихся:
— Убедил тебя её довод, Рамос? — обратился он к высокому командиру. Тот нехотя кивнул.
— Хорошо, — Ахтой снова повернулся к Тии. — Тогда слушай.
Тия медленно набрала полные легкие воздуха.
Он поднялся с кресла, подошёл к ней почти вплотную. От него пахло кожей, потом от него исходила воинская сила, которую не смыть никакими благовониями.
— Через несколько дней жрецы Хепи собираются выступить с «разоблачением». Они хотят обвинить нас, военных, в заговоре. У них будут поддельные документы, подкупленные свидетели. Они надеются, что царица испугается и отдаст приказ об аресте наших людей. — Он усмехнулся, жёстко, без тени веселья. — Но мы ударим первыми. В ту же ночь, когда они начнут своё представление в храме.
Тия слушала, затаив дыхание.
— Нам нужно, чтобы царица поверила: мятеж начнётся через три дня после этого. Чтобы она отвела войска от дворца, ослабила охрану, перебросила их к южным воротам. Ты передашь ей наши «планы». Скажешь, что подслушала разговор военных в порту, что мы готовим удар с юга. Она поверит тебе. Ты — её доверенное лицо, её маленькая змея.
— А когда она перебросит войска… — подхватил начальник колесничих, выступая вперёд, — мы ударим с севера, от реки. Дворцовая стража не справится с нашими ветеранами. У нас три сотни отборных воинов, закалённых в боях с гиксосами.
— Три сотни? — переспросил кто-то из глубины зала.
— Триста, — подтвердил Ахтой. — И ещё сотня нубийских наёмников, которые пойдут за золотом. Этого хватит, чтобы взять дворец за час, если основные силы будут отвлечены.
Тия слушала, и внутри неё рос холодный восторг, смешанный с ужасом. Они, обсуждая планы между собой, выкладывали ей всё — численность, направление удара, время. Они были уверены в своей силе, в своей правоте, в том, что загнанная в угол девчонка не посмеет их предать. Слишком долго они воевали с врагами внешними, забыв, что самый опасный враг может быть внутри.
— Я сделаю, — сказала она тихо, но твёрдо. — Но… мне нужно знать точный день. Когда именно? Где вы будете ждать сигнала?
Ахтой усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.
— Умная девочка. Всему своё время. Сначала ты выполнишь свою часть. Передашь ложный план, принесёшь печать. Убедишься, что войска ушли. А когда луна взойдёт в назначенную ночь, мы начнём. Если всё получится — ты получишь свободу и кошель золота, которого хватит до конца жизни. Если обманешь… — он сделал паузу, и в этой паузе повисла смерть, — твой отец умрёт медленно, у тебя на глазах. Мы приведём его сюда и будем резать по кускам, пока ты не скажешь правду. А потом убьём тебя. Но тебе будет ещё больнее. Поняла?
— Да, господин.
Она склонила голову, внутренне торжествуя. Они сами подписали себе приговор. Её игра сработала лучше, чем она смела надеяться.
— Отведите её обратно, — приказал Ахтой охране. — Мы подготовим письмо, которое она отнесёт во дворец. И проследите, чтобы никто с ней не разговаривал.
Тие снова завязали глаза, но руки связывать не стали. Её повели по тем же коридорам и снова спустили в темницу. Когда мешок сняли, и решётка захлопнулась над головой, она рухнула на солому и рассмеялась — беззвучно, в кулак, радуясь и торжествуя.
На выступе стены её ждала фигурка змеи. Два глаза — добрый и злой — смотрели на неё в полумраке, отсвечивая влажной глиной. Тия взяла её в руки, погладила пальцем по гладкой спинке.
— Скоро, — прошептала она змее, — Скоро мы покажем им, кто здесь настоящая змея, а кто — добыча.
Она легла на спину, глядя на решётку, за которой была свобода. Голод вернулся, но теперь он был не важен. Важно было только одно: дождаться рассвета, сыграть свою роль до конца и нанести удар. Всё, что она узнала — триста воинов, удар с севера, точная ночь, — нужно срочно передать Хори. Завтра она всё сделает.
Она закрыла глаза, восстанавливая в памяти каждую деталь зала, каждое лицо, каждое слово. Змея в её руках была тёплой, почти живой.
— Один глаз видит свет, — прошептала она, засыпая. — Другой — тьму. А я вижу всё.
И тьма подземелья приняла её, укрыла, как мать укрывает дитя перед самой важной битвой в его жизни.
Она была готова. Змея в норе знала, когда выползать на охоту.
Утро встретило Тию грубым толчком в плечо. Над ней стоял Ипи, один из братьев-охранников, с лицом, выражавшим смесь подозрительности и скуки.
— Вставай. Сегодня идёшь за печатью. Мы с братом проводим тебя до дворца и обратно. Но учти, — он наклонился ближе, дохнув на нее чесноком, — дёрнешься — прирежем на месте. Поняла?
Она пила маленькими глотками, растягивая влагу на весь день. Голод стал сначала острым, потом тупым, а потом ушёл куда-то глубоко внутрь, превратившись в фоновый гул. Гораздо страшнее голода была пустота. Пустота времени, пустота мыслей, пустота стен, которые хотелось раскрошить пальцами.
На третий или четвёртый день — она сбилась со счёта — Тия обратила внимание на стены. Они были сложены из грубого известняка, кое-где покрытого влажной, липкой глиной. Дожди, просачивающиеся сквозь землю, размягчали камень, и на поверхности образовался тонкий слой сероватой массы. Тия подошла к стене, провела пальцем. Глина была холодной и податливой.
В кувшине ещё было достаточно воды. Она вылила немного на ладонь, смочила глину, начала разминать. Пальцы вспомнили работу сами — ту, давнюю, любимую, из мастерской отца, где пахло кедром и покоем. Она отщипывала кусочек за кусочком, лепила, не думая, отдаваясь ритму. Сначала просто шарик, потом колбаска, потом изгиб. К тому времени, как свет в решётке погас окончательно, у неё в руках лежала небольшая фигурка.
Змея. Свернувшаяся кольцами, готовая к броску. Тия работала при свете, который едва позволял различать формы, но руки помнили и делали своё дело. Она сделала два маленьких шарика — глаза. Один вылепила гладким, открытым, почти добрым. Второй — прищуренным, с хитринкой, злым.
— Один глаз видит свет, другой — тьму, — прошептала она в тишину. — И оба нужны, чтобы выжить.
Она поставила фигурку на выступ у стены, где та могла подсыхать, и легла на солому, глядя на неё. Змея смотрела в ответ двумя разными глазами, и в этом было странное утешение.
***
На пятый день — или шестой? — сверху раздался скрежет. Деревянная лестница, грубая, тяжёлая, опустилась в отверстие решётки, упершись в земляной пол. Сверху крикнули:
— Поднимайся! Руки вперёд!
Тия повиновалась. Её подхватили, потащили вверх. Поставив на ноги, накинули на голову плотный мешок, заломили руки за спину, связали и теперь крепко держали за локти. Споткнувшись о первую же ступеньку, Тия едва не упала. Ноги дрожали от долгого сидения, голова кружилась, но она заставила себя идти ровно.
Её вели по каменным коридорам. Воздух менялся: сырость подземелья сменилась прохладой, потом теплом, потом запахом ладана и дорогого масла. Где-то рядом горели факелы — она чувствовала тепло сквозь ткань. Звук шагов быстро растворялся — значит, зал большой, с высоким потолком.
Наконец её остановили. Грубые руки развязали мешок, стащили его с головы.
Тия моргнула, привыкая к свету. Она стояла в центре просторного зала, стены которого были расписаны сценами военных триумфов. Колонны поддерживали потолок, теряющийся в полумраке. Вдоль стен стояли люди — мужчины в дорогих одеждах, с золотыми знаками отличия, с суровыми лицами. Она узнала многих: вот командир северного гарнизона, вот начальник колесничих, вот несколько номархов из Дельты, вот советник по военным делам, чьё лицо всегда мелькало на приёмах у царицы в толпе почтительных льстецов.
А в центре, на возвышении, в кресле, обитом шкурой антилопы, сидел Ахтой.
Тия видела его пару раз на приеме и совещании у фараона Тутмоса II (при его жизни) и Хатшепсут. Сейчас он был не таким, каким при дворе. Легендарный полководец, победитель гиксосов, человек, чьё имя заставляло врагов бежать, был… почти обычным. Коренастый, с широкими плечами, с лицом, суровым и прямым и боевыми шрамами. Но когда она посмотрела в его глаза — маленькие, с тяжёлыми веками, — она поняла, откуда взялась легенда. В них была сила. Холодная, несгибаемая сила человека, который привык повелевать и не терпел возражений.
«Такой грозный… и такой слабый», — подумала Тия. Не телом слабый, нет. Душой. Человек, который променял служение стране на жажду власти, неизбежно мельчает, сколько бы побед ни было за плечами.
Она опустилась на колени, коснулась лбом пола. И добавила в голос дрожь:
— Приветствую великого полководца, спасителя Египта от северных псов. Слава тебе, Ахтой, чьё имя враги шепчут в страхе.
— Встань, — голос был низким, с хрипотцой, но странно молодым для его возраста. — Смотри мне в глаза.
Тия поднялась, встретила его взгляд.
— Ты долго сидела в яме. Не сломалась. Не закричала, не умоляла. Это хорошо. Значит, есть стержень. — Он помолчал, обводя рукой зал. — Ты знаешь этих людей?
— Многих, — честно ответила Тия. — Видела во дворце. На приёмах.
— И знаешь, кто я?
— Великий полководец Ахтой. Спаситель Египта, победитель гиксосов. — Она повторила это без тени иронии, как молитву.
— Тогда слушай. — Он поднялся с кресла, прошёлся перед ней, и его голос зазвучал громко, на весь зал. — Ты служила той, которая незаконно захватила трон. Женщине, которая носит двойную корону, но не имеет права её носить. Её правление началось еще при муже, Тутмосе II. Люди знают, что все решения принимала она. Фараон был слаб и телом и духом. Так что она правит уже несколько лет, и что мы видим? Мир? Да. Созидание? Да. Но где военная слава? Где дань, которую платили нам чужеземцы? Где уважение, которое завоёвывается кровью, а не торговлей и посулами?
Он остановился, впиваясь взглядом в Тию.
— У нас есть законный наследник. Тутмос III. Мальчик, который станет фараоном-воином, если ему не помешают. Но ему мешают. Жрецы Амона опутали трон своими сетями. Они тянут золото из казны на свои храмы, а армия голодает. Они шепчут царице, что война — это зло, что надо торговать, а не воевать. А гиксосы тем временем копят силы. Они уже в дельте, они уже шлют своих купцов с железом. Скоро они придут с мечами.
Он повысил голос, обращаясь уже ко всем:
— Только военные могут править правильно! Строго, справедливо, сильно! Только мы знаем цену порядку и дисциплине! Только мы не продадим страну за золотые побрякушки!
В зале раздались одобрительные возгласы. Тия стояла, опустив глаза, но краем зрения отмечала, кто из вельмож кивает особенно рьяно.
Ахтой снова повернулся к ней.
— Ты была близка к царице. Ты знаешь её планы. Теперь ты здесь. И ты понимаешь, что отсюда нет выхода, кроме одного. — Он сделал паузу. — Ты будешь с нами. Или ты умрёшь. И не только ты. Твой отец, Небамон, мастер-резчик. Талантливый, надо сказать, человек. Ты сделаешь то, что мы велим, и после того, как мы возведём на трон мальчика, ты получишь свободу и даже награду. Если попытаешься обмануть… — он не закончил, но это было страшнее любых угроз.
Тия сглотнула. Внутри всё кипело, но она заставила себя смотреть в пол и мелко дрожать. Потом подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы — она умела это делать теперь почти без усилий.
— Я… я не знала, — прошептала она. — Я думала, она правит по праву. Я верила ей. А вы говорите… вы говорите, что всё ложь?
— Чистая ложь, — подтвердил один из вельмож, тот самый начальник колесничих. — Она обманывает народ, обманывает жрецов, обманывает всех. Но армия видит правду.
Тия сделала шаг вперёд, словно не удержавшись, и заговорила горячо, срывающимся голосом:
— Но разве при ней не строятся храмы? Разве не наполняются амбары? Разве караваны не идут в Пунт за благовониями? Разве гиксосы не сидят тихо в своих норах, боясь высунуться?
— Это всё пыль! — отрезал Ахтой. — Пыль, которой она замазывает глаза глупцам! За этой пылью — гниль. Армия без железа. Крепости без гарнизонов. Границы открыты для торговцев, а значит, и для шпионов. Ты ещё молода, девочка, ты не видишь всей картины. Но мы видим. И мы исправим это.
Он шагнул к ней, положил тяжёлую руку на плечо.
— Ты можешь помочь Египту. И себе.
Тия замерла, изображая внутреннюю борьбу. Потом медленно, словно через силу, кивнула.
— Что я должна сделать?
Вельможи переглянулись. Ахтой усмехнулся.
— Умница. Развяжите ей руки.
Кто-то из охраны шагнул вперёд, перерезал верёвки. Тия растёрла затёкшие запястья, чувствуя, как кровь приливает к пальцам.
— С чего это мы должны ей верить? — раздался грубый голос из толпы вельмож. Высокий мужчина с нашивками командира лучников шагнул вперёд, уставившись на Тию подозрительным взглядом. — Она от страха чего хочешь наобещает, а сама тотчас выдаст нас. Бросить её к крокодилам. Без неё справимся.
В зале повисла напряжённая тишина. Несколько человек закивали, другие переглянулись с сомнением. Ахтой медленно повернул голову к говорившему, но ответил не ему, а Тие:
— Не верят тебе господа военные начальники. Слишком ты предана царице-самозванке.
Тия медленно обвела глазами собравшихся, задержалась на суровых лицах, потом опустила голову, будто собираясь с мыслями. А когда подняла — в её взгляде была уже не покорность, а холодная расчётливость.
— Не верите, — тихо сказала она. — Я бы тоже не поверила. — Она сделала паузу и добавила твёрже: — Но я могу доказать обратное. У меня есть кое-что, чего нет ни у кого из вас. То, что вы не сможете получить без меня.
— И что же? — Ахтой подался вперёд.
— Личная печать начальника дворцовой стражи. — Она выдержала паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. — Та, что открывает любые двери в покои царицы, в сокровищницу, в тайные комнаты для совещаний. Я знаю, где она хранится и как её достать.
Высокий командир фыркнул:
— Печать? Зачем она нам? Мы войдём во дворец и без печати, на плечах наших воинов.
— А ещё, — продолжала Тия, не обращая на него внимания, глядя прямо в глаза Ахтою, — у меня есть доступ к секретным свиткам Хатшепсут и Сенмута. В них много интересного. О планах на будущее, о переговорах с чужеземцами, о распределении сил. И о вас, великий Ахтой, там тоже есть строки. Хотите знать, что пишет царица о самом опасном человеке в Египте?
По залу прокатился ропот. Ахтой сжал подлокотники кресла, но лицо его осталось непроницаемым.
— И ты готова отдать нам это?
— Я готова доказать свою преданность, — твёрдо ответила Тия. — А печать, как вы верно заметили, откроет любые двери. Если вы возьмёте дворец силой, вас встретят копья. Если я войду первой с печатью Хори — меня пропустят. Я смогу вывести стражу, открыть ворота, обезвредить охрану царицы. Или вы предпочитаете штурм, где каждый второй ваш воин умрёт?
Военные загудели, переглядываясь. Высокий командир недовольно поджал губы, но промолчал. Ахтой смотрел на Тию долгим, тяжёлым взглядом, словно взвешивая каждое её слово.
— Допустим, — наконец произнёс он. — Допустим, ты не врёшь. Но если это ловушка, ты знаешь цену.
— Знаю, — спокойно ответила Тия. — Мой отец живёт в Фивах, и вы знаете где. Я не настолько глупа, чтобы рисковать его жизнью. И своей.
Ахтой медленно кивнул, потом обвёл взглядом собравшихся:
— Убедил тебя её довод, Рамос? — обратился он к высокому командиру. Тот нехотя кивнул.
— Хорошо, — Ахтой снова повернулся к Тии. — Тогда слушай.
Тия медленно набрала полные легкие воздуха.
Он поднялся с кресла, подошёл к ней почти вплотную. От него пахло кожей, потом от него исходила воинская сила, которую не смыть никакими благовониями.
— Через несколько дней жрецы Хепи собираются выступить с «разоблачением». Они хотят обвинить нас, военных, в заговоре. У них будут поддельные документы, подкупленные свидетели. Они надеются, что царица испугается и отдаст приказ об аресте наших людей. — Он усмехнулся, жёстко, без тени веселья. — Но мы ударим первыми. В ту же ночь, когда они начнут своё представление в храме.
Тия слушала, затаив дыхание.
— Нам нужно, чтобы царица поверила: мятеж начнётся через три дня после этого. Чтобы она отвела войска от дворца, ослабила охрану, перебросила их к южным воротам. Ты передашь ей наши «планы». Скажешь, что подслушала разговор военных в порту, что мы готовим удар с юга. Она поверит тебе. Ты — её доверенное лицо, её маленькая змея.
— А когда она перебросит войска… — подхватил начальник колесничих, выступая вперёд, — мы ударим с севера, от реки. Дворцовая стража не справится с нашими ветеранами. У нас три сотни отборных воинов, закалённых в боях с гиксосами.
— Три сотни? — переспросил кто-то из глубины зала.
— Триста, — подтвердил Ахтой. — И ещё сотня нубийских наёмников, которые пойдут за золотом. Этого хватит, чтобы взять дворец за час, если основные силы будут отвлечены.
Тия слушала, и внутри неё рос холодный восторг, смешанный с ужасом. Они, обсуждая планы между собой, выкладывали ей всё — численность, направление удара, время. Они были уверены в своей силе, в своей правоте, в том, что загнанная в угол девчонка не посмеет их предать. Слишком долго они воевали с врагами внешними, забыв, что самый опасный враг может быть внутри.
— Я сделаю, — сказала она тихо, но твёрдо. — Но… мне нужно знать точный день. Когда именно? Где вы будете ждать сигнала?
Ахтой усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.
— Умная девочка. Всему своё время. Сначала ты выполнишь свою часть. Передашь ложный план, принесёшь печать. Убедишься, что войска ушли. А когда луна взойдёт в назначенную ночь, мы начнём. Если всё получится — ты получишь свободу и кошель золота, которого хватит до конца жизни. Если обманешь… — он сделал паузу, и в этой паузе повисла смерть, — твой отец умрёт медленно, у тебя на глазах. Мы приведём его сюда и будем резать по кускам, пока ты не скажешь правду. А потом убьём тебя. Но тебе будет ещё больнее. Поняла?
— Да, господин.
Она склонила голову, внутренне торжествуя. Они сами подписали себе приговор. Её игра сработала лучше, чем она смела надеяться.
— Отведите её обратно, — приказал Ахтой охране. — Мы подготовим письмо, которое она отнесёт во дворец. И проследите, чтобы никто с ней не разговаривал.
Тие снова завязали глаза, но руки связывать не стали. Её повели по тем же коридорам и снова спустили в темницу. Когда мешок сняли, и решётка захлопнулась над головой, она рухнула на солому и рассмеялась — беззвучно, в кулак, радуясь и торжествуя.
На выступе стены её ждала фигурка змеи. Два глаза — добрый и злой — смотрели на неё в полумраке, отсвечивая влажной глиной. Тия взяла её в руки, погладила пальцем по гладкой спинке.
— Скоро, — прошептала она змее, — Скоро мы покажем им, кто здесь настоящая змея, а кто — добыча.
Она легла на спину, глядя на решётку, за которой была свобода. Голод вернулся, но теперь он был не важен. Важно было только одно: дождаться рассвета, сыграть свою роль до конца и нанести удар. Всё, что она узнала — триста воинов, удар с севера, точная ночь, — нужно срочно передать Хори. Завтра она всё сделает.
Она закрыла глаза, восстанавливая в памяти каждую деталь зала, каждое лицо, каждое слово. Змея в её руках была тёплой, почти живой.
— Один глаз видит свет, — прошептала она, засыпая. — Другой — тьму. А я вижу всё.
И тьма подземелья приняла её, укрыла, как мать укрывает дитя перед самой важной битвой в его жизни.
Она была готова. Змея в норе знала, когда выползать на охоту.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Игра с огнём
Утро встретило Тию грубым толчком в плечо. Над ней стоял Ипи, один из братьев-охранников, с лицом, выражавшим смесь подозрительности и скуки.
— Вставай. Сегодня идёшь за печатью. Мы с братом проводим тебя до дворца и обратно. Но учти, — он наклонился ближе, дохнув на нее чесноком, — дёрнешься — прирежем на месте. Поняла?
