Я эту ночь провел с еврейкою ужасной;
Как возле трупа труп, мы распростерлись с ней…
Да! Ему это и нужно! Бесстрастие, равнодушие, женщина без желаний. Ему кажется, что фригидность ее возвышает. Он рассуждает как африканцы, практикующие женское обрезание и удаляющие девочке клитор и половые губы — чтобы половое влечение не унижало ее. Его бы полностью устроила такая черная африканка.
На пике экстаза в чрево публичной девки бьет горячая струя спермы. Впрочем, какой экстаз! Лицо человека во время оргазма отвратительно (тем более лицо женщины), — распад, а не экстаз, падение, а не воспарение. Да и любовь — только преступление, для которого необходим сообщник.
Он ложится рядом, кажется, он почти влюблен. Это тоже оригинально — сделать проститутку дамой сердца. В этом есть особая святость, особое величие. И величие, и святость — для самого себя, зачем ему другие оценщики?
Дамой сердца я выбрал не светскую львицу,
А влюбился в одну потаскушку-девицу.
От насмешливых взглядов и шуток вдали
Ее прелести лишь для меня расцвели…
После этого визита Шарлю понадобился врач. В возрасте восемнадцати лет будущий поэт заразился гонореей.
Бодлер был не в обиде на Косенькую за то, что она его заразила. Он продолжал посещать Сару и вспоминал ее в стихах, пока его мыслями не овладела другая — «черная Венера», мулатка по имени Жанна Дюваль.
Но встреча с ней еще впереди. Родители не вынесли и двух лет пребывания Шарля в студентах. Они возмутились его разгульной жизнью, непомерным мотовством и полным небрежением к занятиям юриспруденцией. Лекарство нашли оригинальное и такое, которое восхитило бы девять из десяти начинающих литераторов — отправили в путешествие в Индию, надеясь уберечь от «скользкой мостовой Парижа». С его выбором уже смирились. Ладно, пусть будет поэтом, но «черпает вдохновение из источников более возвышенных, чем дно Парижа».
Но не таким было вдохновение Бодлера, чтобы питаться возвышенными источниками. До Индии он не доехал, вернувшись с полдороги, и привез из путешествия только сонет-посвящение жене плантатора Отара Брагара и стихотворение «Альбатрос», которое потом войдет в сборник «Цветы зла».
Во время плаванья, когда толпе матросов
Случается поймать над бездною морей
Огромных белых птиц, могучих альбатросов,
Беспечных спутников отважных кораблей, —
На доски их кладут: и вот, изнемогая,
Труслив и неуклюж, как два больших весла,
Влачит недавний царь заоблачного края
По грязной палубе два трепетных крыла .
Превосходно, но мало. Экзотика не трогала Шарля, новые впечатления раздражали, поездка казалась бесцельной и малоинтересной. Для вдохновения были нужны «скользкие мостовые Парижа», парижская атмосфера и парижское дно.
По приезде Шарль вступил в права наследства, и почувствовал себя богатым человекам: оно составляло немногим меньше ста тысяч франков, которые он начал с упоением мотать на девок, портного, безделушки и еще бог знает на что, но с невероятной скоростью. Примерно через полтора года родственники с ужасом обнаружили, что от денег осталась едва половина.
Было решено учредить опекунский совет, чтобы уберечь Шарля от чудовищной расточительности. В суд подала его мать Каролина, что было расценено Шарлем как очередное «предательство», первым было ее замужество после смерти отца. Суд принял решение единогласно. С двадцати трех лет и до конца жизни Бодлер не имел права распоряжаться собственным наследством, и постоянно клянчил деньги у матери и главы опекунского совета нотариуса Анселя.
И тогда он встретил свою «африканку».
Жанна Дюваль — статистка одного из парижских театров, она же — Жанна Лёмер. Рослая мулатка с «эбеновой» кожей, пухлыми губами, тяжелыми бедрами и смутными представлениями о морали. Экзотическая подруга, которая позволит выделиться из толпы и не мучиться угрызениями совести оттого, что он «оскверняет» ее в постели. Она женщина-демон. Что ее может осквернить?
Соблазнительна, волосы пахнут гаитянскими ночами, двигается, как дикая кошка, кожа — темный шелк. И она умеет играть равнодушие — сидит на постели и презрительно смотрит на него. То, что тебе от меня нужно, — нужно только тебе.
Денди, он ненавидит естественность, фетишист он заставляет Жанну одеваться перед сексом. Он обнимает ее за затянутые тканью плечи и пробирается через лабиринт юбок к тому цветку, который ему угодно считать темным и грешным, цветком зла. Юбки обволакивают его, принимая в свои сети, а горячая и влажная цель почти не видна, а значит, можно вообразить что угодно, например, как он насилует коченеющее тело убитой им негритянки. Как холодеет и сжимается лоно, обнимающее член.
Странно он описывает любовь к этой южной женщине:
И в атаку бросаюсь я, жаден и груб,
Как ватага червей на бесчувственный труп.
О жестокая тварь! Красотою твоей
Я пленяюсь тем больше, чем ты холодней!
Еще один труп в его постели, еще одна холодная женщина.
Количество упоминаний могил, могильных червей, похоронных дрог, склепов, гниющей плоти, трупов и гробов в «Цветах зла» поражает воображение. Выбирая между эросом и танатосом, Бодлер отдавал несомненное предпочтение танатосу.
Жанна не была его единственной женщиной, он по-прежнему посещал веселые кварталы. И бог смерти снова победил — Шарль подхватил сифилис. Говорят, нарочно. Эта профессиональная болезнь декадентствующей богемы, которой умудрился заразиться даже не слишком любивший бордели молодой Оскар Уайлд, наиболее заразна на первой стадии, когда симптомы хорошо видны — это красные язвочки на губах, гениталиях и на груди. Знал ли об этом наш юный денди?
«Счастлив, как школьник, впервые подцепивший сифилис», — потом напишет он в дневнике.
Шарль создавал свою жизнь, как художественное произведение, столь же трагичное, как и его стихи. Болезнь придала его облику очарование увядания, туманную прелесть ранней осени, бледность и утонченность, отпечаток смерти. Он не представлял красоты, не «пронизанной горем», наконец-то став красивым в собственных глазах.
Долги Шарля неумолимо росли, сожительство с вульгарной и агрессивной уличной девкой Жанной, с которой не было и не могло быть никакой духовной близости, трудно было назвать счастьем, а литературная слава существовала где-то сама по себе, лаская более трудолюбивых и целеустремленных юнцов вроде Теодора де Банвиля.
В июне 1845 года Шарль решил покончить с собой. Его намерения вряд ли были вполне серьезными, скорее корыстными — разжалобить родственников и слишком прижимистого нотариуса Анселя.
Но демонстративное самоубийство — весьма рискованно. По статистике пятая часть завершенных суицидов — это демонстративные мероприятия, закончившиеся летальным исходом по неосторожности самоубийцы: дозу не рассчитал, стул опрокинулся, на подоконнике поскользнулся, рука сорвалась, откачать не успели. Впрочем, Шарль избрал способ, который трудно осуществить даже при наличии очень серьезных намерений и анатомических знаний.
30 июня. Бодлер пишет письмо мэтру Анселю: «Когда мадемуазель Жанна Лёмер передаст Вам это письмо, я буду уже мёртв. Она этого не знает… Я убиваю себя, потому что не могу больше жить, потому что устал и засыпать и пробуждаться, устал безмерно. Я ухожу из жизни, потому что никому не нужен и опасен для самого себя. Я ухожу, потому что считаю себя бессмертным и потому, что надеюсь… Я завещаю госпоже Лёмер все, что имею, в том числе мебель и мой портрет, ибо она — единственный человек с которым душа моя отдыхала… Только в ней я нашел покой… Жанна Лёмер — единственная женщина, которую я любил, и у нее нет ничего».
Шарль запечатывает письмо и отдает Жанне. Они в кабаре на улице Ришелье. Зал полон народа, играет музыка, на сцене танцуют канкан, сверкают из-под пышных юбок изящные ножки, пахнет вином и табаком.
Шарль выхватывает нож и наносит себе удар в грудь.
Способ, конечно, романтичный — заколоться кинжалом, как древнеримский герой. И весьма любимый писателями, видимо, из-за красоты и трудности осуществления. Много позже подобную рану нанесет себе юный Максим Горький, правда, воспользовавшись огнестрельным оружием, что несколько опаснее.
С ножом сложнее. Для того чтобы попасть в сердце надо, как минимум, знать, где оно находится, уметь обращаться с холодным оружием, иметь тренированные руки воина и выдержку римского солдата. Иначе инстинкт самосохранения удержит руку и не даст нанести удар нужной силы, даже если это будет настоящий кинжал, а не перочинный нож, как у Бодлера. Заколоться кинжалом для мирного поэта не легче, чем европейцу сделать себе сэппуку.
Шарль потерял сознание.
Жанна Дюваль попросила перенести раненого к себе. Рана оказалась просто смешной, подоспевший врач рекомендовал больному полный покой и объявил, что его жизни ничего не угрожает.
Жанна окинула любовника презрительным взглядом и ушла, заперев дверь. Шарль, было, оделся, чтобы пойти навестить мать, но обнаружил, что заперт, и принялся писать ей письмо. Мать тут же прибежала к нему, забыв об отвратительной мулатке.
«Самоубийство» все же дало некоторый результат — мать уговорила отчима приютить Шарля в их апартаментах на Вандомской площади. Но поэт долго не выдержал, и вскоре уже жил в гостиницах или снимал меблированные комнаты, изменяя с танцовщицами из труппы «Мабиль» своей «единственной любимой женщине» Жанне.
И посещал вечеринки у художника Буассара и его любовницы Марикс.
Развлечения в этом салоне были весьма экстравагантны: оргии и гашиш. Зато здесь собирался весь цвет парижской богемы: от Теофиля Готье до Бальзака. Последний, правда, так и не решился попробовать «зеленое варенье», взял чайной ложечкой шарик, величиной с орех, изучил, понюхал и вернул обратно.
Знакомство Шарля с гашишем произошло еще на заре отношений с Жанной Дюваль, и он знал, что почти сутки после употребления зелья, человек не способен ни к какой полезной деятельности, а потому держался — он сотрудничал в газете «Корсэр-Сатан», и ему было нужно ясное сознание. Настоящее увлечение наркотиками еще впереди.
1852 год. Они вместе десять лет. И Жанна все больше раздражает. Красота ушла, исчезла грация и мягкость движений. Она похудела, стала костлявой, на лице появились морщины.
Когда-то Бодлер написал похвалу женской глупости: «Глупость часто служит оправой для красоты, эта она придает глазам сумеречную прозрачность омутов и маслянистое спокойствие тропических морей. Глупость — это вечный страж красоты, она предохраняет от морщин, это божественная косметика, оберегающая наших кумиров от шрамов, которыми способность размышлять награждает нас, скверных мудрецов!»
Глупость оказалась плохим косметическим средством и худшим стражем красоты. Красота ушла, а страж остался, разжирел от безделья и затмил собой все. Шарль обнаружил, что живет с женщиной, с которой невозможно говорить ни о политике, ни об искусстве, которая не понимает его усилий и ни в чем его не поддерживает. Которая ни в малейшей степени не интересуется его занятиями и с радостью бы бросила в огонь все его рукописи, если бы это принесло больше денег, чем публикации. Которая пьет, кричит на него и считает чем-то вроде вещи. Которая изменяет ему с кем попало.
Они ссорятся даже по мелочам. Как-то Жанна вышвырнула на улицу его любимую кошку и притащила взамен собаку, которых он терпеть не может. Ссоры переходят в драки. «Я очень рад, что в доме нет никакого оружия, — признается он матери, — я думаю о тех моментах, когда мне трудно совладать с собой, а также о той ужасной ночи, когда я разбил ей голову консолью».
Наконец, он произносит приговор: «Она мешает совершенствованию моего духа». И решается расстаться с ней и выставляет за дверь. Но считает себя обязанным ее обеспечивать. Навещает и каждый раз приносит деньги. «Я дважды проел ее драгоценности и ее мебель, — вспоминал он, — заставлял ее залезать из-за меня в долги и подписывать векселя…»
Инфернальный поэт Бодлер будет обеспечивать ее до самой смерти, сам едва не умирая от голода, и на собственные деньги похоронит ее мать.
После расставания с Жанной в жизни Шарля начинается очередная любовная история. Его новая возлюбленная далеко не глупа, очаровательна и известна в литературных кругах. Это дама полусвета Аглая Сабатье, известная также как Аполлония и Президентша. Она любовница промышленника Альфреда Моссельмана. В доме 4 на улице Фрошо, оплаченном предпринимателем, у нее собирается известнейшие поэты, писатели и художники Парижа.
Видимо, впервые Шарль увидел ее изваянной в мраморе на Салоне 1847 года. Скульптура Клезенже была сделана по заказу Моссельмана, жаждавшего похвастаться очаровательной возлюбленной. Для этого сняли слепок с ее тела, соблюдая мельчайшие детали.
Обнаженная молодая женщина лежит на ковре из роз, голова запрокинута назад, глаза закрыты. На запястье — маленькая змейка, словно браслет. От ее укуса девушка потеряла сознание. Скульптура называется «Женщина, укушенная змеей». Но сладостный изгиб тела, соблазнительного и зовущего, положение рук и выражение лица более напоминают о любовной истоме, чем о предсмертных муках. Змейка — только для отвода глаз, для обмана придирчивой цензуры.
Бодлеру понравилось, что ее укусила змея, что она умирает.
Реальная госпожа Сабатье оказалась слишком живой. Она весела и остроумна. У нее правильные черты лица, пухлые губы, вечно озаренные улыбкой, шатеновые волосы, спадающие на плечи мягкими волнами. Она вся лучится счастьем и распространяет вокруг этот свет.
В декабре 1852-го года Бодлер посвятил ей стихотворение «Слишком веселой», полное эротических намеков, настолько откровенных для этого ханжеского времени, что его запретил суд.
Преподнести не решился, отправил без подписи и приложил записку с объяснением в любви: «Тот, кто написал эти стихи в привычных своих мечтах о ней, любил ее с необыкновенной силой, никогда не признаваясь ей в этом…»
Он посылает ей стихотворение за стихотворением, письмо за письмом, признание за признанием, он продолжает посещать ее салон, любуется ей, желает ее, он восхищен и раздражен одновременно. Ее веселость кажется ему достойной наказания, слишком чистой, слишком живой. У нее нет той басовой струны, что дает возможность наслаждаться горем и любить уродство, и это и очаровывает, и бесит.
Письма он по-прежнему не подписывает, но она уже обо всем догадалась и хранит молчание только из чувства такта.
Спустя пять лет эту историю ждет неожиданная и странная развязка, а пока Шарль не удовлетворяется платонической любовью к госпоже Сабатье. В его жизни есть еще одна женщина — довольно успешная актриса Мари Добрен.
Зеленоглазая блондинка, чуть более пышная, чем полагалось по моде того времени, она умела очаровывать публику и играла во многих пьесах одновременно. В том числе в пьесе Филоксена Буайе и Теодора де Банвиля, и была любовницей последнего. Весной 1854 года она играла на сцене театра «Гете», а Бодлер частенько появлялся в ее гримерной. Это была очередная любовь-обожание.
Шарль пригласил ее в ресторан, умолив мать оплатить обед, а потом выпрашивал у матери деньги на подарки для возлюбленной. Каролина не скупилась, довольная тем, что сын наконец порвал с Жанной.
Он был готов для возлюбленной на все. Мари хотела получить роль в новой пьесе Жорж Санд, которую собирались ставить в театре «Одеон», и Бодлер решился просить писательницу о покровительстве, хотя яростно ненавидел ее.
