— Зелёный прекрасный фон для настенной росписи. Давай распишем стены так, как тебе хочется. Можно даже наши обычные краски использовать, а?
Я действительно ждала ответа. Непонятно только, какого больше — согласия или же очередной констатации того факта, что я дура.
— Ты сказала «распишем»? Что это значит?
Мы, кажется, обсуждали испанские глаголы, и я была уверена, что в родном языке мы не путаемся.
— Мы — ты и я. Конечно, идея будет твоя.
— Верно, ты бы феечек нарисовала…
Я не обиделась. Я восприняла напоминание о моей дурацкой открытке белым флагом. Я сказала. Аманда услышала. И всё, точка. Да, оказалось, не тут-то было!
— Ты серьёзно планируешь приехать в Рино?
Я кивнула. Почему, собственно, нет, если я не планирую записываться на летний интенсив. Мои пальцы и глаза ещё не отошли от зимнего. И если мне отдадут стену под роспись…
— Могу в конце мая, сразу после экзаменов. Ребёнку два месяца будет. Уже не так страшно…
— Что не так страшно? — Аманда опустила чашку на стол и, не получив ответа, повторила вопрос. Но что я могла сказать внятного? Я ведь просто так брякнула. — Я не уеду в первый же день. Ты будешь жить тут с ребёнком какое-то время, — она раскинула руки. — Неужто ни разу на руки не возьмёшь?
Я только сильнее замялась. Ладони нервно зачесались, и я сильнее сжала чашку.
— Или ты решила, что мать меня из госпиталя заберёт?
Это не я, это она решила. Я вообще не говорила то, что она вновь услышала. Вообще не надо было рот открывать! Ничему я так и не научилась, похоже.
— Нет, я так не думала, — выдала я, как можно твёрже, пряча лицо в кружку, чтобы списать стыдливый румянец на паровую баню! — Но почему ты до сих пор ничего не приготовила? Абсолютно ничего для ребёнка здесь нет. Ну кроме автокресла в машине да шмоток. Как мы жить будем?
Я сделала упор на местоимение «мы»: это я, она и малыш. Мы трое и в абсолютно непригодных для младенца условиях. Аманда явно соглашалась с таким вердиктом, потому и изучала у меня за спиной пустую стену.
— Я же не могу попросить тебя спать на полу…
— А что, как в походе…
Предложение ничуть не удивило меня. Двадцатым каким-то там чувством я понимала, что окажусь на полу, но ума не хватило захватить из дома спальник, а ехать сейчас к отцу я соглашусь лишь под дулом пистолета.
— Только спальник купить надо, — улыбнулась я. — Может, прямо сейчас в магазин поедем?
На часах четыре. Собаку выгуливать в восемь. Времени вагон.
— Много чего купить надо, — кивнула Аманда. — И тортик.
— А его-то зачем?
Вот его-то совсем не надо — я не бегаю, совсем, и пуговица на джинсах врезалась в пупок.
— Примирение отметить, — выдала серьёзно Аманда. — Ты на меня злилась.
Я? Впрочем, можно не возражать, если молчаливое противостояние закончится. И я кивнула, а она ухватила меня за пальцы, позабыв про больной. Я сняла уже пластырь, чтобы быстрее заживало. Однако рана временами побаливала, но я не вырвала руки. Аманда собралась что-то сказать. Наверное, важное, и перебей я её сейчас, другого момента не будет.
— Я в Рино абсолютно одна буду.
Она молчала довольно долго, и я успела испугаться, что следующая фраза должна быть моей.
— И если ты приедешь хотя бы на месяц…
Теперь я обязана была открыть рот.
— Буду няней с проживанием, — попыталась сострить я, чтобы сгладить величественность момента. И, поняв, что шутка провалилась, добавила: — Всё же буду лучше собаки семейства Дарлингов. Кстати, а что с собаками?
— Мать почти всех пристроила. Оставила одну, самую спокойную. Хотя разве бывают биглы спокойными!
Аманда отвернулась, и подбородок ещё больше расслоился, хотя в фас полнота лица оставалась неприметной. Зачем я вновь навела её на нерадостные мысли о матери… И следующая мысль напоминала балансирование на доске, но я решилась её озвучить.
— Это для твоей матери шанс наладить отношения с тобой, — едва различимо говорила я. — И дать внуку то, что она не успела дать тебе.
Молчание Аманды продолжалось целую вечность.
— А для нас, — таким же шёпотом откликнулась Аманда, возвращая немного растерянный взгляд на моё лицо. — Не шанс ли забыть весь этот ужас?
— Какой? — встрепенулась я, испугавшись, что она вновь предложит разобраться со Стивом!
Аманда подскочила со стула, но не схватилась за живот, как делала всякий раз, вставая.
— Я знаю, что достала тебя! — Она подошла почти вплотную к балконной двери, и я не ждала продолжения, но Аманда заговорила. Теперь твёрдо. — Но мне так плохо, что я не в силах держать это в себе.
Что именно? Мысли обо мне? Которые высказывала последнее время. Ничего другого я уже не могла вспомнить.
— Все эти мои мысли про мать, про отца… Да и всё остальное… Я не могу остановиться… Сдержать себя…
Почему она не поворачивается? Я поднялась и сделала шаг к балкону.
— Нет, ты держала. Долго держала.
Я даже протянула руку, но не успела коснуться её плеча. Аманда так резко обернулась, что мы столкнулись животами.
— А у меня больше, — зачем-то сказала она. — Так что тортик точно купим. И потом… Ты всё равно не набрала половины моего веса, как некоторые папашки.
Я втянула живот и отступила. Чёрт, пуговица действительно оставила под пупком след. Я снова подняла глаза на Аманду. Та зачем-то задрала футболку. Её пупок стал похож на приплюснутую спираль.
— Хочешь потрогать ножку?
Когда она в последний раз предлагала мне дотронуться до живота, я не вспомнила бы и приблизительно. Пальцы легли на скользкую блестящую кожу. И почувствовали удар. Такой хороший, сродни взмаху собачьего хвоста. Между пальцами застряло нечто твёрдое. Нечто. Твёрдое.
— Ну как? — теперь голос Аманды дрожал от радости.
— Страшно, — выдохнула я и отдёрнула руку. — Пошли лучше в магазин.
Мы купили спальник. Зелёный с подкладкой в красную клетку.
— Я плачу, — заявила Аманда, когда я полезла за банковской картой. — Потом ребёнок сможет по нему ползать. Я потому и выбрала яркие цвета.
И не успели мы перейти из спортивного магазина в продуктовый, как Аманда схватилась за живот.
— Брекстоны?
Аманда сжала губы и замотала головой.
— Нет, в туалет надо.
Так что тортик я выбирала одна. Думала взять лимонный с меренгами. Даже в корзинку положила, но вспомнила про ненужную нынче Аманде кислоту и поменяла на морковный. Только кусок показался слишком маленьким, и я взяла вторую упаковку.
Кассир долго искал что-то в системе, а потом жалостливо выдал:
— Сожалею, мисс, но на него сегодня нет акции «два по цене одного».
— Я знаю. Пробивайте.
У каждой будет кусок в полтарелки, но раз нет ужина и впереди прогулка с Лесли, то новые джинсы не понадобятся. Ведь так?
— Надо срочно домой, — выдала Аманда, не обратив внимания на количество сладкого.
— Что? — успела испугаться я до продолжения фразы.
— Ничего. Переодеться надо.
Торт оказался до безумия сладким. Не помог и греческий чай. Зато я сумела убедить Аманду выйти из дома не только на прогулку с собакой. На другой день я засунула руку в пластиковую перчатку, и мы отправились рисовать.
— А мы думали, ты уже родила, — норовил сказать каждый и протянуть к животу руку.
Аманда не только не отстранилась, она вновь уселась позировать, только больше двадцати минут не выдержала — малыш разбушевался. И если он колошматил по руке так чувствительно, то о том, что происходило внутри Аманды, не хотелось и думать. Ещё ему понравилась музыка, потому что мы увидели объявление о корридах, испанских балладах, которые под аккомпанемент настоящих старых марьячи инсценировали студенты театрального факультета.
— Правда, в ритм танцует? — прошептала, Аманда, положив мою руку себе на живот.
У меня вспыхнули уши и перестали улавливать какой-либо ритм! В почти пустом зале мы уселись на первый ряд, и мне казалось, что все актёры только и смотрят, что на живот Аманды, а теперь и на мою руку. В голове окончательно смешался испанский с английским, и мои золотоискатели стучали молотами громче железнодорожников, а влюбленная сеньорита оседлала вместо коня мой мозг. Я с нетерпением ждала, когда же завершится песенный экскурс в историю Калифорнии, и Аманда наконец отпустит мою руку. Ладонь горела от соприкосновения с живым существом, который, пусть и не был частью меня, перевернул мою жизнь с ног на голову — это были самые сумасшедшие девять месяцев в моей жизни. Были? Они всё ещё есть.
Глава 70 "Ещё рано! Только не сейчас! "
За пару месяцев я успела позабыть, как выглядит медицинский офис, и вновь, как в первый раз, не могла оторвать взгляда от чужих животов, когда осталась ждать Аманду в холле. Читать журналы не хотелось, и я решила пройтись по коридору, увешанному картинами, и остановилась в конце у окна, под которым стояла низкая витрина с погремушками. Мы не купили ещё ни одной. Неужели и игрушки не сочетались в голове Аманды со слингом и тканевыми подгузниками?
— Зачем? Мать явно купила всё, что рекламируют в журналах. А в первую неделю ему ничего не будет нужно, — надулась Аманда, и я испугалась, что врач сказал что-то не очень хорошее. Я так и не спросила, а она так и не сказала про результат анализа на стрептококк. Спросить сейчас или и дальше молчать? Уж лучше молчать, чем в очередной раз нарваться на грубость. Сама скажет, когда будет готова.
Мы вышли из здания, прошли всю парковку и уселись в машину. Молча. Аманда была за рулём и на пути сюда, но сейчас зачем-то ещё дальше отодвинула кресло.
— Куда ему ещё расти, скажи! — выдала она, глядя перед собой.
Между животом и рулём оставалось довольно много места. В сидячем положении живот будто сдувался — наверное, весь переходил в дополнительные подбородки, но о них лучше не заикаться. К тому же, они не портили лицо, а просто делали Аманду похожей на пупса, разодетого под взрослую куклу.
— Врач сказал, что я перехожу. Шейка матки даже не начала размягчаться.
Я пожала плечами.
— Ну и что! Ты только позже в Рино уедешь и больше постановок нарисуешь. Это же здорово!
Только подбодрить её у меня не получилось. Я вновь ошиблась с выбором слова.
— Что здорово?! Он же после сорока недель расти как ненормальный начинает! Как я слона сама рожу?
— Да что ты нервничаешь! Врач же только предполагает. И ничего больше. Ведь так? Дети ж, они ж не предсказуемы!
— Да что ты знаешь о детях!
Аманда махнула рукой и в сердцах надавила на газ. Только газанула не вперед, а назад. Прямо в дерево! Хруст был очень громким. Затмил даже её вскрик.
Аманда сидела истуканом, и я первой выскочила из заведенной машины. Бампер присыпало старой корой, и оценить ущерб не удалось.
— А теперь можешь поехать вперёд? Чуть…
Я сжала губы. От фразы разило сарказмом, хотя у меня и в мыслях не было смеяться над Амандой. Просто я сама струхнула. Против дерева не сработает никакая краска.
— Сама. Я не могу.
И Аманда действительно вылезла из машины, так и не дотронувшись до ключа. Я отыскала ногой газ и ещё раз проверила коробку передач. Сердце выскакивали из ушей. Я дёрнула машину, даже не взглянув в боковое зеркало, чтобы удостовериться, что Аманда отошла, и потому слишком громко выдохнула, увидев её у дерева. Только она и не думала отряхивать бампер. Она держалась за живот. Тренировочные схватки? Или в туалет от страха приспичило?
Я сжала ключи и провела кулаком по бамперу. Дерево магическим образом нас пожалело, отдав на растерзание беременным нервам кору.
— Ничего! — обернулась я к неподвижной Аманде. — Слышишь, даже царапины нет.
Но она не дёрнулась. Только руку выставила — замолчать или не подходить? Я решила не делать ни того, ни другого.
— Фу, — выдохнула наконец Аманда. — Я уже и забыла, что такое Брекстоны. Врач даже давал послушать схватки, но я абсолютно ничего не чувствовала. А сейчас хоть кричи, так сжимает живот.
Я приблизилась на пару шагов.
— Тебе помочь?
— Как ты поможешь?! — огрызнулась Аманда.
— Ну, не знаю, — отступила я на шаг. — За руль сяду.
— Понятно, что сядешь! — с прежней злобой перебила она. — У меня аж руки трясутся после дерева!
Я уселась на место водителя, но не захлопнула дверцу. В зеркало было видно, как Аманда продолжает держаться за живот. Но моя помощь — это вести машину. Больше ничего.
Казалось, прошло минут пять, прежде чем Аманда заняла место пассажира. Лицо каменное. Руки сложены на животе. Молчит, а мне не хотелось первой нарушать зловещую тишину. Но лучше спросить, куда ехать. Может, ей от пережитого страха захотелось съесть что-то необычное, и надо завернуть в магазин. Ещё минуту тишины я выдержала, но больше не смогла.
— Послушай, а может всё же купим игрушку какую-нибудь?
— Зачем? — прозвучал ледяной ответ.
— Я тут подумала… Но, может, я и не права, — тут же добавила я на всякий случай. — Ребёнок же чувствует, что ты не хочешь ехать в Рино, вот и решил не вылезать. А если мы украсим квартиру детскими вещами, он захочет их посмотреть, и вылезет…
— Они две недели ничего толком не видят.
— Что, даже лицо матери? — удивилась я.
— Наверное, оно для него как подушка…
Отличное сравнение! Только мятая подушка… Я завела машину, продолжая ждать объявления маршрута.
— Ну давай заедем в магазин, — разрешила Аманда, и мы поехали в ближайший универмаг, где можно было отыскать что-то со скидкой.
Мне понравился мобиль, но Аманда покачала головой — у нас нет кроватки. Тогда я взяла большую погремушку с мелкими шариками. Аманда опять покачала головой — громко, а ему надо спать. Тогда я схватила синее одеяло с корабликом, но вовремя бросила. Аманда, к счастью, воздержалась от комментария.
— Видишь, покупать-то нечего!
Тогда я стащила с полки ботиночки — такие крохотные. Явно малыш в них на ноги не встанет, но их можно подвесить к лампе, как украшение.
— Зачем деньги тратить?! — не выдержала Аманда. — С ребёнком нужно просто поговорить. И уговорить вылезти.
— Но только через неделю. А то мы же на «Призрака Оперы» идём.
— Я пока рожать не собираюсь. Ещё полных тридцати восьми нет.
— Завтра будет!
За эту неделю мы уже дважды были в театре — после мексиканских баллад побежали на оперу «Отелло» местной труппы — без декораций, на сцене только кровать, на которой мавр убил жену, да ещё и пели на итальянском. Я уж не знала за чем следить — экраном с переводом или жуткими гримасами Дездемоны. Нельзя в театре садиться так близко — актриса была лет на двадцать старше Отелло, и никакой грим её не спас. Я всё ждала, когда тот выкрикнет «Нонна», или как у них там на итальянском будет «бабушка» — но, кажется, именно так написано на упаковке с бискотти —, а Отелло продолжал петь про любовь… В конце я уже только на него и смотрела, игнорируя действо и хор из переодетых мужчинами женщин. Я ждала на роль афроамериканца, и для меня стало откровением, что Отелло на деле араб. По фамилии актёр был мексиканцем, но казался цыганом — высокий, смуглый без грима, и с такой улыбкой, что ему можно было и не петь. Я жалела, что в зале темно, и у меня нет блокнота с карандашом. Его портрет надо было ставить на афишу, а не какую-то дурацкую картину!
— У меня аж голова закружилась от слежения за экраном, — пожаловалась Аманда. — В следующий раз пойдём на что-то на английском.
