— Мила, мне надо с тобой поговорить, — встретил меня Олег совсем не радостной улыбкой, а моя — натренированная перед зеркалом в прихожей его дома, так и осталась на лице.
Но все же я смогла опустить глаза к собаке — внешних повреждений не наблюдалось, да и тренажер не был включен, хотя Олег и стоял подле него.
— О чем поговорить? — спросила я уже с опаской, удивленная собственной реакцией на его хмурый вид, которая вылилась в легкий холодок, пробежавший по позвоночнику вниз.
Чего я так испугалась? Что он уйдёт? Вернее, попросит уйти меня. Все может быть. Уже и собаку пристегнул. Зачем ему дама с собачкой, когда можно легко найти беспроблемную бабу…
— Я уезжаю в Москву на пару дней.
Я смотрела на него не мигая и надеялась, что не кусаю в этот момент губы: как-то лицо омертвело, и я совершенно перестала его ощущать.
— Вечерним поездом и… — он на секунду закусил губу. Всего на секунду! — Очень надеюсь вернуться не позже вторника. Ты замечательно сыграла свою роль…
Теперь я перестала ещё и дышать.
— Гошка спросил, надо ли прислать кого-нибудь присмотреть за тобой…
Олег усмехнулся. Я — только в душе собственным страхам. Господи… Я и без физической нагрузки уже вся мокрая. Вторник… Вторник-потворник, вот все и скажу, когда вернется из Москвы. Сейчас пусть занимается рабочими делами.
— А я хотел, чтобы за тобой сегодня бабушка присмотрела, — это Олег сказал уже собаке. — Тебя спас дождь, зверюга, но в среду поедешь на дачу, поняла?
Не знаю, как у Агаты, но у меня сердце стучало в висках. И от среды, и от вторника, и от этого уже почти прожитого воскресения и двух одиноких ночей, которые ждали меня впереди: и совсем непонятно, в каком доме мне следует их провести.
— Ну, давай, давай… — Олег тащил собаку за поводок. — Покажем Миле, чему мы с тобой научились, пока она штаны искала…
И подмигнул мне, но я же выглядела не по-дурацки, а по-спортивному. И даже ни одна дождинка на меня не упала!
— Агата, ну чего ты? У тебя же все получалось! Чего ты сейчас боишься? Милу? Она хорошая, не кусается… Тявкает иногда, правда…
Сейчас я молчала — ему на зло. Мне было интересно увидеть собаку на беговой дорожке. Не знаю, что у нее там получилось, но сейчас Агата крутила башкой и выкручивалась из ошейника — Олегу даже пришлось подхватить ее под пузо и поставить на ленту, как оказалось, уже бегущую — пусть и медленно, но неумолимо ускользающую из-под всех четырех собачьих лап. Агата не лаяла, лишь затравленно озиралась. Лаяла теперь я, но меня быстро попросили заткнуться — без мата, конечно, но все же довольно грубо.
— Камон, Агата! Ну…
Олег сидел на корточках, а сейчас встал перед дорожкой на колени, чтобы легче было гладить собаке спину. Агата — ну, а что ей оставалось — бежала все быстрее и быстрее, а я, следя за перемещением ее лап в воздухе, уже сама готовилась грохнуться в обморок от головокружения.
— Мила, это не я придумал, а умные люди, — выдал собачий мучитель, когда я сделала шаг к тренажеру, чтобы спасти бегунью.
Дай ему волю, Олег заставит бедолагу пробежать марафон!
— Из собаки должна выходить энергия. Особенно из овчарки. Чем меньше сил, тем больше спокойствия — это у всех людей так… Ну, — усмехнулся он, глядя на меня снизу вверх. — И у собак тоже. Но у людей важнее, так что нечего стоять тут. Залезай на велосипед. Там только «старт» осталось нажать и вперед.
— А ты? — спросила я с вызовом.
— А я, — растянул Олег два звука на две минуты. — У меня от нервов все нерастраченные ночью калории сгорели. Я действительно не хочу от тебя уезжать… Эта работа опять мешает моей личной жизни. Да будь она проклята!
— Работа? — облизала я губы, хотя умоляла себя этого не делать.
— Конечно же, личная жизнь! Давай, личная жизнь, лезь на велосипед. Я же не просто так столько бабок отвалил за эти куски железа. Они должны хоть кому-то приносить реальную помощь!
Всего лишь беговая дорожка, велосипед и… фиг его знает, как называется: что-то там на руки… Нагрузка. У меня она была без всякого тренажера — я, кажется, пытаюсь поднять неподъемное: отношения с Олегом Лефлером.
— Ты там не думай, это всего лишь разминка. Потом нагрузка возрастет…
Черт, он про педали, а не про мои мысли… Но он прав, еще как прав, с ним час от часу не легче!
— Ну, хорошо?
Интересно, кого он спрашивал — меня или Агату? Прошло всего полчаса, а мы обе выдохлись — были мокрыми, как мыши. И собака явно не обиделась бы сейчас на такое сравнение. Из бассейна, который сейчас был у нас за спиной, мы с ней вылезали более сухими.
— Сколько еще? — спросила я, дуя себе под нос.
— Да там же написано…
Олег снял собаку с дорожки и встал напротив велотренажера, чтобы взглянуть на дисплей вверх тормашками.
— Три минуты… Ну, хорошо?
Я снова ничего не ответила, а собака стояла рядом с высунутым языком и тоже молчала, хотя, может, мы просто не могли читать язык жестов ее хвоста… Мой тоже болтался на спине, мокрой, как и моя шея. И грудь, и лоб… Боже, почему мне так тяжело?
— Хорошо? — заладил Олег, и я поняла, что он не успокоится, пока не получит утвердительного ответа.
— Хорошо.
— Хорошо-хорошо… Памаимкитоф…
— Что? — переспросила я, не разобрав его бубнежа.
Или чтобы просто не смотреть в его прищуренные глаза: ну не мог же он мною сейчас любоваться? Здесь зеркало во всю стену, так что я тоже вижу, на что он смотрит с такой наглой улыбочкой. Восхищаться нечем!
— Что там бог сделал в третий день?
Я пожала мокрыми плечами, скрипнув еще более мокрыми подмышками. Мне было плевать, что бог сделал… Что Олег сделал со мной — или что я сама с собой сделала, этот вопрос занимал меня куда больше!
— Что б ни сделал, он сказал «это хорошо» два раза. Памаимкитоф… Это на иврите…
— Ты знаешь иврит?
— Нет, я просто знаю одного раби. Знал его с женой еще по Питеру: он уже там свихнулся… Сейчас жена ему, кажется, седьмого рожает… Я один раз имел глупость позвонить ему по работе в субботу… Впрочем, Регина мне потом призналась, что у ее мужа в отличие от других мужей, есть хотя бы один выходной… Ну вот, Илья и рассказал мне, что раз во вторник бог сказал «это хорошо» два раза, поэтому вторник у евреев принято считать хорошим днём. Ну, у русских тоже ведь вторник-потворник…
Боже, я ведь только что думала о том же… У дураков, как говорится…
— Поэтому израильтяне все важные встречи пытаются назначать по вторникам, а вот в Сингапуре почему-то четверг — счастливый день, и мой босс все глобальные решения принимал по четвергам. А мне придется сделать это в понедельник… Может, мне вообще в Москву не ехать, а?
— Почему?
— Потому что крокодил не ловится, не растет кокос… И я ужасно не хочу от тебя уезжать…
Он потянулся к моим губам — дурак, они же горькие от пота! Но он их подсластил — и от избытка сахара в крови я закрутила педали еще сильнее, пока Олег не схватил меня за коленки.
— Хватит…
Его руки скользнули вверх — и под его ладонями кожа мгновенно высохла.
— Вторник-потворник, верно?
Я кивнула — не зная, правда, на что… Нет, знала: он надеялся, что во вторник у нас будет все по-настоящему, а я надеялась, что будет все еще и по-честному.
Глава 54 "Под стук колес"
— Привет.
— Привет.
— Не спишь?
— Не сплю.
— Я тоже, — вздохнул тяжело Олег, и я сильнее натянула к носу одеяло.
Кровать у него жутко большая, как и дом. Но со включенным изголовьем не так страшно. И с огромной собакой, спящей в ногах. Пока в ногах — утром, скорее всего, я найду Агату на подушке Олега. Свято место ведь пусто не бывает.
— А Агата? — спросил звонящий, словно действительно позвонил просто так.
Может, так оно и есть — чтобы услышать перед сном мой голос. Под стук колес плохо спится. Неужели мне кто-то позвонил просто так… Потому что соскучился.
Я провела рукой по пустой подушке, и мое пустое сердце сжалось. Но не до конца — не скомкалось, как старый целлофановый пакет — мокрый от выпущенной из него соленой воды. Сердце, как и грудь, было мягким, но все же плотнее, чем вчера: в нем кто-то поселился. Неужели?
— Она спит, — ответила я тихо, прижимая телефон к щеке так, будто это было прохладное плечо Олега.
— На кровати? — усмехнулся засранец мне в самое ухо.
— А ты как думал? — тоже смеюсь, облизывая ставшие сухими губы. — Лола меня убьет за то, что я позволила тебе испортить ее собаку.
— Ее собаку? Знаешь, говорят, что собаки выбирают себе хозяев, а не наоборот. Вот мне и кажется, что Агата выбрала тебя. И я так — примазался к вам обеим. Так что если мы оставим собаку себе…
Себе? Нам? Он как-то с первых секунд — еще даже без нормального секса — решил относиться к нашим недоотношениям слишком серьезно.
— Собака — это как ребенок. А если мы разбежимся? — произнесла я, глотая заполнившие рот горькие слюни. — Кому достанется собака?
— А почему мы должны разбежаться?
— Не знаю… Слушай, Олег, ну серьезно… Агата — собака Лолы. Не знаю, зачем ты говоришь сейчас все эти глупости. Делишь чужую собаку. Больную собаку…
— Сказал же, что она не больная, а избалованная, — и повторил это довольно сердито, даже грубо, совсем не тем тоном, которым начал разговор.
Может, Олег Лефлер просто не умеет долго быть милым?
— Вот честно, я знаю эту собаку уже неделю, верно?
Я промолчала — еще решит, что я деньки в календарике зачеркивала. Ну, зачеркивала, но совсем не со дня нашего с ним знакомства, а со дня последних месячных.
— Что-то я не замечал за ней основных признаков тревожности.
Главный признак, когда у собаки плохо с желудком и с пищеварением. А шашлык она жрала за милую душу…
— Ты всегда такой наблюдательный? — не сумела промолчать я.
Он что, пытается убедить меня, что я была полной дурой, раз поверила в собачью невменяемость? Типа, меня провели, обвели вокруг пальца две сопливые девчонки. Ага, как же! И Лолу провели, и Макса…
— Нет, только если этот кто-то мне очень нравится…
Снова стало нечего глотать. Только если слова, которые толпились на кончике моего сухого языка — да все не те, не те… Не добрые, все какие-то злые и — что ужаснее всего — пустые, ненужные, даже вредные в самом начале отношений.
— Знаешь, что еще в этой книжке говорят? — решил Олег не дожидаться моей ответной реакции. — Собаки, оказывается, тоже делятся на оптимистов и пессимистов. Тревожность, как понимаешь, чаще всего проявляется у пессимистов. У них повышаются гормоны стресса, а у Агаты, по моим скромным наблюдениям, зашкаливают гормоны радости.
— А я другое вижу, — перебила я радостный голос Олега. — Тревожные собаки, говорят, самые хорошие и добрые собаки. Они ходят по пятам за хозяином и начинают трястись, когда видят, что тот уходит…
— Агата тряслась, когда я уехал? — рассмеялся Олег, а я сжала губы, теперь мокрые от постоянного облизывания. — Вот видишь, никакая она не тревожная…
— Никакой ты ей не хозяин просто. Она — собака Макса.
— Ну… Я же сказал, что не хозяин выбирает собаку, а собака хозяина. Думаю, Максу мне легче будет это объяснить, чем тебе… Ты у нас как раз из числа пессимистов, но, я верю, если тебя чаще обнимать, то можешь еще стать оптимисткой…
— Тебе не спится, да?! — выплюнула я.
Точно выплюнула — слюна аж до Агаты долетела, и бедная навострила свои уши-локаторы.
— Нет, а тебе разве спится? Без меня? — добавил так быстро, будто боялся передумать и промолчать. Лучше б уж промолчал!
— У меня есть Агата!
— Вот так всегда… А у меня только Агатина морда на аватарке одной знакомой девушки…
Мое сердце перестало биться. Почти.
— Чего молчишь?
А что я должна была сказать, когда меня поймали с поличным?! Чёрт…
— Почему не сказала, что училась в Питере?
— Ну…
Фу… У меня страница закрытая. Только бы не попросился в друзья! Только бы…
— Что ну?
— Ну… Это слишком личная информация…
— Слишком? Мы недостаточно близко знакомы, чтобы выплеснуть друг другу в морду шампанское? Это у Пелевина было. Кстати, ты читала повесть «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха?
— Смотрела в театре… — выдохнула я с величайшим облегчением.
Пронесло… Ох, как пронесло. Я хочу сказать ему все сама — во вторник, который потворник. Сейчас еще не понедельник, но вечер воскресенья — особенно одинокий — тоже очень тяжелый.
— Ну, суть про ласточку знаешь?
— Ну, да… Суть знаю… Типа одним жрать падаль у пристани, а другим парить высоко в облаках. Одним достаточно удовлетворить низменные потребности, а другим — важно думать о высоком, — тараторила я, чтобы Олег за литературными разговорами забыл про мою собачью аватарку.
Странно, почему не спросил про разные с Максом фамилии… Или я сказала ему, что у нас разные папы? Я уже не помню, что ему наврала про несуществующую семью!
— Там вообще-то главное другое — что Джонатан смог не просто подумать о небе, а взлететь выше облаков, открыть в себе неизвестные другим чайкам таланты… Знаешь, Ричард Бах начал писать эту историю, а потом бросил и достал черновик только тогда, когда у него родился сын — пятый ребенок, кстати, а всего у него было шесть. Сейчас, правда, пять, дочка погибла… Она в пятнадцать лет с братом в аварию попала в метель и не выжила. Брат выжил, чудом… Это было второе чудо. Когда он родился, врачи говорили, что мальчик долго не проживет, но Ричард верил в чудо — он назвал его Джонатаном в честь этой самой чайки, дописал книгу бессонными ночами — и она сделала его знаменитым на весь мир, и… Джонатан выжил. Чудом! Это было чудом. Я по работе с ним пересекался. Попросил объяснить смысл истории его отца. Она ведь не может быть простой и такой популярной одновременно. И знаешь, что Джонатан ответил? Книга прекрасна именно своей простотой и великолепна своим посланием к читателю: мы способны сделать все, что угодно, если мы хотим этого достаточно сильно. Я хочу, чтобы ты мне доверяла, понимаешь? Неужели так трудно было сказать, что ты училась в Питере?
Я прижала телефон к уху: я скажу тебе правду, когда ты вернёшься. Я достаточно сильно хочу быть с тобой, чтобы заставить тебя поверить, что я врала не со зла.
— Мила, почему ты молчишь?
— Не знаю… Не знаю, что сказать… Лучше ты скажи, ну что тебе дала бы эта информация?
— Ничего… Просто… Послушай, там в книжке… Не у Баха, а в этой, про тревожность собачью… Ну, там говорится, что тревожность — это не совсем страх. Это то, что страхом порождено. Страх — это реальность. Ну вот, представь, перед тобой стоит мужик с дубинкой и тебе страшно, что он тебя ударит. Это мы называем реальным страхом. А тревожность — это страх перед тем, что может случиться, а может и не случиться. Ну… У меня чувство, что ты просто не веришь, что у нас что-то может получиться, поэтому и тормозишь меня…
— Торможу? — я усмехнулась, горько, и переложила телефон в другую ладонь: из мокрой в такую же мокрую, и прижала ко второму, такому же горящему, уху. — Это ты уехал…
— По работе, не по собственной воле… Но мне кажется, это даже хорошо… Я давил, наверное, слишком сильно. Ну, как тот человек с дубиной… С дубиной на мамонта надо ходить или на медведя, а не на хрупкую девушку… Я виноват и обещаю исправиться. Что тебе из Москвы привезти?
