«Тот факт, что несколько мужчин втюрились в это отхожее место, доказывает лишь глубину падения мужчин нашего века», — писал он о Жорж Санд в своей книге «Обнаженное сердце». Однако его прошение выдержано в совершенно другом тоне: «Нужно ли говорить о моем восхищении Вами и о чувстве глубокой признательности, которое я заранее испытываю».
Жорж Санд по доброте душевной и от неосведомленности об его истинных чувствах приложила все усилия, чтобы роль досталась Мари Добрен. Но успеха не имела, постановщик счел актрису слишком полной для этой роли, и ее кандидатура была отклонена.
Бодлер решил, что во всем виновата отвратительная «резонерша» Жорж Санд, которая специально подстроила, чтобы роль не досталась Мари, и в ярости написал на ее письме: «Госпожа Санд обманула меня и не сдержала обещания» и подчеркнул сделанную ею грамматическую ошибку.
На этом кончилась его недолгая связь с Мари Добрен, так и оставшееся платонической. Мари разочаровалась в своем поклоннике и вернулась к Теодору де Банвилю, а Бодлер — к Жанне Дюваль.
И все началось сначала: пьянство, скандалы, ссоры. Их новая связь не продлилась и года. Жанна ушла от него, оставив Шарля в состоянии близком к отчаянию. «Десять суток я не спал, меня тошнило, я был вынужден прятаться, потому что я все время плакал», — писал он матери.
1857 год — пиковый в жизни Бодлера. В апреле скончался ненавистный отчим генерал Опик, а в июне опубликованы знаменитые «Цветы зла». Но не все так радужно. В официальных изданиях появляются рецензии на книгу, больше похожие на доносы. В высшем обществе ходят слухи, что тираж будет арестован. 7 июля Главное управление общественный безопасности (департамент Министерства внутренних дел) составляет заключение о том, что «Цветы зла» «бросают вызов законам, защищающим религию и нравственность». Книга объявлена порнографической и богохульной.
Когда читаешь запрещенные по суду стихи Бодлера, испытываешь некоторое недоумение: а за что, собственно, их запретили? По нашим временам, они не тянут даже на мягкую эротику. А большинство — целомудренное викторианство. Сегодня, чтобы шокировать читателя надо, как минимум, залить фекалиями партер Большого театра или зажарить и съесть шестнадцатилетнюю девушку. Представьте себе, что будет лет через 150. Читатели только плечами пожмут над произведениями Сорокина: а почему их, собственно, пытались сжигать?
И с чего это привлекали к суду автора эротико-наркоманских романов Баяна Ширянова?
Вторая империя не отличалась снисходительностью к писателям. Примерно за полтора года до суда над Бодлером в феврале 1856 года Ксавье де Монтепена приговорили к трем месяцам тюрьмы и штрафу в 500 франков за «Гипсовых девушек». А несколько месяцев назад в феврале 1857 года состоялся суд над Гюставом Флобером за «безнравственный» роман «Госпожа Бовари». Но благодаря заступничеству принцессы Матильды автор был оправдан.
Бодлер узнал о постановлении управления общественной безопасности, но был обеспокоен не столько процессом, сколько судьбой «Цветов».
«Скорее спрячьте — причем спрячьте, как следует — весь тираж, — писал он издателю. — Вот к чему приводит нежелание всерьез заниматься распространением книги. Если бы вы сделали все, что нужно, мы, по крайней мере, могли бы утешаться тем, что распродали весь тираж за три недели, а процесс — который, кстати, не так уж опасен — принес бы нам только славу».
За два дня до суда Шарлю пришло в голову, что ему бы тоже, как Флоберу, не помешала покровительница — очаровательная женщина с неплохими связями. Знакомых принцесс у него не было, зато он вспомнил о госпоже Сабатье, которой посвятил столько стихов, вошедших в «Цветы зла», тем более что лучшее из этих стихотворений «Слишком веселой» собираются объявить безнравственным и запретить.
18 августа он шлет ей экземпляр «Цветов» на голландской бумаге в светло-зеленом переплете с сафьяновым корешком и прилагает к нему письмо, где, наконец, раскрывает инкогнито, в очередной раз объясняется в любви и молит о помощи:
«В четверг я видел моих судей. Не скажу, что они хороши собой; нет, они на редкость безобразны, и душа, должно быть, подстать телу.
Флобера защищала императрица. Мне недостает женщины. И вот несколько дней назад мною овладела странная мысль: а вдруг Вы, с Вашими связями и знакомствами, смогли бы — пусть не напрямую, а через посредников — образумить этих тупых скотов…
Помните, что кто-то живет мыслями о Вас, что в мыслях этих нет ничего пошлого, и что этот кто-то немного сердит на Вас за Ваше насмешливое веселье…
Прощайте, сударыня, благоговейно целую Ваши руки.
P.S. Все стихи с 84 по 105 страницу — Ваши».
Не поздно ли? Неужели не очевидно, что за два дня ничего не сможет изменить и женщина более влиятельная, чем дама полусвета госпожа Сабатье?
Скорее всего, дело не в возможном покровительстве бывшей музы — Бодлер ждал, когда будет закончен красивый подарочный экземпляр книги, который можно будет красиво подарить и красиво надписать: «Той, что всех добрей и драгоценней».
Не мольба о спасении, не объяснение в любви, а всего лишь очередной поворот сюжета его жизни, очередное проявление эстетства и дендизма.
Но госпожа Сабатье была польщена и объяснением, и тем, что ей предлагали роль принцессы-заступницы, и все приняла за чистую монету. И начала действовать.
Смогла добиться аудиенции у советника Кассационного суда Луи-Мари де Белейма, но он не захотел рисковать репутацией.
Суд состоялся 20 августа 1857 года в зале, где обычно судили мелких воришек, пьяниц, хулиганов, сутенеров и проституток. Речь прокурора была сдержанной, полной цитат из «Цветов зла» и скорее напоминала речь защитника: «Будьте снисходительны к Бодлеру… Но осудите, по крайней мере, некоторые стихи из книги, поскольку необходимо сделать предупреждение». Выступление адвоката успеха не имело. Бодлер был признан виновным и приговорен к штрафу в триста франков, который потом, видимо, по ходатайству императрицы и воле нового генерального прокурора (отца адвоката Бодлера), был снижен до почти символических 50-ти. Худшим было постановление суда, запретившее шесть стихотворений сборника: «Украшения», «Лету», «Слишком веселой», «Проклятых женщин», «Лесбос» и «Метаморфозы Вампира». Зато весьма сомнительные с точки зрения христианства «Отречение святого Петра», «Авеля и Каина», «Вино убийцы» и «Литании Сатане» — суд пощадил. Молиться Сатане уже было можно, а писать о сексе — еще нет.
Запрет был снят только 31 мая 1949-го года, почти через сто лет.
Бодлер гордился тем, что книга все равно продается, «тайно и за двойную цену». Он хотел этого суда и этого осуждения, по крайней мере, подсознательно. Верил в то, что скандал может стать началом успеха, создавал себе репутацию, и наслаждался ролью жертвы.
Вполне классический мазохизм. Точнее садомазохизм. Стремление к страданиям и несчастьям, любовь к безобразному и стремление наказывать слишком счастливых, слишком жизнелюбивых и слишком веселых.
«Когда придет блудница-ночь
И сладострастно вздрогнут гробы,
Я к прелестям твоей особы
Подкрасться в сумраке не прочь;
Так я врасплох тебя застану,
Жестокий преподав урок,
И нанесу я прямо в бок
Тебе зияющую рану;
Как боль блаженная остра!
Твоими новыми устами
Завороженный как мечтами,
В них яд извергну мой, сестра!» —
писал Шарль в запрещенном стихотворении «Слишком веселой». Эротика? Несомненно! Четко по Фрейду. Удар холодным оружием означает половой акт. Но причем здесь «жестокий урок» и яд?
Госпожа Сабатье чувствовала себя не оправдавшей надежд и не исполнившей миссию заступницы. И сочла себя обязанной вознаградить верного поклонника и утешить осужденного.
Несчастная жертва судейского произвола оказалась в ее постели то ли в день суда 20-го августа, то ли неделей позже, причем совершенно того не желая.
Аглая сама предложила ему себя. Шарль был смущен, но отказать не мог.
И вот, они наедине. Госпожа Сабатье позаботилась о соблюдении секретности — никто не знает, где они. На окнах тяжелые шторы, постель с дорогим покрывалом, запах духов.
Она целует его, берет за руку и ведет к кровати. Начинает раздеваться. Платье, сшитое по эскизу знакомого художника, ползет с плеч, и рассыпаются по плечам шатеновые волосы с золотым отливом, и пламя свечей играет на их крупных волнах. Чуть раскрываются губы и зовут его:
— Шарль!
Тот самый очаровательный голос, что пленял парижских богачей и людей искусства.
Что же он? Восхищен тем, что, наконец, будет обладать своей богиней?
Ничуть не бывало. В его сердце только страх и отвращение. Богиня желает его, как обычная человеческая самка, как животное, как сука? Как можно было принять ее за богиню. Шарль до смерти боится, что у него не получится.
Она обнажена. Ей уже тридцать пять, и тело утратило былое совершенство мраморной статуи. Богиня растолстела: слишком объемистые бедра, слишком тяжелый бюст. Но в этом ли дело? Бодлеру нравились пышные женщины, Мари Добрен тоже не была худышкой. Скорее, его пугает страсть.
Но дело надо доводить до конца. Он раздевается и ложится рядом. Обнимает ее, целует грудь, припадает к соскам. Он нетороплив, ему и самому нужно возбудиться. А она уже закрыла глаза, прикусила нижнюю губу и стонет, как довольная кошка.
Мужчина, который не слишком хочет секса, может удовлетворить женщину гораздо лучше того, кто слишком страстен. Он не так стремителен и дает ей время, чтобы медленно, по-женски, маленькими шажками приблизиться к точке наивысшего наслаждения.
— Шарль, — стонет она. — Войди в меня, Шарль. Я больше не могу терпеть!
Он только подчиняется, как раб, как мальчик. А она уже выгибается и вздрагивает под ним.
Может быть, ему стоило тоже закрыть глаза? Как же отвратительно лицо женщины во время оргазма!
Аглая в восторге, она без памяти влюбилась в своего поэта: «Могу сказать без опасения услышать от тебя упрек в преувеличении, что я самая счастливая женщина на свете, что никогда еще я не ощущала с такой остротой как сейчас, что люблю тебя, что никогда еще ты не представлялся мне таким красивым и таким желанным, таким обожаемым моим другом».
Бодлер испугался пуще прежнего. Уж не собирается ли эта сумасшедшая похотливая особа бросить ради него своего промышленника? На что они будут жить!
А госпожа Сабатье пишет ему новое письмо: «Мне кажется, что я твоя с первого же дня, как тебя увидела. Делай что хочешь, но я твоя и душой, и сердцем, и телом».
Нищета? Необходимость уединения для работы писателя? Уж не надуманно ли это?
Он просто боится любви. Его не должны любить, быть любимым не входит в его сценарий. Он сочиняет трагедию для театра под названием жизнь с собою в главной роли. Он не сочиняет водевилей.
«Я уничтожил тот поток ребячеств, который собирался обрушить на Вашу голову, — отвечает он. — Я счел его недостойным Вас, дорогой и любимой. Я еще раз перечел Ваши два письма и отвечаю на них заново. Для этого мне нужно, пожалуй, набраться храбрости, потому что нервы у меня расшатались вконец, хоть плачь: посреди ночи я проснулся во власти необъяснимого беспокойства, а началось это еще вчера вечером, у Вас… Есть люди, готовые упрятать в тюрьму всякого, кто не платит им по векселям; а вот тех, кто нарушает клятвы в дружбе и любви, никто не наказывает.
Поэтому я тебе и сказал вчера: «Вы меня забудете; Вы меня предадите; тот, кто сегодня Вас забавляет, завтра Вам наскучит». А теперь я добавляю: «Мучиться будет только тот, кто как дурак всерьез принимает дела сердечные». Как видите, драгоценная моя красавица, у меня в отношении женщин мерзкие предрассудки. Одним словом, я вам не верю. Душа у вас прекрасная, но, что ни говори, женская».
Он ссылается на связь Аглаи с Моссельманом («мы оба боимся огорчить порядочного человека, которому выпало счастье быть всегда влюбленным») и на свои отношения с Жанной, с которой уже почти не встречается («есть узы, которые трудно разорвать»). И, наконец, доходит до самой сути: «Еще несколько дней назад ты была богиней, а это так удобно, так прекрасно, так нерушимо. А теперь ты женщина».
Удобно! Видимо, это ключевое слово. Аглая Сабатье была удобным трамплином для его вдохновения. В остальном отношения с ней могли только привести к лишним проблемам.
Бывшая богиня все поняла: «Послушайте, милый, хотите, я скажу Вам правду, правду жестокую и для меня мучительную? Мне кажется, Вы меня не любите. Отсюда все эти страхи, это нежелание длить связь, которая в этом случае стала бы для Вас обузой, а для меня — нескончаемой пыткой… Вы не верите! Значит, Вы не любите».
До середины сентября Бодлер шлет ей многочисленные записки вполне невинного содержания: извиняется, что не сможет встретиться, приглашает в театр, дарит безделушки. И неизменно подписывается: «Ваш преданный друг и слуга».
Аглае быстро надоедает эта игра: «Что за комедию, а вернее, драму мы разыгрываем? Мой рассудок отказывается понимать… Для такой неотесанной особы, как я, это чересчур тонко. Объясните мне, друг мой, я просто хочу понять. Что за могильный холод подул на наше прекрасное чувство?»
Она начинает ревновать к Жанне Дюваль: «Что мне думать, когда я вижу, как ты избегаешь моих объятий? Лишь одно: ты думаешь о другой, чье черное тело и черная душа встают между нами… Меня сжигает ревность, а в такие моменты трудно быть рассудительной. Ах, милый друг, я хочу, чтобы Вы не знали таких мучений. Какую дикую ночь я провела и как я проклинала эту жестокую любовь!.. Как чувствует себя то, что осталось от Вашего сердца? Мое успокоилось. Я его всячески урезониваю, чтобы не слишком надоедать Вам со своими слабостями. Вот увидите! Я сумею умерить жар моего сердца — до температуры, о какой Вы мечтали…»
Она сдержала обещание. Их отношения вернулись в спокойную светскую колею. Быстротечный роман был забыт.
Бодлер снова одинок. На его долю остались недолгие периоды покоя под крылом у обожаемой матери в ее имении в Онфлере на берегу моря, вялые отношения с Жанной Дюваль и все боле близкое знакомство с наркотиками.
Там, в гашишном раю — настоящая яркая жизнь. Там он перестает существовать и растворяется в мире. «Ваш глаз останавливается на стройном дереве, раскачивающемся от ветра: через несколько секунд то, что вызвало бы только сравнение в мозгу поэта, становится для вас реальностью, — пишет он. — Вы переносите на дерево ваши страсти, ваши желания или вашу тоску; его стоны и раскачивания становятся вашими, и вскоре вы превращаетесь в это дерево. Точно так же птица, парящая в небесной лазури, в первый момент является как бы олицетворением вашего желания парить над всем человеческим; но еще момент — и вы превратились в эту птицу. Вот вы сидите и курите... и вот, в силу какой-то странной перестановки, какого-то перемещения или интеллектуального переворота, вы вдруг почувствуете, что вы испаряетесь, и вы припишете вашей трубке (в которой вы ощущаете себя сжатым и сдавленным, как табак) поразительную способность курить вас...»
Вихрь мыслей уносит его, и минуты растягиваются в вечность.
«Он порабощен; но, к несчастью, порабощен самим собою, — записывает Бодлер. — той частью своего «Я», которая господствовала в нем; он хотел сделаться ангелом, а стал зверем, в данный момент могущественным зверем, если только можно назвать могуществом чрезмерную чувствительность при отсутствии воли, сдерживающей или направляющей ее».
Жорж Санд по доброте душевной и от неосведомленности об его истинных чувствах приложила все усилия, чтобы роль досталась Мари Добрен. Но успеха не имела, постановщик счел актрису слишком полной для этой роли, и ее кандидатура была отклонена.
Бодлер решил, что во всем виновата отвратительная «резонерша» Жорж Санд, которая специально подстроила, чтобы роль не досталась Мари, и в ярости написал на ее письме: «Госпожа Санд обманула меня и не сдержала обещания» и подчеркнул сделанную ею грамматическую ошибку.
На этом кончилась его недолгая связь с Мари Добрен, так и оставшееся платонической. Мари разочаровалась в своем поклоннике и вернулась к Теодору де Банвилю, а Бодлер — к Жанне Дюваль.
И все началось сначала: пьянство, скандалы, ссоры. Их новая связь не продлилась и года. Жанна ушла от него, оставив Шарля в состоянии близком к отчаянию. «Десять суток я не спал, меня тошнило, я был вынужден прятаться, потому что я все время плакал», — писал он матери.
1857 год — пиковый в жизни Бодлера. В апреле скончался ненавистный отчим генерал Опик, а в июне опубликованы знаменитые «Цветы зла». Но не все так радужно. В официальных изданиях появляются рецензии на книгу, больше похожие на доносы. В высшем обществе ходят слухи, что тираж будет арестован. 7 июля Главное управление общественный безопасности (департамент Министерства внутренних дел) составляет заключение о том, что «Цветы зла» «бросают вызов законам, защищающим религию и нравственность». Книга объявлена порнографической и богохульной.
Когда читаешь запрещенные по суду стихи Бодлера, испытываешь некоторое недоумение: а за что, собственно, их запретили? По нашим временам, они не тянут даже на мягкую эротику. А большинство — целомудренное викторианство. Сегодня, чтобы шокировать читателя надо, как минимум, залить фекалиями партер Большого театра или зажарить и съесть шестнадцатилетнюю девушку. Представьте себе, что будет лет через 150. Читатели только плечами пожмут над произведениями Сорокина: а почему их, собственно, пытались сжигать?
И с чего это привлекали к суду автора эротико-наркоманских романов Баяна Ширянова?
Вторая империя не отличалась снисходительностью к писателям. Примерно за полтора года до суда над Бодлером в феврале 1856 года Ксавье де Монтепена приговорили к трем месяцам тюрьмы и штрафу в 500 франков за «Гипсовых девушек». А несколько месяцев назад в феврале 1857 года состоялся суд над Гюставом Флобером за «безнравственный» роман «Госпожа Бовари». Но благодаря заступничеству принцессы Матильды автор был оправдан.
Бодлер узнал о постановлении управления общественной безопасности, но был обеспокоен не столько процессом, сколько судьбой «Цветов».
«Скорее спрячьте — причем спрячьте, как следует — весь тираж, — писал он издателю. — Вот к чему приводит нежелание всерьез заниматься распространением книги. Если бы вы сделали все, что нужно, мы, по крайней мере, могли бы утешаться тем, что распродали весь тираж за три недели, а процесс — который, кстати, не так уж опасен — принес бы нам только славу».
За два дня до суда Шарлю пришло в голову, что ему бы тоже, как Флоберу, не помешала покровительница — очаровательная женщина с неплохими связями. Знакомых принцесс у него не было, зато он вспомнил о госпоже Сабатье, которой посвятил столько стихов, вошедших в «Цветы зла», тем более что лучшее из этих стихотворений «Слишком веселой» собираются объявить безнравственным и запретить.
18 августа он шлет ей экземпляр «Цветов» на голландской бумаге в светло-зеленом переплете с сафьяновым корешком и прилагает к нему письмо, где, наконец, раскрывает инкогнито, в очередной раз объясняется в любви и молит о помощи:
«В четверг я видел моих судей. Не скажу, что они хороши собой; нет, они на редкость безобразны, и душа, должно быть, подстать телу.
Флобера защищала императрица. Мне недостает женщины. И вот несколько дней назад мною овладела странная мысль: а вдруг Вы, с Вашими связями и знакомствами, смогли бы — пусть не напрямую, а через посредников — образумить этих тупых скотов…
Помните, что кто-то живет мыслями о Вас, что в мыслях этих нет ничего пошлого, и что этот кто-то немного сердит на Вас за Ваше насмешливое веселье…
Прощайте, сударыня, благоговейно целую Ваши руки.
P.S. Все стихи с 84 по 105 страницу — Ваши».
Не поздно ли? Неужели не очевидно, что за два дня ничего не сможет изменить и женщина более влиятельная, чем дама полусвета госпожа Сабатье?
Скорее всего, дело не в возможном покровительстве бывшей музы — Бодлер ждал, когда будет закончен красивый подарочный экземпляр книги, который можно будет красиво подарить и красиво надписать: «Той, что всех добрей и драгоценней».
Не мольба о спасении, не объяснение в любви, а всего лишь очередной поворот сюжета его жизни, очередное проявление эстетства и дендизма.
Но госпожа Сабатье была польщена и объяснением, и тем, что ей предлагали роль принцессы-заступницы, и все приняла за чистую монету. И начала действовать.
Смогла добиться аудиенции у советника Кассационного суда Луи-Мари де Белейма, но он не захотел рисковать репутацией.
Суд состоялся 20 августа 1857 года в зале, где обычно судили мелких воришек, пьяниц, хулиганов, сутенеров и проституток. Речь прокурора была сдержанной, полной цитат из «Цветов зла» и скорее напоминала речь защитника: «Будьте снисходительны к Бодлеру… Но осудите, по крайней мере, некоторые стихи из книги, поскольку необходимо сделать предупреждение». Выступление адвоката успеха не имело. Бодлер был признан виновным и приговорен к штрафу в триста франков, который потом, видимо, по ходатайству императрицы и воле нового генерального прокурора (отца адвоката Бодлера), был снижен до почти символических 50-ти. Худшим было постановление суда, запретившее шесть стихотворений сборника: «Украшения», «Лету», «Слишком веселой», «Проклятых женщин», «Лесбос» и «Метаморфозы Вампира». Зато весьма сомнительные с точки зрения христианства «Отречение святого Петра», «Авеля и Каина», «Вино убийцы» и «Литании Сатане» — суд пощадил. Молиться Сатане уже было можно, а писать о сексе — еще нет.
Запрет был снят только 31 мая 1949-го года, почти через сто лет.
Бодлер гордился тем, что книга все равно продается, «тайно и за двойную цену». Он хотел этого суда и этого осуждения, по крайней мере, подсознательно. Верил в то, что скандал может стать началом успеха, создавал себе репутацию, и наслаждался ролью жертвы.
Вполне классический мазохизм. Точнее садомазохизм. Стремление к страданиям и несчастьям, любовь к безобразному и стремление наказывать слишком счастливых, слишком жизнелюбивых и слишком веселых.
«Когда придет блудница-ночь
И сладострастно вздрогнут гробы,
Я к прелестям твоей особы
Подкрасться в сумраке не прочь;
Так я врасплох тебя застану,
Жестокий преподав урок,
И нанесу я прямо в бок
Тебе зияющую рану;
Как боль блаженная остра!
Твоими новыми устами
Завороженный как мечтами,
В них яд извергну мой, сестра!» —
писал Шарль в запрещенном стихотворении «Слишком веселой». Эротика? Несомненно! Четко по Фрейду. Удар холодным оружием означает половой акт. Но причем здесь «жестокий урок» и яд?
Госпожа Сабатье чувствовала себя не оправдавшей надежд и не исполнившей миссию заступницы. И сочла себя обязанной вознаградить верного поклонника и утешить осужденного.
Несчастная жертва судейского произвола оказалась в ее постели то ли в день суда 20-го августа, то ли неделей позже, причем совершенно того не желая.
Аглая сама предложила ему себя. Шарль был смущен, но отказать не мог.
И вот, они наедине. Госпожа Сабатье позаботилась о соблюдении секретности — никто не знает, где они. На окнах тяжелые шторы, постель с дорогим покрывалом, запах духов.
Она целует его, берет за руку и ведет к кровати. Начинает раздеваться. Платье, сшитое по эскизу знакомого художника, ползет с плеч, и рассыпаются по плечам шатеновые волосы с золотым отливом, и пламя свечей играет на их крупных волнах. Чуть раскрываются губы и зовут его:
— Шарль!
Тот самый очаровательный голос, что пленял парижских богачей и людей искусства.
Что же он? Восхищен тем, что, наконец, будет обладать своей богиней?
Ничуть не бывало. В его сердце только страх и отвращение. Богиня желает его, как обычная человеческая самка, как животное, как сука? Как можно было принять ее за богиню. Шарль до смерти боится, что у него не получится.
Она обнажена. Ей уже тридцать пять, и тело утратило былое совершенство мраморной статуи. Богиня растолстела: слишком объемистые бедра, слишком тяжелый бюст. Но в этом ли дело? Бодлеру нравились пышные женщины, Мари Добрен тоже не была худышкой. Скорее, его пугает страсть.
Но дело надо доводить до конца. Он раздевается и ложится рядом. Обнимает ее, целует грудь, припадает к соскам. Он нетороплив, ему и самому нужно возбудиться. А она уже закрыла глаза, прикусила нижнюю губу и стонет, как довольная кошка.
Мужчина, который не слишком хочет секса, может удовлетворить женщину гораздо лучше того, кто слишком страстен. Он не так стремителен и дает ей время, чтобы медленно, по-женски, маленькими шажками приблизиться к точке наивысшего наслаждения.
— Шарль, — стонет она. — Войди в меня, Шарль. Я больше не могу терпеть!
Он только подчиняется, как раб, как мальчик. А она уже выгибается и вздрагивает под ним.
Может быть, ему стоило тоже закрыть глаза? Как же отвратительно лицо женщины во время оргазма!
Аглая в восторге, она без памяти влюбилась в своего поэта: «Могу сказать без опасения услышать от тебя упрек в преувеличении, что я самая счастливая женщина на свете, что никогда еще я не ощущала с такой остротой как сейчас, что люблю тебя, что никогда еще ты не представлялся мне таким красивым и таким желанным, таким обожаемым моим другом».
Бодлер испугался пуще прежнего. Уж не собирается ли эта сумасшедшая похотливая особа бросить ради него своего промышленника? На что они будут жить!
А госпожа Сабатье пишет ему новое письмо: «Мне кажется, что я твоя с первого же дня, как тебя увидела. Делай что хочешь, но я твоя и душой, и сердцем, и телом».
Нищета? Необходимость уединения для работы писателя? Уж не надуманно ли это?
Он просто боится любви. Его не должны любить, быть любимым не входит в его сценарий. Он сочиняет трагедию для театра под названием жизнь с собою в главной роли. Он не сочиняет водевилей.
«Я уничтожил тот поток ребячеств, который собирался обрушить на Вашу голову, — отвечает он. — Я счел его недостойным Вас, дорогой и любимой. Я еще раз перечел Ваши два письма и отвечаю на них заново. Для этого мне нужно, пожалуй, набраться храбрости, потому что нервы у меня расшатались вконец, хоть плачь: посреди ночи я проснулся во власти необъяснимого беспокойства, а началось это еще вчера вечером, у Вас… Есть люди, готовые упрятать в тюрьму всякого, кто не платит им по векселям; а вот тех, кто нарушает клятвы в дружбе и любви, никто не наказывает.
Поэтому я тебе и сказал вчера: «Вы меня забудете; Вы меня предадите; тот, кто сегодня Вас забавляет, завтра Вам наскучит». А теперь я добавляю: «Мучиться будет только тот, кто как дурак всерьез принимает дела сердечные». Как видите, драгоценная моя красавица, у меня в отношении женщин мерзкие предрассудки. Одним словом, я вам не верю. Душа у вас прекрасная, но, что ни говори, женская».
Он ссылается на связь Аглаи с Моссельманом («мы оба боимся огорчить порядочного человека, которому выпало счастье быть всегда влюбленным») и на свои отношения с Жанной, с которой уже почти не встречается («есть узы, которые трудно разорвать»). И, наконец, доходит до самой сути: «Еще несколько дней назад ты была богиней, а это так удобно, так прекрасно, так нерушимо. А теперь ты женщина».
Удобно! Видимо, это ключевое слово. Аглая Сабатье была удобным трамплином для его вдохновения. В остальном отношения с ней могли только привести к лишним проблемам.
Бывшая богиня все поняла: «Послушайте, милый, хотите, я скажу Вам правду, правду жестокую и для меня мучительную? Мне кажется, Вы меня не любите. Отсюда все эти страхи, это нежелание длить связь, которая в этом случае стала бы для Вас обузой, а для меня — нескончаемой пыткой… Вы не верите! Значит, Вы не любите».
До середины сентября Бодлер шлет ей многочисленные записки вполне невинного содержания: извиняется, что не сможет встретиться, приглашает в театр, дарит безделушки. И неизменно подписывается: «Ваш преданный друг и слуга».
Аглае быстро надоедает эта игра: «Что за комедию, а вернее, драму мы разыгрываем? Мой рассудок отказывается понимать… Для такой неотесанной особы, как я, это чересчур тонко. Объясните мне, друг мой, я просто хочу понять. Что за могильный холод подул на наше прекрасное чувство?»
Она начинает ревновать к Жанне Дюваль: «Что мне думать, когда я вижу, как ты избегаешь моих объятий? Лишь одно: ты думаешь о другой, чье черное тело и черная душа встают между нами… Меня сжигает ревность, а в такие моменты трудно быть рассудительной. Ах, милый друг, я хочу, чтобы Вы не знали таких мучений. Какую дикую ночь я провела и как я проклинала эту жестокую любовь!.. Как чувствует себя то, что осталось от Вашего сердца? Мое успокоилось. Я его всячески урезониваю, чтобы не слишком надоедать Вам со своими слабостями. Вот увидите! Я сумею умерить жар моего сердца — до температуры, о какой Вы мечтали…»
Она сдержала обещание. Их отношения вернулись в спокойную светскую колею. Быстротечный роман был забыт.
Бодлер снова одинок. На его долю остались недолгие периоды покоя под крылом у обожаемой матери в ее имении в Онфлере на берегу моря, вялые отношения с Жанной Дюваль и все боле близкое знакомство с наркотиками.
Там, в гашишном раю — настоящая яркая жизнь. Там он перестает существовать и растворяется в мире. «Ваш глаз останавливается на стройном дереве, раскачивающемся от ветра: через несколько секунд то, что вызвало бы только сравнение в мозгу поэта, становится для вас реальностью, — пишет он. — Вы переносите на дерево ваши страсти, ваши желания или вашу тоску; его стоны и раскачивания становятся вашими, и вскоре вы превращаетесь в это дерево. Точно так же птица, парящая в небесной лазури, в первый момент является как бы олицетворением вашего желания парить над всем человеческим; но еще момент — и вы превратились в эту птицу. Вот вы сидите и курите... и вот, в силу какой-то странной перестановки, какого-то перемещения или интеллектуального переворота, вы вдруг почувствуете, что вы испаряетесь, и вы припишете вашей трубке (в которой вы ощущаете себя сжатым и сдавленным, как табак) поразительную способность курить вас...»
Вихрь мыслей уносит его, и минуты растягиваются в вечность.
«Он порабощен; но, к несчастью, порабощен самим собою, — записывает Бодлер. — той частью своего «Я», которая господствовала в нем; он хотел сделаться ангелом, а стал зверем, в данный момент могущественным зверем, если только можно назвать могуществом чрезмерную чувствительность при отсутствии воли, сдерживающей или направляющей ее».
