Зато теперь я легко оценила, насколько Аманде осточертели вопросы про роды. Меня тоже каждый второй норовил спросить про палец. Но если Аманда могла назвать приблизительную дату родов, то я не знала, когда палец заживёт и на что в итоге будет похож. И сумею ли я когда-нибудь согнуть его!
Я кашляла и едва сдерживалась, чтобы не разорвать ногтями кожу на груди, пытаясь пробраться внутрь и вытащить то, что не желало выполаскиваться.
— Мы пойдём гулять с собакой? — поинтересовалась я, держа в руках коробочку с микстурой. Она была со снотворным и могла подействовать в любой момент, потому что я и без неё уже клевала носом из-за болезненного недосыпания. Кашель выматывал, лишал аппетита, и вся моя еда состояла сейчас из леденцов от кашля — единственного средства спасти тишину в классе.
— У меня живот тянет, — протянула Аманда с дивана. — Всё от этого дурацкого кашля. Погуляй сама.
Погуляю, без вопросов! Достаточно светло. К тому же, одной можно не сворачивать в парк, а сделать пару кругов по району. И заодно нагулять хоть какой аппетит, чтобы не глотать лекарство на голодный желудок. Собака мне обрадовалась, и я на миг сумела позабыть даже про боль в груди, но Аманда напомнила о ней, едва я переступила порог:
— Спи, пожалуйста, сидя — так ты меньше кашляешь.
Сидя? Впрочем, после микстуры я, пожалуй, усну даже стоя. И всё же я присела на диван с ноутбуком, понимая, что должна убить глаза окончательно, чтобы они сами закрылись. Аманда скрючилась вокруг своей подушки и почти сложила на меня ноги. Я не подвинулась, потому что на ум пришло странное сравнение — как собака боком прижалась. Такое же тепло и мягкость. Не нарушаемые злыми словами. Будто слова и тело принадлежали двум разным личностям — доброй и злой Аманде. Она была злая, как натасканная на воров собака. Только я уже давно не нарушала её персональных границ по собственной воле. Ноги она сложила на меня сама. И прежнего трепета не чувствовалось. Спокойствие. Мной овладело мёртвое спокойствие. Здесь сейчас, как в гробнице, которую наконец-то покинули плакальщицы.
Аманда лежала ко мне спиной, и я видела лишь прикрытые волосами уши. А дальше, на тёмной стене само собой прорисовывалось моим воображением лицо. Лицо спящей красавицы. И вдруг подумалось, что на месте принца я бы не будила принцессу. Спящие не мелят языком, который может быть ядовитее змеиного. И к ним можно сидеть так близко, как хочется, без страха, что от тебя отодвинутся. В тишине и темноте, не нарушаемой сейчас погасшим экраном ноутбука, я впервые не чувствовала себя одинокой. Странно — может, так воздействовал на меня отпустивший после микстуры кашель?
Я сунула ноутбук под подушку, не в силах дотянуться с ним до пола, не потревожив спящую Аманду. Ничего, подушка мне не понадобится. Я посплю на собственном плече, как в самолёте. Только с утра никто не спросил про мою шею. Аманда была занята животом.
— Может, мы не то съели?
Не мы, а она — я с трудом запихнула в себя после прогулки круассан.
— Живот крутит, но, кажется, не так как при месячных. Может, не то съела? — повторила Аманда, будто я спрятала от неё ответ. Его у меня просто не было, и пришлось выкручиваться привычной фразой:
— Может, это нормально для твоего срока?
Минула почти неделя. Ещё одна. Оставалось четыре. Четыре, то есть, по идее, в тридцать шесть недель, можно спокойно родить. Но ведь Аманда не родит сейчас? Ведь не родит?
Конечно, не родит. Но я всё равно на лекции тыкалась больным пальцем в телефон, проверяя сообщения. Возможные. Не получила я никаких. И не от кого. И почти успокоилась — ещё не время, ещё рано, как тут же меня огрело новым знаком. Песня на испанском оказалась про роды.
К счастью, Аманда не посчитала её знаком и посмеялась над сатирическом текстом, в котором прекрасная невеста и прекрасный жених прожили долго и счастливо, нажив восемь детей, маленьких светловолосых, как родители, ангелочков. И вот рождается долгожданный девятый ребёнок — чёрный, «негритто». Много лет муж молчал, полюбив его, как сына, но под конец жизни не сдержался и попросил жену признаться, кто отец её негритто. Жена улыбнулась: ты его отец, и он твой единственный сын. И тут их дороги разошлись: она ушла, забрав белобрысых ангелочков, а он остался со своим чернышом.
Смешно, да только не надолго. Лицо Аманды сделалось серьёзным.
— Интересно, а трёхмерное УЗИ действительно цветное, и они способны заранее знать цвет кожи ребёнка?
Тут уж мне точно следовало молчать. Не называть же её в лицо дурой! Ну у неё-то откуда в роду чернокожие?!
— Наверное, нет. Иначе бы про такие сюрпризы не писали, — продолжала она извечный разговор сама с собой. Я в этот раз даже не была благодарным слушателем и раз двадцать успела пожалеть, что дала ей послушать песню. — А вдруг он будет копией отца Майкла? И дед догадается, ведь существует же вероятность, что мы столкнемся на улице хотя б однажды. Да и соседи могут заметить. А?
Что, а? Можно перебрать хоть весь алфавит и всё равно не доберёшься до разумного ответа. И я снова промолчала, но в этот раз Аманда слишком серьёзно вглядывалась в моё лицо. Что сказать?
— Ты ведь только на год туда, а младенцы все друг на друга похожи. Да и на площадках с таким мелким ты ошиваться не будешь. И отцу Майкла уж точно там делать нечего!
— А с чего ты решила, что я в Рино всего на год?
Тон вопроса предполагал ответ, и в этот раз я не раздумывала над ним и минуты:
— Потому что у тебя академка всего на год.
Аманда слишком долго испепеляла меня взглядом, а потом отвернулась. Я напряглась. Плачет? Только встать не решилась. Утешать меня не просили.
— Нет смысла продолжать эту учёбу. Я не смогу вкалывать на равных с тобой, — говорила она глухо, уткнувшись, наверное, в кулак. — Мне нужно что-то простое и стабильное. Ясли работают до шести вечера и всё.
Мне нечего было возразить. Но останься она в Рино дольше, многое изменится.
— А если ты будешь с матерью, она сможет забирать…
Зачем, зачем я открыла рот?! Аманда обернулась, но глаза вместо слёз сверкали гневом.
— У матери уроки по вечерам. А по утрам собаки. В её доме невозможно жить. И помощи никакой не будет. Только проблемы!
Может, она и права. Я миссис О’Коннор не знаю. Однако ж всё уже решено. Выбор сделан. И в какой-то мере самой Амандой. Она не сделала ничего, чтобы избежать переезда в дом матери. Может, всё-таки она врёт, и смерть Майкла смешала ей карты? Слишком уж спокойной она была до Тахо, а потом её будто подменили. Но я не хочу об этом думать. Я не хочу об этом думать. Не хочу! Я достаточно нафантазировала про отца её ребёнка, и последствия буду расхлёбывать ещё долго.
Аманда вернулась к акварелям и игнорировала все мои предложения выйти погулять дальше балкона. Даже если тянет живот, не сидеть же дома до самых родов! Вон сколько беременных в магазинах — у них что, ничего не болит? Только возмущение моё оставалось молчаливым. Озвучь я хоть одну мысль, получила бы простой ответ: Тебе не понять! Да, мне не понять! Не понять…
Аманда вдруг перекинулась на испанские песни и прошустрила, кажется, весь ютюб, ища более-менее понятную лирику.
— Вот, послушай! — включила она на телефоне песню в субботнее утро.
Кроме «Ихо де ля луна» я почти ничего не поняла, и Аманда сунула мне под нос текст: на этот раз героями были цыгане. Жгучая красавица молила Луну дать ей в мужья красавца-цыгана, а та взамен требовала отдать ей первенца. Она одинока, и женщина не может называться женщиной, пока не познала счастья материнства. Девушка рассмеялась в бледное лицо Луны — что же станешь делать ты с ребёнком из плоти и крови, поить его из млечного пути? Но одолеваемая страстью, девушка всё же заключила с Луной сделку, вышла замуж и в положенный срок родила сына — с прозрачной кожей, серыми глазами и белыми волосами. Взбешённый отец выхватил кинжал и заколол верную жену за измену, а ребёнка отнёс на вершину горы… Луна склонилась к младенцу, и тот сразу же перестал плакать. И кто из вас знает, почему луна не всегда полная? Да потому, что ей надо укачивать на своём полумесяце дитя, словно в колыбельке.
Я дочитала текст и прилипла взглядом к чёрной точке. Теперь Аманда боится, что ребёнок будет альбиносом? Я сойду с ума за этот месяц, если каждый день она станет выдумывать новый страх!
— Ну, поняла?
Аманда глядела на меня глазами, полными ожидания, и я даже испугалась, что пропустила что-то то ли в тексте песни, то ли в скудной ныне врачебной информации.
— Что? — спросила я на всякий случай.
— Вот почему дети плохо спят в полнолуние! — выпалила Аманда так громко, словно желала докричаться до соседей.
— Что? — спросила я снова, на этот раз из-за отсутствия в моей голове подобной информации. Откуда мне знать про луну и детей? С тех пор, как Аманда перестала подсовывать мне статьи, я не читала про беременность.
— Здорово как они объясняли необъяснимое в легендах — гены расовые, альбиносов, фазы луны, — перечисляла Аманда, пока я запихивала в рот остатки тоста с джемом. — А ещё говорят, если родишь с утра, ребёнок будет лучше спать ночью, а если ближе к вечеру, то у него сдвинутся фазы сна, и ночью ему захочется бодрствовать.
— Так поэтому кесарево делают с утра?
Я не договорила. И хорошо, потому что Аманда успела уже по-своему истолковать фразу и придумать к ней продолжение, на которое обиделась. Она молчала, но взгляд был достаточно красноречивым, чтобы погнать меня к раковине ополоснуть чашки. Я вновь забыла про перчатки, и порез под пластырем ужасно защипало. Не зная, что делать, я сунула палец под струю холодной воды. Повязка размокла, и я впервые увидела рану при свете дня. Края топорщились бахромой, но внутри всё успело сростись. Через месяц даже научусь сгибать палец, а пока я всё же однорука. Только Аманда не пришла на помощь. Я домывала ложки двумя пальцами. Впереди ещё была субботняя уборка. И была она на мне.
Чем сильнее хотелось, чтобы день не кончался, тем быстрее я оказывалась дома под печальными очами Аманды, заставлявшими меня чувствовать себя виновной во всех смертных грехах. И больше всего в унынии, которое ныне полностью завладело Амандой. Она отложила кисти и краски, и я понятия не имела, чем заняты её будни. И на прямые вопросы, и на намёки она отвечала стандартными пустыми фразами. Такими же пустыми, как и её глаза.
Дорога с занятий домой теперь была занята обдумыванием возможных тем для разговоров. О чём же мы говорили раньше? Неужели только об учёбе, ведь обе не сплетничали и не делились собственными переживаниями. Да и переживаний собственно никаких не было. До чёртового плюсика на тесте на беременность, а потом? Потом уж точно растущий живот стал единственной темой нашего общения. А вот было ли общение двусторонним, или всё время я пребывала в роли слушателя, вставлявшего междометия, чтобы обозначить непогасший интерес?
А интерес никогда не угасал, я слушала Аманду с раскрытым ртом и глядела на неё круглыми глазами, более круглыми, чем даже её нынешний живот. А теперь… Не произошло чего-то экстраординарного. Просто Аманда перестала со мной общаться. Вернее общение полностью перешло на бытовой уровень. Что поесть? Что купить? Вот я и оказалась в информационном вакууме.
Но сегодня этот вакуум прорвало. Я не успела захлопнуть дверь, как Аманда подлетела ко мне с телефоном:
— Ты только погляди, что эта сумасшедшая сделала!
Я изогнулась змеёй, чтобы рассмотреть фотографию — детская комната, кроватка с одеялком, украшенном жирафиками и слониками, стены в зеленоватом тоне и зверюшки по стенам. Стоп! Это, что ли, комната, в которой я ночевала? Хорошо, что я не успела выпалить «клёво!» Потому что сумасшедшей была, выходит, миссис О’Коннор.
— Стены ведь не в голубой выкрашены! — вставила я робко, поняв, что уклониться от ответа не получится.
— Ты не понимаешь! — всплеснула руками Аманда, да так, что телефон полетел на пол, и я еле успела его поймать.
Конечно, я ничего не понимаю, согласилась я внутренне, протягивая телефон.
— Она спросила меня про комнату, я чётко сказала — нет. Нет, моему ребёнку не нужна отдельная детская. Он будет спать со мной. И вот — она не только сделала ремонт, она ещё купила стандартную детскую мебель, вплоть до кресла-качалки! Она не слышит! Совсем не слышит меня!
И как же вы с матерью в этом схожи! Ты меня тоже не слышишь, а я-то слышу прекрасно, и потому не надо кричать так, чтобы о твоих проблемах знал весь этаж!
— Аманда, это не конец света. Ты можешь туда просто не заходить…
Ведь, что может быть проще — держать закрытой дверь, которую не хочется открывать.
— Ты не понимаешь, — повторила Аманда уже тише и уселась на диван. — Это не только комната. Она договорилась с педиатром, который лечил меня в детстве. А мне, чуть что, пихали антибиотики, понимаешь? Понимаешь?
Я кивнула, хотя ничего не понимала. Она сомневается в компетентности врача, который довёл её до окончания школы здоровой? Разве не это самая лучшая рекомендация доктору? Как вспомню эти бесконечные просмотры отзывов на врачей, прикреплённых к госпиталю… Я стонала вместе с Амандой — кому верить: одни родители в восторге, другие в ужасе от врача!
Об этом я уже думала, колдуя над чайником, потому как прихватила в магазине пакетик греческого чая, позарившись на шикарный гербарий из высушенных цветочков, и теперь судорожно крутила упаковку в поисках инструкции по завариванию. Её не было! Может, олимпийские боги затеяли игру, чтобы оторвать Аманду от рассматривания фотографии детской, а до этого заставили меня ошибиться поворотом и оказаться подле овощной лавки. Приди я домой часом раньше, Аманда могла в запале назвать мать не только сумасшедшей, а сейчас быстро отыскала рецепт в интернете, и вот мы уже сидим с чашками ароматной жидкости, по цвету напоминающей воду, в которой ополаскивали от жёлтой краски акварельные кисти. Однако у этого горного цветка богатый послужной список и нет противопоказаний при беременности — наверное, именно эту фразу Аманда дольше всего искала в сети.
Мы молчали. Как всегда. Чай почти не имел вкуса, и сладость аромата сушёных цветков почти не передалась напитку.
— Ну что у вас нынче поют на испанском? — не выдержала первой Аманда.
Нынче мы не пели, а занимались переводом Карлоса Фуэнтеса, про покойника и индейское божество, а эту тему лучше с Амандой не поднимать — ещё ненароком приплетёт мистику к своим родам, и я вновь окажусь кругом виноватой. Пришлось перечислить грамматические темы, все подряд, чтобы хоть как-то заполнить пустоту и избежать продолжения разговора о детской, но нет, армада из испанских глаголов не способна была победить раздражение Аманды на самоуправство матери.
— Послушай, — попыталась я остановить излияния Аманды, пошедшие по седьмому кругу. — Ты можешь отодрать эти наклейки, делов-то! После родов ведь можно уже руки поднимать, так ведь?
Я готова была выслушать новую беременную лекцию, только бы уйти на безопасное расстояние от обсуждения детской, но Аманда не вняла моей молчаливой просьбе, и я… Я сказала то, что не успело и секунды провести в моём мозгу, а сразу прыгнуло на язык:
Я кашляла и едва сдерживалась, чтобы не разорвать ногтями кожу на груди, пытаясь пробраться внутрь и вытащить то, что не желало выполаскиваться.
— Мы пойдём гулять с собакой? — поинтересовалась я, держа в руках коробочку с микстурой. Она была со снотворным и могла подействовать в любой момент, потому что я и без неё уже клевала носом из-за болезненного недосыпания. Кашель выматывал, лишал аппетита, и вся моя еда состояла сейчас из леденцов от кашля — единственного средства спасти тишину в классе.
— У меня живот тянет, — протянула Аманда с дивана. — Всё от этого дурацкого кашля. Погуляй сама.
Погуляю, без вопросов! Достаточно светло. К тому же, одной можно не сворачивать в парк, а сделать пару кругов по району. И заодно нагулять хоть какой аппетит, чтобы не глотать лекарство на голодный желудок. Собака мне обрадовалась, и я на миг сумела позабыть даже про боль в груди, но Аманда напомнила о ней, едва я переступила порог:
— Спи, пожалуйста, сидя — так ты меньше кашляешь.
Сидя? Впрочем, после микстуры я, пожалуй, усну даже стоя. И всё же я присела на диван с ноутбуком, понимая, что должна убить глаза окончательно, чтобы они сами закрылись. Аманда скрючилась вокруг своей подушки и почти сложила на меня ноги. Я не подвинулась, потому что на ум пришло странное сравнение — как собака боком прижалась. Такое же тепло и мягкость. Не нарушаемые злыми словами. Будто слова и тело принадлежали двум разным личностям — доброй и злой Аманде. Она была злая, как натасканная на воров собака. Только я уже давно не нарушала её персональных границ по собственной воле. Ноги она сложила на меня сама. И прежнего трепета не чувствовалось. Спокойствие. Мной овладело мёртвое спокойствие. Здесь сейчас, как в гробнице, которую наконец-то покинули плакальщицы.
Аманда лежала ко мне спиной, и я видела лишь прикрытые волосами уши. А дальше, на тёмной стене само собой прорисовывалось моим воображением лицо. Лицо спящей красавицы. И вдруг подумалось, что на месте принца я бы не будила принцессу. Спящие не мелят языком, который может быть ядовитее змеиного. И к ним можно сидеть так близко, как хочется, без страха, что от тебя отодвинутся. В тишине и темноте, не нарушаемой сейчас погасшим экраном ноутбука, я впервые не чувствовала себя одинокой. Странно — может, так воздействовал на меня отпустивший после микстуры кашель?
Я сунула ноутбук под подушку, не в силах дотянуться с ним до пола, не потревожив спящую Аманду. Ничего, подушка мне не понадобится. Я посплю на собственном плече, как в самолёте. Только с утра никто не спросил про мою шею. Аманда была занята животом.
— Может, мы не то съели?
Не мы, а она — я с трудом запихнула в себя после прогулки круассан.
— Живот крутит, но, кажется, не так как при месячных. Может, не то съела? — повторила Аманда, будто я спрятала от неё ответ. Его у меня просто не было, и пришлось выкручиваться привычной фразой:
— Может, это нормально для твоего срока?
Минула почти неделя. Ещё одна. Оставалось четыре. Четыре, то есть, по идее, в тридцать шесть недель, можно спокойно родить. Но ведь Аманда не родит сейчас? Ведь не родит?
Конечно, не родит. Но я всё равно на лекции тыкалась больным пальцем в телефон, проверяя сообщения. Возможные. Не получила я никаких. И не от кого. И почти успокоилась — ещё не время, ещё рано, как тут же меня огрело новым знаком. Песня на испанском оказалась про роды.
К счастью, Аманда не посчитала её знаком и посмеялась над сатирическом текстом, в котором прекрасная невеста и прекрасный жених прожили долго и счастливо, нажив восемь детей, маленьких светловолосых, как родители, ангелочков. И вот рождается долгожданный девятый ребёнок — чёрный, «негритто». Много лет муж молчал, полюбив его, как сына, но под конец жизни не сдержался и попросил жену признаться, кто отец её негритто. Жена улыбнулась: ты его отец, и он твой единственный сын. И тут их дороги разошлись: она ушла, забрав белобрысых ангелочков, а он остался со своим чернышом.
Смешно, да только не надолго. Лицо Аманды сделалось серьёзным.
— Интересно, а трёхмерное УЗИ действительно цветное, и они способны заранее знать цвет кожи ребёнка?
Тут уж мне точно следовало молчать. Не называть же её в лицо дурой! Ну у неё-то откуда в роду чернокожие?!
— Наверное, нет. Иначе бы про такие сюрпризы не писали, — продолжала она извечный разговор сама с собой. Я в этот раз даже не была благодарным слушателем и раз двадцать успела пожалеть, что дала ей послушать песню. — А вдруг он будет копией отца Майкла? И дед догадается, ведь существует же вероятность, что мы столкнемся на улице хотя б однажды. Да и соседи могут заметить. А?
Что, а? Можно перебрать хоть весь алфавит и всё равно не доберёшься до разумного ответа. И я снова промолчала, но в этот раз Аманда слишком серьёзно вглядывалась в моё лицо. Что сказать?
— Ты ведь только на год туда, а младенцы все друг на друга похожи. Да и на площадках с таким мелким ты ошиваться не будешь. И отцу Майкла уж точно там делать нечего!
— А с чего ты решила, что я в Рино всего на год?
Тон вопроса предполагал ответ, и в этот раз я не раздумывала над ним и минуты:
— Потому что у тебя академка всего на год.
Аманда слишком долго испепеляла меня взглядом, а потом отвернулась. Я напряглась. Плачет? Только встать не решилась. Утешать меня не просили.
— Нет смысла продолжать эту учёбу. Я не смогу вкалывать на равных с тобой, — говорила она глухо, уткнувшись, наверное, в кулак. — Мне нужно что-то простое и стабильное. Ясли работают до шести вечера и всё.
Мне нечего было возразить. Но останься она в Рино дольше, многое изменится.
— А если ты будешь с матерью, она сможет забирать…
Зачем, зачем я открыла рот?! Аманда обернулась, но глаза вместо слёз сверкали гневом.
— У матери уроки по вечерам. А по утрам собаки. В её доме невозможно жить. И помощи никакой не будет. Только проблемы!
Может, она и права. Я миссис О’Коннор не знаю. Однако ж всё уже решено. Выбор сделан. И в какой-то мере самой Амандой. Она не сделала ничего, чтобы избежать переезда в дом матери. Может, всё-таки она врёт, и смерть Майкла смешала ей карты? Слишком уж спокойной она была до Тахо, а потом её будто подменили. Но я не хочу об этом думать. Я не хочу об этом думать. Не хочу! Я достаточно нафантазировала про отца её ребёнка, и последствия буду расхлёбывать ещё долго.
Аманда вернулась к акварелям и игнорировала все мои предложения выйти погулять дальше балкона. Даже если тянет живот, не сидеть же дома до самых родов! Вон сколько беременных в магазинах — у них что, ничего не болит? Только возмущение моё оставалось молчаливым. Озвучь я хоть одну мысль, получила бы простой ответ: Тебе не понять! Да, мне не понять! Не понять…
Аманда вдруг перекинулась на испанские песни и прошустрила, кажется, весь ютюб, ища более-менее понятную лирику.
— Вот, послушай! — включила она на телефоне песню в субботнее утро.
Кроме «Ихо де ля луна» я почти ничего не поняла, и Аманда сунула мне под нос текст: на этот раз героями были цыгане. Жгучая красавица молила Луну дать ей в мужья красавца-цыгана, а та взамен требовала отдать ей первенца. Она одинока, и женщина не может называться женщиной, пока не познала счастья материнства. Девушка рассмеялась в бледное лицо Луны — что же станешь делать ты с ребёнком из плоти и крови, поить его из млечного пути? Но одолеваемая страстью, девушка всё же заключила с Луной сделку, вышла замуж и в положенный срок родила сына — с прозрачной кожей, серыми глазами и белыми волосами. Взбешённый отец выхватил кинжал и заколол верную жену за измену, а ребёнка отнёс на вершину горы… Луна склонилась к младенцу, и тот сразу же перестал плакать. И кто из вас знает, почему луна не всегда полная? Да потому, что ей надо укачивать на своём полумесяце дитя, словно в колыбельке.
Я дочитала текст и прилипла взглядом к чёрной точке. Теперь Аманда боится, что ребёнок будет альбиносом? Я сойду с ума за этот месяц, если каждый день она станет выдумывать новый страх!
— Ну, поняла?
Аманда глядела на меня глазами, полными ожидания, и я даже испугалась, что пропустила что-то то ли в тексте песни, то ли в скудной ныне врачебной информации.
— Что? — спросила я на всякий случай.
— Вот почему дети плохо спят в полнолуние! — выпалила Аманда так громко, словно желала докричаться до соседей.
— Что? — спросила я снова, на этот раз из-за отсутствия в моей голове подобной информации. Откуда мне знать про луну и детей? С тех пор, как Аманда перестала подсовывать мне статьи, я не читала про беременность.
— Здорово как они объясняли необъяснимое в легендах — гены расовые, альбиносов, фазы луны, — перечисляла Аманда, пока я запихивала в рот остатки тоста с джемом. — А ещё говорят, если родишь с утра, ребёнок будет лучше спать ночью, а если ближе к вечеру, то у него сдвинутся фазы сна, и ночью ему захочется бодрствовать.
— Так поэтому кесарево делают с утра?
Я не договорила. И хорошо, потому что Аманда успела уже по-своему истолковать фразу и придумать к ней продолжение, на которое обиделась. Она молчала, но взгляд был достаточно красноречивым, чтобы погнать меня к раковине ополоснуть чашки. Я вновь забыла про перчатки, и порез под пластырем ужасно защипало. Не зная, что делать, я сунула палец под струю холодной воды. Повязка размокла, и я впервые увидела рану при свете дня. Края топорщились бахромой, но внутри всё успело сростись. Через месяц даже научусь сгибать палец, а пока я всё же однорука. Только Аманда не пришла на помощь. Я домывала ложки двумя пальцами. Впереди ещё была субботняя уборка. И была она на мне.
Глава 69 "Чаепитие состоялось"
Чем сильнее хотелось, чтобы день не кончался, тем быстрее я оказывалась дома под печальными очами Аманды, заставлявшими меня чувствовать себя виновной во всех смертных грехах. И больше всего в унынии, которое ныне полностью завладело Амандой. Она отложила кисти и краски, и я понятия не имела, чем заняты её будни. И на прямые вопросы, и на намёки она отвечала стандартными пустыми фразами. Такими же пустыми, как и её глаза.
Дорога с занятий домой теперь была занята обдумыванием возможных тем для разговоров. О чём же мы говорили раньше? Неужели только об учёбе, ведь обе не сплетничали и не делились собственными переживаниями. Да и переживаний собственно никаких не было. До чёртового плюсика на тесте на беременность, а потом? Потом уж точно растущий живот стал единственной темой нашего общения. А вот было ли общение двусторонним, или всё время я пребывала в роли слушателя, вставлявшего междометия, чтобы обозначить непогасший интерес?
А интерес никогда не угасал, я слушала Аманду с раскрытым ртом и глядела на неё круглыми глазами, более круглыми, чем даже её нынешний живот. А теперь… Не произошло чего-то экстраординарного. Просто Аманда перестала со мной общаться. Вернее общение полностью перешло на бытовой уровень. Что поесть? Что купить? Вот я и оказалась в информационном вакууме.
Но сегодня этот вакуум прорвало. Я не успела захлопнуть дверь, как Аманда подлетела ко мне с телефоном:
— Ты только погляди, что эта сумасшедшая сделала!
Я изогнулась змеёй, чтобы рассмотреть фотографию — детская комната, кроватка с одеялком, украшенном жирафиками и слониками, стены в зеленоватом тоне и зверюшки по стенам. Стоп! Это, что ли, комната, в которой я ночевала? Хорошо, что я не успела выпалить «клёво!» Потому что сумасшедшей была, выходит, миссис О’Коннор.
— Стены ведь не в голубой выкрашены! — вставила я робко, поняв, что уклониться от ответа не получится.
— Ты не понимаешь! — всплеснула руками Аманда, да так, что телефон полетел на пол, и я еле успела его поймать.
Конечно, я ничего не понимаю, согласилась я внутренне, протягивая телефон.
— Она спросила меня про комнату, я чётко сказала — нет. Нет, моему ребёнку не нужна отдельная детская. Он будет спать со мной. И вот — она не только сделала ремонт, она ещё купила стандартную детскую мебель, вплоть до кресла-качалки! Она не слышит! Совсем не слышит меня!
И как же вы с матерью в этом схожи! Ты меня тоже не слышишь, а я-то слышу прекрасно, и потому не надо кричать так, чтобы о твоих проблемах знал весь этаж!
— Аманда, это не конец света. Ты можешь туда просто не заходить…
Ведь, что может быть проще — держать закрытой дверь, которую не хочется открывать.
— Ты не понимаешь, — повторила Аманда уже тише и уселась на диван. — Это не только комната. Она договорилась с педиатром, который лечил меня в детстве. А мне, чуть что, пихали антибиотики, понимаешь? Понимаешь?
Я кивнула, хотя ничего не понимала. Она сомневается в компетентности врача, который довёл её до окончания школы здоровой? Разве не это самая лучшая рекомендация доктору? Как вспомню эти бесконечные просмотры отзывов на врачей, прикреплённых к госпиталю… Я стонала вместе с Амандой — кому верить: одни родители в восторге, другие в ужасе от врача!
Об этом я уже думала, колдуя над чайником, потому как прихватила в магазине пакетик греческого чая, позарившись на шикарный гербарий из высушенных цветочков, и теперь судорожно крутила упаковку в поисках инструкции по завариванию. Её не было! Может, олимпийские боги затеяли игру, чтобы оторвать Аманду от рассматривания фотографии детской, а до этого заставили меня ошибиться поворотом и оказаться подле овощной лавки. Приди я домой часом раньше, Аманда могла в запале назвать мать не только сумасшедшей, а сейчас быстро отыскала рецепт в интернете, и вот мы уже сидим с чашками ароматной жидкости, по цвету напоминающей воду, в которой ополаскивали от жёлтой краски акварельные кисти. Однако у этого горного цветка богатый послужной список и нет противопоказаний при беременности — наверное, именно эту фразу Аманда дольше всего искала в сети.
Мы молчали. Как всегда. Чай почти не имел вкуса, и сладость аромата сушёных цветков почти не передалась напитку.
— Ну что у вас нынче поют на испанском? — не выдержала первой Аманда.
Нынче мы не пели, а занимались переводом Карлоса Фуэнтеса, про покойника и индейское божество, а эту тему лучше с Амандой не поднимать — ещё ненароком приплетёт мистику к своим родам, и я вновь окажусь кругом виноватой. Пришлось перечислить грамматические темы, все подряд, чтобы хоть как-то заполнить пустоту и избежать продолжения разговора о детской, но нет, армада из испанских глаголов не способна была победить раздражение Аманды на самоуправство матери.
— Послушай, — попыталась я остановить излияния Аманды, пошедшие по седьмому кругу. — Ты можешь отодрать эти наклейки, делов-то! После родов ведь можно уже руки поднимать, так ведь?
Я готова была выслушать новую беременную лекцию, только бы уйти на безопасное расстояние от обсуждения детской, но Аманда не вняла моей молчаливой просьбе, и я… Я сказала то, что не успело и секунды провести в моём мозгу, а сразу прыгнуло на язык:
