Не мерный шаг стражи, а мягкий, крадущийся шорох сандалий по плитам. Она свернула не в свою сторону, а к шумным покоям прачек, потерялась в облаках пара и выстиранного льна. Но на следующее утро на пороге её комнаты лежала дохлая мышь с переломанной шеей. Язык угрозы был понятен.
Страх сковал ее, как ледяная вода. Она была одна, чужая, чересчур заметная из-за своих рыжих волос. И тогда, движимая инстинктом загнанного зверька, она совершила отчаянный поступок. В разгар дня, когда Хатшепсут принимала доклад от казначея, Тия, дрожа всем телом, проскользнула за портьеру и упала ниц прямо у ног царицы, пролив кувшин с розовой водой.
Гул в зале смолк. Казначей осекся. Тия чувствовала на себе тяжелые взгляды стражей, готовых схватить наглую служанку.
— Встань, — голос Хатшепсут был ледяным. — Объясни этот беспорядок.
Тия подняла голову. Она не смотрела на других, только на царицу. И прошептала так тихо, что услышала только та, кому эти слова предназначались:
— Повелительница… я видела узор овна с пустотой внутри. Топор Сутеха на шее медайя. И тень у покоев фараона. Узор… он ведет к яме. И я следую за ним.
Лицо Хатшепсут не дрогнуло. Лишь веки чуть прикрыли темные глаза на мгновение. Она повернулась к казначею.
— Мы закончили. Выйдите все.
Когда зал опустел, она не стала поднимать Тию. Она обошла ее кругом, как когда-то рассматривала фигурку.
— Ты говоришь о заговоре. Доказательства?
— Нет доказательств. Есть… форма. Как в дереве. Она складывается, — выдохнула Тия.
— И кто, по твоей «форме», в центре узора?
— Тот, кому выгодна слабость фараона и… ваша гибель, — рискнула Тия.
Хатшепсут медленно кивнула. Она знала, о ком речь. Верховный жрец Амона. Старец с лицом сухого пергамента и глазами молодого крокодила.
— Ты боишься?
— До смерти, — честно призналась Тия.
— Хорошо. Страх сделает тебя осторожной. Ты хочешь служить? Не глиной и деревом, а глазами и ушами?
— Я хочу… выжить. И чтобы выжил отец. А служить я умею только тем, что вижу.
— Тогда вот твое первое задание, — Хатшепсут подошла к столу, окунула кисть в чернила и быстрыми штрихами начертала на обрывке папируса знак плывущей рыбы. — Сегодня, после захода Ра, к южным воротам придет человек. У него будет такой знак на правом наплечнике. Ты проследишь, куда он пойдет после передачи посылки стражнику. Узнай, чей это дом. Смотри, не попадись. – Царица поднесла папирус к огню лампады. Кусочек со странным знаком быстро превратился в пепел.
Тия почувствовала, как её судьба теперь привязана к воле этой совсем еще молодой женщины на троне. Как удивительная сила воли царицы, ее сверхъестественная жажда власти распространяется на всё и всех, кто её окружает.
Ночь выдалась безлунной и прохладной. Укутавшись в темную накидку, Тия спряталась в тени колоннады рядом с дворцом. Ей не пришлось долго ждать. Совсем скоро она увидела, как высокий мужчина с рыбой на наплечнике передал одному из стражников небольшой мешочек (не звенел, значит — не монеты, а, возможно, самоцветы или печати). Сразу после передачи высокий быстрым шагом направился к казармам нубийских наемников.
Тия, как кошка, скользила за ним, запоминая каждый поворот. Мужчина вошел в одну из дверей казармы, откуда тут же донесся смех и звон кубков. Девочка, прижавшись к стене, замерла. И тогда дверь снова открылась. На порог вышел не связной, а сам капитан нубийской стражи, могучий воин по имени Кадеш. Он потянул носом воздух, как зверь, и его взгляд, острый и пронзительный, устремился прямо в её сторону.
— Кто там? — прозвучал его низкий голос, и в нем не было вопроса, а была уверенность, что кто-то есть.
Тия не стала проверять. Она рванула с места, как заяц, услышавший лай псов. Она мчалась по темным коридорам, не разбирая пути, лишь бы подальше от того места. Сердце стучало в висках.
Тия была почти у своей двери, когда из ниши выступила тень. Сильная рука схватила ее за плечо и резко развернула. Медные густые волосы Тии выскользнули из-под платка и рассыпались по плечам. Напавший египтянин был мускулистый, с невероятно худым лицом и холодными глазами. В его другой руке блеснуло лезвие.
— Слишком любопытная птичка, — прошипел он.
Инстинкт и навыки резьбы по твердому дереву сжали ее руку в кулак. Она не стала бить — просто ткнула. Тем самым острым резцом-хетепом, который всегда носила с собой. Острие вошло в мягкую ткань предплечья мужчины. Он ахнул от неожиданной боли и ослабил хватку. Тия вырвалась, влетела в свою каморку и заперла засов.
Она сидела на полу своей комнатки, обняв колени, вся дрожа. На полу у порога, где она уронила свою накидку, лежал обрывок чужого папируса. И рядом — не её резец, а чужой кинжал с рукоятью из черного обсидиана, выпавший из рук нападавшего.
Тия подняла клинок. На лезвии у основания был выгравирован крошечный, почти невидимый знак: крылатый диск — символ не просто солнца, но личной защиты фараона.
Кинжал принадлежал не жрецу. Не нубийцу. Он принадлежал кому-то из очень близкого окружения Тутмоса II. Или тому, кто хотел, чтобы все так подумали.
Тия поняла главное: она кому-то очень сильно мешает. Теперь её единственной защитой были события, свидетельницей которых она стала, и женщина на троне, которой эта правда была нужна.
На рассвете она должна будет принести Хатшепсут не только вести, но и этот кинжал. И этот отчет станет первым шагом в настоящую жизнь, где её резцу постоянно придется сталкиваться не с деревом или камнем, а с плотью и кровью. Главное, дожить до рассвета.
Ночь не принесла Тие сна. Она то сидела на циновке, то пыталась уснуть на своей кровати, укутавшись накидкой, но то и дело взгляд останавливался на двух предметах, лежавших на полу. Справа лежал её собственный хетеп, на острие которого засохла бурая капля чужой крови. Слева — чужой кинжал с черной рукоятью, холодный и тяжелый. Знак крылатого диска на его лезвии теперь казался ей не загадкой, а угрозой.
Она мысленно повторяла всё, что видела и слышала, боясь, что страх сотрёт детали, как ветер стирает следы на песке: звон кубков из казармы нубийцев, профиль Кадеша в дверном проёме, шипение нападавшего: «Слишком любопытная птичка». Она и была этой маленькой, яркой, чужой в каменной клетке дворца птичкой. И на неё уже открыли охоту.
Когда первые лучи солнца Ра позолотили верхушки пилонов, она завернула кинжал в тряпицу, спрятала на боку под платьем и, глубоко вдохнув, вышла из комнаты. Ей предстояло пройти через длинный узкий коридор, ведущий из покоев прислуги через несколько более широких и светлых помещений для знатных гостей в покои хозяев дворца.
Девочке казалось, что дворец сегодня проснулся иным — не величавым, а настороженным. Она шла довольно быстро, семеня бесшумным шагом и не склоняя головы. Взгляды стражей, обычно скользящие мимо, теперь будто задерживались на её рыжих волосах на мгновение дольше. Служанки, несшие корзины с бельём и продуктами, замолкали, когда она проходила. Весть о ночной погоне, словно запах дыма, уже разошлась по служебным коридорам. Тия шла, выпрямив спину, как учил отец: «Если боишься — не сутулься. Страх сжимает, а сила распрямляет».
Стражник провел Тию в покои Хатшепсут. Царица ожидала не в парадном зале, а в маленьком, утреннем кабинете. Она стояла у узкого окна, глядя, как солнце заливает светом гигантские статуи её отца, Тутмоса I. На ней не было диадемы, только простое льняное платье без рукавов, и в этой аскетичности была та же сила, что и в отцовских изваяниях.
— Ну? Тебе не было назначено, — обернулась она, не тратя слов на приветствие. Её глаза, казалось, уже прочитали на лице Тии всю прошедшую ночь.
Тия развернула тряпицу и положила кинжал на низкий столик из слоновой кости. Лезвие звякнуло о поверхность.
— Он был у того, кто напал, – молвила она, — Со знаком крылатого диска.
Хатшепсут не протянула руки к оружию. Она лишь склонила голову, изучая его, как когда-то изучала её фигурки.
— Продолжай.
И Тия начала рассказывать. Голос сначала дрожал, но по мере того, как она вспоминала детали, и тяжесть мешочка в руках связного, и топор Сутеха на шее нубийца, и фразу сирийского повара о «медном звоне», он крепчал. Тия не давала оценок, не строила догадок. Она просто приводила факты, представляя события ночи как затейливый узор из разноцветных камешков. Без приукрашиваний и переходов на второстепенные детали. Завершила она рассказом о Кадеше, нубийском капитане, чей нюх учуял её в темноте.
— Он не просто стражник, — выдохнула Тия. — Он колдун, и он ждал. Как охотник у водопоя.
Хатшепсут медленно прошлась по комнате. Её лицо было спокойным, но в уголках губ играла тонкая, напряжённая усмешка.
— Ты все сделала правильно. Но ошиблась лишь в одном, девочка. Это не один узор. Их два. Один грубый, из нубийской стали и гиксосского золота. Другой… изящный, отточенный, как этот кинжал. И второй — опаснее.
Она остановилась перед Тией.
— Крылатый диск. Его мог носить любой из царской охраны. Или… тот, кто хочет, чтобы мы подумали на охрану. Чтобы раскол пошёл между мной и теми, кто должен защищать трон моего мужа.
Тия поняла, как много она не понимает. Она видела форму, но не глубину. Хатшепсут видела слои, как видит мастер отмечает круги древесины.
— Что мне делать, Великая?
— Главное, что ты уже сделала, осталась живой. А ещё принесла вести, — ответила царица. Её взгляд упал на засохшую кровь на резце Тии. — Ты смогла постоять за себя. Не многие девочки в твоём возрасте могут этим похвастаться. Но теперь ты должна стать ещё менее заметной. И ещё более зрячей.
Она подошла к ларцу и достала оттуда небольшую фаянсовую подвеску в виде уха.
— Это символ божества, слышащего молитвы. Носи его. Для всех ты — моя новая любимица, девочка-талисман, которой царица благоволит за искусные руки. Так должны думать все вокруг. А твои же глаза и уши должны быть открыты. Наблюдай, кто слишком часто смотрит на этот амулет. Кто пытается тебя одарить, подкупить, задобрить. Кто спрашивает тебя о моём настроении, о том, какие папирусы я читаю.
Царица положила прохладную подвеску в ладонь Тии.
— А насчет кинжала… мы ответим. Но ты должна быть начеку. Испытывать судьбу и милость богов не стоит.
Она позвала старшего слугу и что-то быстро прошептала ему на ухо. Тот, кивнув, взял кинжал и бесшумно удалился.
— Тебе надо отдохнуть, — сказала Хатшепсут Тии, – её голос впервые прозвучал властно, — Иди и сделай вид, что ничего не произошло. Займись статуэтками. Вырежи что-нибудь… безобидное. Цветок. Птицу. Пусть все видят тебя за работой. Кстати, где тот камень, который я тебе подарила?
— Скоро я верну его вам, царица, – Тия вышла, сжимая в потной ладони фаянсовое ухо. Она обиженно чувствовала себя не шпионкой, а приманкой. Яркой, рыжей приманкой, которую выбросили в мутные воды дворцового пруда, чтобы посмотреть, какая хищная рыба клюнет первой.
Весь день она старалась следовать приказу. Сидела в своей комнате возле окна, обрабатывала заготовку из акации, пытаясь вырезать лотос. Мысли путались, получалось все из рук вон плохо. Пальцы помнили совсем другое, например, форму кинжала и жесткость удара. И глаза, против её воли, продолжали видеть бледное лицо из темноты. Теперь она замечала, как взгляд верховного жреца Амона, проходящего по галерее, на миг задержался на её новом амулете-ухе. Как один из писцов Танефера «случайно» обронил рядом с ней свиток, испещрённый странными, не похожими на египетские, знаками. Как нубиец Кадеш, стоявший на посту, проводил её долгим, неотрывным взглядом, в котором не было злобы. Было любопытство хищника к диковинной добыче.
К вечеру по дворцу пополз слух. Будто в покоях самого фараона Тутмоса II была совершена кража, там пропал заговоренный перстень. И будто бы этим же вечером стража, обыскивая дворец, нашла его… в сундуке младшего жреца из храма Амона, того самого, что слишком долго задерживался у покоев фараона.
Тия теперь понимала, что это была изящная, мало прикрытая месть Хатшепсут. Не прямое обвинение в покушении, а мелкая, унизительная кража, бросающая тень на весь жреческий клан. И ясно дающая понять: «Я вижу ваши шаги. И могу наступить вам на пятки».
Тия начала понимать правила игры. Здесь не рубят с плеча. Здесь подрезают сухожилия, чтобы враг споткнулся и упал сам.
Лёжа в темноте, она прикасалась пальцами к резцу под подушкой и к холодному фаянсу амулета на груди. Она была уже не просто девочкой из Шет-ит. Она стала глазами и ушами Хатшепсут. И первый урок, который она выучила сегодня, был таким: во дворце и при дворе фараона можно выжить, только если видишь не только движения людей, не просто слышишь их слова, а чувствуешь их желания, угадываешь их мысли. Важно еще, чтобы у тебя хватало смелости быть живой деталью в сложной, смертельно опасной интриге.
Слух о найденном перстне стал каплей яда в медовом сосуде придворного спокойствия. Никаких открытых обвинений не последовало, но младшего жреца Амона «отправили для очищения» в отдалённый храм в пустыне, где он неожиданно умер от лихорадки. Это был пробный удар Хатшепсут, он не был жестоким, но неожиданно болезненным, показывающим жречеству, что её рука может достать даже в святая святых.
Для Тии эти несколько недель стали временем странной двойной жизни. Снаружи она была «маленькой Уджат» — так её теперь называли в покоях служанок, по имени божественного уха-амулета, который она теперь носила. Царица публично одаривала её ласковыми взглядами, позволяла сидеть у своих ног во время чтения молитв, и даже подарила ей тонкий браслет из синего фаянса. Это была часть легенды: юная, невинная служанка, чей талант радует сердце Великой Супруги.
Но по ночам, в свете единственной масляной лампы, Тия записывала на обрывках глиняных черепков всё, что её «новые» глаза и уши улавливали за целый день. Во-первых, статуэтка для генерала Нехси — лев с поднятой лапой. Но в лапе — не шар, а выемка. Подходит для… подачи тайного знака? Во-вторых, писец Танефер несколько раз спросил о здоровье фараона. Слишком часто. Слишком мягким голосом. Глаза при этом смотрели не на меня, а на двери в покои Хатшепсут. В-третьих, нубиец Кадеш сегодня не смотрел. Игнорировал. Но когда я проходила, его рука непроизвольно легла на рукоять меча. Привычка к опасности? Или знак, что я ею стала?
Она училась читать паузы между словами, чувствовать дрожь в руках, подающих чашу, излишнюю старательность тех, кто хочет казаться милым. Это была резьба по живому, не по дереву, и каждый штрих отзывался странной догадкой.
Перелом наступил, когда к ней «по-дружески» заглянула старшая служанка из покоев царицы-матери Яхмос, вдовы Тутмоса I и матери Хатшепсут. Женщина принесла «угощение для талантливой девочки» — сладкие финики в меду. И между делом обронила:
— Старая госпожа моя так тоскует по внукам… Сын-то её, наш Повелитель Двух Земель, слаб здоровьем. А дочь… — она многозначительно вздохнула, — дочь вся в государственных заботах. Хоть бы маленькая радость в покоях появилась, дитя чьё… Ходят слухи, будто сам Амон-Ра благословил одно из скромных семейств на рождение особого чада… может, с необычными знаками? Например, с волосами цвета рассвета…
Тия застыла, глядя на служанку.
Страх сковал ее, как ледяная вода. Она была одна, чужая, чересчур заметная из-за своих рыжих волос. И тогда, движимая инстинктом загнанного зверька, она совершила отчаянный поступок. В разгар дня, когда Хатшепсут принимала доклад от казначея, Тия, дрожа всем телом, проскользнула за портьеру и упала ниц прямо у ног царицы, пролив кувшин с розовой водой.
Гул в зале смолк. Казначей осекся. Тия чувствовала на себе тяжелые взгляды стражей, готовых схватить наглую служанку.
— Встань, — голос Хатшепсут был ледяным. — Объясни этот беспорядок.
Тия подняла голову. Она не смотрела на других, только на царицу. И прошептала так тихо, что услышала только та, кому эти слова предназначались:
— Повелительница… я видела узор овна с пустотой внутри. Топор Сутеха на шее медайя. И тень у покоев фараона. Узор… он ведет к яме. И я следую за ним.
Лицо Хатшепсут не дрогнуло. Лишь веки чуть прикрыли темные глаза на мгновение. Она повернулась к казначею.
— Мы закончили. Выйдите все.
Когда зал опустел, она не стала поднимать Тию. Она обошла ее кругом, как когда-то рассматривала фигурку.
— Ты говоришь о заговоре. Доказательства?
— Нет доказательств. Есть… форма. Как в дереве. Она складывается, — выдохнула Тия.
— И кто, по твоей «форме», в центре узора?
— Тот, кому выгодна слабость фараона и… ваша гибель, — рискнула Тия.
Хатшепсут медленно кивнула. Она знала, о ком речь. Верховный жрец Амона. Старец с лицом сухого пергамента и глазами молодого крокодила.
— Ты боишься?
— До смерти, — честно призналась Тия.
— Хорошо. Страх сделает тебя осторожной. Ты хочешь служить? Не глиной и деревом, а глазами и ушами?
— Я хочу… выжить. И чтобы выжил отец. А служить я умею только тем, что вижу.
— Тогда вот твое первое задание, — Хатшепсут подошла к столу, окунула кисть в чернила и быстрыми штрихами начертала на обрывке папируса знак плывущей рыбы. — Сегодня, после захода Ра, к южным воротам придет человек. У него будет такой знак на правом наплечнике. Ты проследишь, куда он пойдет после передачи посылки стражнику. Узнай, чей это дом. Смотри, не попадись. – Царица поднесла папирус к огню лампады. Кусочек со странным знаком быстро превратился в пепел.
Тия почувствовала, как её судьба теперь привязана к воле этой совсем еще молодой женщины на троне. Как удивительная сила воли царицы, ее сверхъестественная жажда власти распространяется на всё и всех, кто её окружает.
***
Ночь выдалась безлунной и прохладной. Укутавшись в темную накидку, Тия спряталась в тени колоннады рядом с дворцом. Ей не пришлось долго ждать. Совсем скоро она увидела, как высокий мужчина с рыбой на наплечнике передал одному из стражников небольшой мешочек (не звенел, значит — не монеты, а, возможно, самоцветы или печати). Сразу после передачи высокий быстрым шагом направился к казармам нубийских наемников.
Тия, как кошка, скользила за ним, запоминая каждый поворот. Мужчина вошел в одну из дверей казармы, откуда тут же донесся смех и звон кубков. Девочка, прижавшись к стене, замерла. И тогда дверь снова открылась. На порог вышел не связной, а сам капитан нубийской стражи, могучий воин по имени Кадеш. Он потянул носом воздух, как зверь, и его взгляд, острый и пронзительный, устремился прямо в её сторону.
— Кто там? — прозвучал его низкий голос, и в нем не было вопроса, а была уверенность, что кто-то есть.
Тия не стала проверять. Она рванула с места, как заяц, услышавший лай псов. Она мчалась по темным коридорам, не разбирая пути, лишь бы подальше от того места. Сердце стучало в висках.
Тия была почти у своей двери, когда из ниши выступила тень. Сильная рука схватила ее за плечо и резко развернула. Медные густые волосы Тии выскользнули из-под платка и рассыпались по плечам. Напавший египтянин был мускулистый, с невероятно худым лицом и холодными глазами. В его другой руке блеснуло лезвие.
— Слишком любопытная птичка, — прошипел он.
Инстинкт и навыки резьбы по твердому дереву сжали ее руку в кулак. Она не стала бить — просто ткнула. Тем самым острым резцом-хетепом, который всегда носила с собой. Острие вошло в мягкую ткань предплечья мужчины. Он ахнул от неожиданной боли и ослабил хватку. Тия вырвалась, влетела в свою каморку и заперла засов.
Она сидела на полу своей комнатки, обняв колени, вся дрожа. На полу у порога, где она уронила свою накидку, лежал обрывок чужого папируса. И рядом — не её резец, а чужой кинжал с рукоятью из черного обсидиана, выпавший из рук нападавшего.
Тия подняла клинок. На лезвии у основания был выгравирован крошечный, почти невидимый знак: крылатый диск — символ не просто солнца, но личной защиты фараона.
Кинжал принадлежал не жрецу. Не нубийцу. Он принадлежал кому-то из очень близкого окружения Тутмоса II. Или тому, кто хотел, чтобы все так подумали.
Тия поняла главное: она кому-то очень сильно мешает. Теперь её единственной защитой были события, свидетельницей которых она стала, и женщина на троне, которой эта правда была нужна.
На рассвете она должна будет принести Хатшепсут не только вести, но и этот кинжал. И этот отчет станет первым шагом в настоящую жизнь, где её резцу постоянно придется сталкиваться не с деревом или камнем, а с плотью и кровью. Главное, дожить до рассвета.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Доклад
Ночь не принесла Тие сна. Она то сидела на циновке, то пыталась уснуть на своей кровати, укутавшись накидкой, но то и дело взгляд останавливался на двух предметах, лежавших на полу. Справа лежал её собственный хетеп, на острие которого засохла бурая капля чужой крови. Слева — чужой кинжал с черной рукоятью, холодный и тяжелый. Знак крылатого диска на его лезвии теперь казался ей не загадкой, а угрозой.
Она мысленно повторяла всё, что видела и слышала, боясь, что страх сотрёт детали, как ветер стирает следы на песке: звон кубков из казармы нубийцев, профиль Кадеша в дверном проёме, шипение нападавшего: «Слишком любопытная птичка». Она и была этой маленькой, яркой, чужой в каменной клетке дворца птичкой. И на неё уже открыли охоту.
Когда первые лучи солнца Ра позолотили верхушки пилонов, она завернула кинжал в тряпицу, спрятала на боку под платьем и, глубоко вдохнув, вышла из комнаты. Ей предстояло пройти через длинный узкий коридор, ведущий из покоев прислуги через несколько более широких и светлых помещений для знатных гостей в покои хозяев дворца.
Девочке казалось, что дворец сегодня проснулся иным — не величавым, а настороженным. Она шла довольно быстро, семеня бесшумным шагом и не склоняя головы. Взгляды стражей, обычно скользящие мимо, теперь будто задерживались на её рыжих волосах на мгновение дольше. Служанки, несшие корзины с бельём и продуктами, замолкали, когда она проходила. Весть о ночной погоне, словно запах дыма, уже разошлась по служебным коридорам. Тия шла, выпрямив спину, как учил отец: «Если боишься — не сутулься. Страх сжимает, а сила распрямляет».
Стражник провел Тию в покои Хатшепсут. Царица ожидала не в парадном зале, а в маленьком, утреннем кабинете. Она стояла у узкого окна, глядя, как солнце заливает светом гигантские статуи её отца, Тутмоса I. На ней не было диадемы, только простое льняное платье без рукавов, и в этой аскетичности была та же сила, что и в отцовских изваяниях.
— Ну? Тебе не было назначено, — обернулась она, не тратя слов на приветствие. Её глаза, казалось, уже прочитали на лице Тии всю прошедшую ночь.
Тия развернула тряпицу и положила кинжал на низкий столик из слоновой кости. Лезвие звякнуло о поверхность.
— Он был у того, кто напал, – молвила она, — Со знаком крылатого диска.
Хатшепсут не протянула руки к оружию. Она лишь склонила голову, изучая его, как когда-то изучала её фигурки.
— Продолжай.
И Тия начала рассказывать. Голос сначала дрожал, но по мере того, как она вспоминала детали, и тяжесть мешочка в руках связного, и топор Сутеха на шее нубийца, и фразу сирийского повара о «медном звоне», он крепчал. Тия не давала оценок, не строила догадок. Она просто приводила факты, представляя события ночи как затейливый узор из разноцветных камешков. Без приукрашиваний и переходов на второстепенные детали. Завершила она рассказом о Кадеше, нубийском капитане, чей нюх учуял её в темноте.
— Он не просто стражник, — выдохнула Тия. — Он колдун, и он ждал. Как охотник у водопоя.
Хатшепсут медленно прошлась по комнате. Её лицо было спокойным, но в уголках губ играла тонкая, напряжённая усмешка.
— Ты все сделала правильно. Но ошиблась лишь в одном, девочка. Это не один узор. Их два. Один грубый, из нубийской стали и гиксосского золота. Другой… изящный, отточенный, как этот кинжал. И второй — опаснее.
Она остановилась перед Тией.
— Крылатый диск. Его мог носить любой из царской охраны. Или… тот, кто хочет, чтобы мы подумали на охрану. Чтобы раскол пошёл между мной и теми, кто должен защищать трон моего мужа.
Тия поняла, как много она не понимает. Она видела форму, но не глубину. Хатшепсут видела слои, как видит мастер отмечает круги древесины.
— Что мне делать, Великая?
— Главное, что ты уже сделала, осталась живой. А ещё принесла вести, — ответила царица. Её взгляд упал на засохшую кровь на резце Тии. — Ты смогла постоять за себя. Не многие девочки в твоём возрасте могут этим похвастаться. Но теперь ты должна стать ещё менее заметной. И ещё более зрячей.
Она подошла к ларцу и достала оттуда небольшую фаянсовую подвеску в виде уха.
— Это символ божества, слышащего молитвы. Носи его. Для всех ты — моя новая любимица, девочка-талисман, которой царица благоволит за искусные руки. Так должны думать все вокруг. А твои же глаза и уши должны быть открыты. Наблюдай, кто слишком часто смотрит на этот амулет. Кто пытается тебя одарить, подкупить, задобрить. Кто спрашивает тебя о моём настроении, о том, какие папирусы я читаю.
Царица положила прохладную подвеску в ладонь Тии.
— А насчет кинжала… мы ответим. Но ты должна быть начеку. Испытывать судьбу и милость богов не стоит.
Она позвала старшего слугу и что-то быстро прошептала ему на ухо. Тот, кивнув, взял кинжал и бесшумно удалился.
— Тебе надо отдохнуть, — сказала Хатшепсут Тии, – её голос впервые прозвучал властно, — Иди и сделай вид, что ничего не произошло. Займись статуэтками. Вырежи что-нибудь… безобидное. Цветок. Птицу. Пусть все видят тебя за работой. Кстати, где тот камень, который я тебе подарила?
— Скоро я верну его вам, царица, – Тия вышла, сжимая в потной ладони фаянсовое ухо. Она обиженно чувствовала себя не шпионкой, а приманкой. Яркой, рыжей приманкой, которую выбросили в мутные воды дворцового пруда, чтобы посмотреть, какая хищная рыба клюнет первой.
Весь день она старалась следовать приказу. Сидела в своей комнате возле окна, обрабатывала заготовку из акации, пытаясь вырезать лотос. Мысли путались, получалось все из рук вон плохо. Пальцы помнили совсем другое, например, форму кинжала и жесткость удара. И глаза, против её воли, продолжали видеть бледное лицо из темноты. Теперь она замечала, как взгляд верховного жреца Амона, проходящего по галерее, на миг задержался на её новом амулете-ухе. Как один из писцов Танефера «случайно» обронил рядом с ней свиток, испещрённый странными, не похожими на египетские, знаками. Как нубиец Кадеш, стоявший на посту, проводил её долгим, неотрывным взглядом, в котором не было злобы. Было любопытство хищника к диковинной добыче.
К вечеру по дворцу пополз слух. Будто в покоях самого фараона Тутмоса II была совершена кража, там пропал заговоренный перстень. И будто бы этим же вечером стража, обыскивая дворец, нашла его… в сундуке младшего жреца из храма Амона, того самого, что слишком долго задерживался у покоев фараона.
Тия теперь понимала, что это была изящная, мало прикрытая месть Хатшепсут. Не прямое обвинение в покушении, а мелкая, унизительная кража, бросающая тень на весь жреческий клан. И ясно дающая понять: «Я вижу ваши шаги. И могу наступить вам на пятки».
Тия начала понимать правила игры. Здесь не рубят с плеча. Здесь подрезают сухожилия, чтобы враг споткнулся и упал сам.
Лёжа в темноте, она прикасалась пальцами к резцу под подушкой и к холодному фаянсу амулета на груди. Она была уже не просто девочкой из Шет-ит. Она стала глазами и ушами Хатшепсут. И первый урок, который она выучила сегодня, был таким: во дворце и при дворе фараона можно выжить, только если видишь не только движения людей, не просто слышишь их слова, а чувствуешь их желания, угадываешь их мысли. Важно еще, чтобы у тебя хватало смелости быть живой деталью в сложной, смертельно опасной интриге.
ГЛАВА ПЯТАЯ. Глина и шёпот
Слух о найденном перстне стал каплей яда в медовом сосуде придворного спокойствия. Никаких открытых обвинений не последовало, но младшего жреца Амона «отправили для очищения» в отдалённый храм в пустыне, где он неожиданно умер от лихорадки. Это был пробный удар Хатшепсут, он не был жестоким, но неожиданно болезненным, показывающим жречеству, что её рука может достать даже в святая святых.
Для Тии эти несколько недель стали временем странной двойной жизни. Снаружи она была «маленькой Уджат» — так её теперь называли в покоях служанок, по имени божественного уха-амулета, который она теперь носила. Царица публично одаривала её ласковыми взглядами, позволяла сидеть у своих ног во время чтения молитв, и даже подарила ей тонкий браслет из синего фаянса. Это была часть легенды: юная, невинная служанка, чей талант радует сердце Великой Супруги.
Но по ночам, в свете единственной масляной лампы, Тия записывала на обрывках глиняных черепков всё, что её «новые» глаза и уши улавливали за целый день. Во-первых, статуэтка для генерала Нехси — лев с поднятой лапой. Но в лапе — не шар, а выемка. Подходит для… подачи тайного знака? Во-вторых, писец Танефер несколько раз спросил о здоровье фараона. Слишком часто. Слишком мягким голосом. Глаза при этом смотрели не на меня, а на двери в покои Хатшепсут. В-третьих, нубиец Кадеш сегодня не смотрел. Игнорировал. Но когда я проходила, его рука непроизвольно легла на рукоять меча. Привычка к опасности? Или знак, что я ею стала?
Она училась читать паузы между словами, чувствовать дрожь в руках, подающих чашу, излишнюю старательность тех, кто хочет казаться милым. Это была резьба по живому, не по дереву, и каждый штрих отзывался странной догадкой.
Перелом наступил, когда к ней «по-дружески» заглянула старшая служанка из покоев царицы-матери Яхмос, вдовы Тутмоса I и матери Хатшепсут. Женщина принесла «угощение для талантливой девочки» — сладкие финики в меду. И между делом обронила:
— Старая госпожа моя так тоскует по внукам… Сын-то её, наш Повелитель Двух Земель, слаб здоровьем. А дочь… — она многозначительно вздохнула, — дочь вся в государственных заботах. Хоть бы маленькая радость в покоях появилась, дитя чьё… Ходят слухи, будто сам Амон-Ра благословил одно из скромных семейств на рождение особого чада… может, с необычными знаками? Например, с волосами цвета рассвета…
Тия застыла, глядя на служанку.
