Я промолчала. Этот пункт был мне понятен без объяснений. Стимуляция сосков. Отлично! Но зачем, если это больно? Только спрашивать не стоит. Аманда видно на взводе, хотя до понедельника далеко.
— Я не хочу стимуляции, не хочу, понимаешь? — Аманда не собиралась прекращать беседу, но лучше поддерживать её лишь кивками. — В понедельник врач обещает мониторинг, чтобы понять, сколько они могут позволить мне переходить. А могут и сразу же послать на стимуляцию. Понимаешь?
Конечно, я понимаю её желание родить самой как по книжке, но какое отношение её желание имеет к реальности? Если врачи не в силах предсказать течение родов, то что она хочет от меня?
— Я сама не могу, мне больно. Но если ты сделаешь это…
Аманда замолчала, а я явно что-то пропустила. Что? Она смотрит слишком выжидающе. Она явно что-то спросила, а я слишком увлечённо продолжала тереть влажные руки, словно могла содрать старую кожу.
— Ты не думай, я смогу, — продолжала гипнотизировать меня Аманда. — Это самому себе тяжело причинить боль, но когда боль причиняет тебе другой, намного проще её вынести. И ты ничего же не чувствуешь. Для тебя ведь без разницы держать меня за пальцы или за соски…
Она сама замолчала, или моё шумное приземление на пол заставило Аманду закрыть рот. Подо мной случайно оказался скрученный спальник, и я забалансировала на нём, как на мяче.
— Оставь для другого времени свои чёртовы комплексы! — разозлилась Аманда на моё ошарашенное молчание. — Пожалей меня! Я не хочу стимуляции. Это больно, понимаешь? При ней схватки сильнее обычных. Ну что тебе стоит?
Ничего, мне это действительно ничего не стоит. Я ничего не чувствую. Абсолютно ничего. Наваждение первых месяцев пропало. Оплеуха Стива отрезвила меня. И сколько бы я ни желала после Тахо смотреть на Аманду прежними глазами, у меня не получалось — между нами встала смерть Майкла, враньё матери, выкрутасы со Стивом. Каменной стеной, в которую я продолжала биться головой, понимая, что не разрушу её, а только себя покалечу. И я выдохнула:
— Хорошо.
— Руки у тебя как раз мягкие сейчас, — скривила рот Аманда, и её плохо скрываемый страх перешёл дрожью в мои пальцы.
И всё же я села на диван, а она поправила подушку и улеглась на бок. Теперь, чтобы дотянуться до груди, пришлось вновь сползти на пол, только на этот раз мягкого спальника подо мной не оказалось. Свет от торшера падал Аманде на лицо, и она зажмурилась. Пусть так и лежит с закрытыми глазами, чтобы не видеть моей прикушенной губы. Соски огромные, тёмные, с прежними жёлтыми крапинками. Я сжала правый сосок, левый не могла — больной палец отказался сгибаться. И когда надавила сильнее, почувствовала под пальцами сухие крупицы молозива.
— Мне не больно, можешь сильнее.
К счастью, Аманда не открыла глаз. Возможно, ей тоже не хотелось меня видеть. Наша прежняя близость растворилась в холоде последних месяцев. Сжавшийся в комок живот выдавал мой страх сделать ей больно. Что, что должно сейчас произойти?
— Он шевелится, чувствуешь?
Аманда поймала мою свободную руку и, стиснув больной палец, приложила к голому животу. Влажная уже не от крема ладонь приклеилась к коже. Меня били — сильно, явно требуя прекратить издеваться над матерью, но пальцы уже работали отдельно от моего мозга, будто крутили на ручке колпачок с сорванной резьбой.
— Когда же это уже закончится…
Стон Аманды заставил пальцы остановиться.
— Продолжай! — тут же приказала она. — Я говорю про беременность. Я уже не могу, я хочу родить, я устала от постоянной боли… Я хочу спать на спине. Я ничего в жизни больше не хочу. Просто лечь на спину и уснуть! Я вообще хочу уснуть, проспать восемь часов подряд…
— Не сможешь. Ребёнок ест каждые три часа.
— Но если спать вместе, говорят, он сам может присасываться ночью, а ты продолжаешь спать. Тебе не понять, как мне хочется спать!
— Почему не понять? Думаешь, я сплю? Думаешь, я не слышу, как ты в туалет бегаешь?
Аманда дёрнулась и вырвала сосок из моих пальцев.
— Я тебе предлагала разъехаться, забыла? — прорычала она, сев на диване и запахнув пижаму. — Ты сама осталась.
Я отползла к спальнику, но привалилась к нему лишь спиной.
— Я хотела помочь, и я помогаю.
Сцепив пальцы в замок, я поднесла их к губам и принялась кусать кожу.
— Только ты постоянно тыкаешь меня своей помощью!
— Я?
У меня не осталось слов, у меня даже не осталось эмоций.
— Ты! Ты! Мне плохо, понимаешь? Мне безумно плохо! Ты могла бы промолчать иногда.
Это я говорю? Да я только и делаю, что молча слушаю, а сейчас точно не собиралась раскрывать рта.
— Я хочу родить. Хочу перешагнуть этот рубеж. Сейчас я будто вишу в воздухе — я не знаю, кто я. Даже собственное имя кажется мне чужим.
— Послушай, — сказала я, потому что не хотела дальше слушать то, что уже крутилось на языке Аманды. — Ты точно родишь. Беременной не останешься. Знаешь, говорят не думай и того не будет. А ты наоборот думай… Ну, например, о Дне Святого Патрика. И тогда обязательно родишь в этот день. Ну? Переходишь всего два дня. Тебя никто не станет так скоро стимулировать. Давай думать о Патрике, слышишь? Хочешь, поплетём змеек вместе? Это поможет. Я уверена.
— Ну да, — огрызнулась Аманда. — Ещё скажи пообещать ему, что я сына назову Патриком.
— А почему бы нет? У тебя же нет имени.
— Почему нет? Я просто тебе не говорю его. Оно есть.
Я отвела глаза. Мне просто не говорят. Мне ничего не говорят. Хорошо. Почти сорок недель. Всё почти закончилось. Почти.
Глава 74 "Когда же уже "оно"?"
Ехать в университет или не ехать? — было теперь моим ежедневным гамлетовским вопросом. Вторник не стал исключением. Аманда стояла перед часами и отрывисто дышала.
— Снова пять минут, — выдохнула она наконец, и я зачем-то загнула четвёртый палец, больной. Зачем? Мы замеряли схватки уже второй час! Все пальцы давно закончились, и я сбилась со счёта.
— Тебе больно? Или, как и прежде, нет? Что мне делать? — спросила я уже громче, не получив за минуту никакого ответа.
Подскочили мы обе в шесть утра. Аманда ринулась обратно в туалет, не успев вернуться в спальник.
— Принеси мне прокладку! — крикнула она уже из ванной комнаты.
И я стала судорожно рыться в шкафу, пытаясь отыскать полупустую упаковку.
— Теперь надо ждать, — выдала она, получив желаемое.
Только сколько, не сказала. Прокладка не окрасилась в розовый цвет. Получается, воды не отошли. Однако схватки шли одна за другой, но на лице Аманды читалось больше удивления, чем боли.
— Позвони врачу! — прокричала я, понимая, что тихий голос она сейчас просто не услышит.
— Рано, — отрезала Аманда.
А мне не рано! Мне уже поздно ехать на учёбу. Снова опоздаю!
Вчера, поддавшись на уговоры, я ушла с лекции, чтобы ехать к врачу, и даже зашла в кабинет, потому что мониторить Аманду должны были целый час. Я уселась в кресло, и пока медсестра крепила на живот датчики, могла делать вид, что мне это очень интересно, а потом еле уговорила Аманду дать мне возможность подготовиться к тесту по испанскому. Она может и сама послушать сердце малыша, без моего участия.
Я включила на телефоне учебное приложение, вставила в уши наушники и попыталась сосредоточиться на лекции — о том, чтобы делать упражнения, речи не шло. Аманда то и дело дёргала меня за локоть, чтобы я посмотрела, как ходят ходуном датчики.
— Может, ему страшно? Сердце же нереально быстро стучит. Как у зайца.
Живот перетягивала толстая резинка, которая явно не нравилась малышу — кожа под ней от ударов маленького тельца перекатывалась, как волна, и заглянувшей к нам медсестре пришлось заново крепить датчики.
— Сейчас больно? — склонилась она над Амандой, указывая на монитор, который показывал схватку.
— Я ничего не чувствую, — прошептала дрожащим голосом Аманда. — Это плохо?
— Всё хорошо. Всё хорошо, — успокоила её медсестра. — Хочешь, я отключу звук?
Аманда кивнула. Медсестра убавила громкость и оставила нас одних. Теперь я точно не смогу поучиться — чего она так на меня смотрит? Чего она нервничает? Ей же только что сделали УЗИ и сказали, что малыш чувствует себя прекрасно, плацента не стареет, околоплодных вод предостаточно — со стимуляцией ещё неделю её не будут торопить, а эти датчики простая формальность. Чего она опять там фантазирует?!
— Я действительно не чувствую схватки. Только шевеления, — и не сделав паузы, Аманда добавила: — Дай мне ту книгу, пожалуйста.
Из держалки для журналов торчала детская книжка. Наверное, кто-то пришёл с ребёнком, и тот прихватил книгу из холла. В ней оказались достаточно интересные рисованные изображения негритянских рабов, выполненные на тёмном фоне. На некоторых страницах рисунки превращались в коллажи, а текст давался вперемешку разными шрифтами. Я придвинула крутящийся стул к креслу Аманды, чтобы лучше видеть, и заодно решила поправить на её ногах одеяло, но Аманда так дёрнулась, будто я прикоснулась к ней каленым железом! Или искусственным льдом. Мои руки действительно были холодными, но не настолько, чтобы почувствовать холод аж через две простыни.
— Аманда, ну не нервничай ты так. За полчаса, что прошли с УЗИ, ничего не изменилось. И главное, что схватки идут. Придёт время, почувствуешь.
Не думаю, что она сумеет родить безболезненно.
— Ты текст читаешь или только картинки смотришь?
Она что, просит отодвинуться?
— Картинки смотрю, — ответила я и почти оттолкнулась ногой от пола.
— А ты текст почитай. Хозяева в семь лет забирали детей у родителей и продавали на другие плантации. Почему именно в семь?
— Наверное, в этом возрасте ребёнок уже может жить без родителей и учиться чему-то, — предположила я.
— Семь лет, представляешь? Знать, что у тебя с ребёнком всего семь лет…
— Аманда, отдай книгу!
Тот, кто положил подобную книгу в медицинский офис, ни черта не понимает в беременных!
— Я читаю. А ты знаешь, для чего рабы шили лоскутные одеяла?
— Чтобы холодно не было.
— А вот и неверно. Они делали карту побега с Юга на Север — звёзды, деревья, перекрестки дорог. Они выбирали искусную девочку, обучали её и в новом доме ей обычно давали работу швеи и не обращали внимания на то, что во время отдыха та шьём из лоскутков одеяло. А потом она показывала одеяло взрослым, они запоминали путь и потом в ночи бежали. Кому-то удавалось добраться до свободных штатов. А в каком году рабство отменили?
— Не помню.
— В тысяча восемьсот шестьдесят третьем.
— Как ты помнишь?
— В книжке написано.
Я облегчённо выдохнула, хотя и обидно было бы провалить тест по истории. А вот не написать правильно неправильные испанские глаголы завтра никак нельзя, и я отпросилась в холл поучиться. Слишком скоро Аманда вышла ко мне в сопровождении доктора, и его «до скорого» прозвучало обнадеживающе.
— А вдруг действительно родишь в день Святого Патрика. У тебя же полтора сантиметра раскрытие, — повторила я за доктором, не особо понимая смысла этих сантиметров.
Аманда промолчала, а в машине сказала:
— Давай всё же будем подольше гулять. Мне уже не верится, что сама рожу.
— Да родишь ты, родишь… Но гулять дольше только радость Лесси.
— Нет, я про горы говорю. Парк мне не поможет.
— Аманда, у меня учёба! Вот до пятницы не родишь, поедем в горы.
— Ты забыла, что ребёнок растёт очень быстро после сорока недель. Мне нельзя ходить до пятницы.
— Аманда, а мне нельзя пропускать учёбу. Больше нельзя. Я уже все лимиты исчерпала!
— Ты хочешь, чтобы я поехала в горы одна? — с вызовом взглянула на меня Аманда, а я уставилась на дорогу.
— Ты не поедешь одна. Если тебе не терпится, то можем поехать в горы часа в три. Хочешь?
— Хочу!
А сейчас я хотела знать, смогу написать сегодня тест по испанскому или нет? После него я готова прошагать калифорнийскую землю, как солдаты генерала Валехо с восьми утра до пяти вечера без перерыва на обед. Но только после сегодняшнего теста!
— Езжай, — соблаговолила отпустить меня Аманда, и я бросилась к двери, чтобы вновь нервно проверять в кармане телефон.
Никто не позвонил. Слава Богу! Я даже заехала в пакистанское кафе за лепешкой с острой курицей. Туда добавляют огурец с йогуртом, и живот не спешит от них избавиться. Кто вообще придумал эту глупость с острой едой для вызова родов? Кто?!
После еды Аманда вновь считала схватки. Пошёл второй час, снова пять минут… Я сидела у двери, не зная, куда отправит меня Аманда: в парк или учиться. В итоге я так прождала до вечера и пошла одна выгуливать Лесси.
— У меня ночью отойдут воды. Вот увидишь, — говорила перед сном Аманда так убедительно, что я поверила, и разочаровалась не меньше её, когда утром не было даже схваток.
— Только мать позвонит, сразу начнутся, — попыталась пошутить Аманда, но у меня от её шутки скрутило живот. Как, как они собираются жить под одной крышей? Почему, почему Аманда не даёт матери шанс наладить отношения?
Но лучше об этом не думать и сосредоточиться на учёбе. После занятий мы точно идём в парк. Аманда сидит в библиотеке и ждёт меня, а после парка мы можем поехать прямо в госпиталь, поэтому едем снова на её машине. Все постоянно донимали меня вопросами, родила ли Аманда. Нет, нет, нет! Иначе бы меня сейчас на лекции не было.
Аманда решила ехать высоко в горы. Если вызывать роды, то вызывать. Заодно обещала мне прекрасные виды для фотографии. О, да, сиренево-жёлто-красные пласты весенних полевых цветов — это по-настоящему фееричное зрелище. Мы поднялись на машине почти на самую вершину, чтобы избежать особо крутых троп, но и на оставшихся дыхание захватывало даже у меня. Вода в бутылке уменьшалась с космической скоростью, и даже схватки какие-то появились. У Аманды, но живот крутило и у меня.
Аманда остановилась и принялась считать минуты.
— Давай вернёмся.
За плечами висел трипод и постоянно бил меня ниже спины, когда я цеплялась за кусты, чтобы стало легче карабкаться по козьей тропе. Мы почти ползком добрались до машины, и если бы тогда не повернули назад, не дошли бы. Я уже проверила на себе все эти «хи-ха-ху», но ровность дыхания не возвращалась. Хотелось откинуться на сиденье и спать, а не крутиться по серпантину под слепящим солнцем. На подъезде к городу мы ещё встали в пробку, и я почти что опоздала на прогулку с Лесси. На всякий случай я предупредила хозяйку, что если не приду к ним завтра утром в половине восьмого, то Аманда решила рожать.
Но я явилась и даже поехала на лекцию. Вернее бежала на неё. Аманда перехаживала всего два дня, а уже закатила истерику, что не родит без стимуляции. Наверное, она долго не могла успокоиться, потому что по возвращении я нашла её за валянием шерстяных змеек. Я водрузила на столешницу упаковку безалкогольного имбирного пива и шоколадное брауни.
— Если не родим завтра, так хоть отметим, — попыталась я пошутить, но Аманда бросила змеек и засобиралась в горы. — Может, спокойно дождёмся завтра?
— Мы так спокойно дождёмся стимуляции! А после питосина рожать ещё больнее!
И мы пошли в горы. На этот раз недалеко, в получасе езды по менее жуткому серпантину. Там пахло хвоей, напоминая о Рождестве. Может, ребёнку такой запах понравится, он решит посмотреть, откуда ветерок, и вылезет?
