В голове у меня стоял оглушительный грохот от собственного провала. Я попыталась швырнуть ему в лицо своё единственное оружие — знание, гордость за свой мир, за свою «продвинутую» цивилизацию. А он… он разобрал это оружие по винтикам, показал каждый ржавый болт, и с презрительной усмешкой швырнул мне обратно.
И самое страшное — он был прав. Я не смогу собрать здесь электрогенератор, не смогу наладить производство аспирина, я даже не знаю, из чего здесь делают мыло! Я могу о нём только мечтать.
Дракон одним разговором показал мне самое дно: я не просто часть статистики. Словно мы не люди, а какая-то повторяющаяся аномалия, природное явление, которое здесь уже изучили, классифицировали и отправили в архив под грифом «бесполезно». Как шуба в пустыне. Как «пыль без метки», осмелившаяся заговорить с «господином» на равных.
В горле стоял ком от злости, от обиды и стыда. Хотелось заорать. Заплакать. Зарыться в землю. Но я не сделала ни того, ни другого. Я сжала зубы так, что заболела челюсть. Да как он смеет?! Кто дал ему право судить мой мир? Мою историю? Разве он жил там? Разве он знает вкус холодной колы в летний зной? Или ощущение скорости в машине с открытым окном? Или то непередаваемое чувство, когда ты за секунду набираешь номер и слышишь голос друга на другом конце планеты? Он видел только сухие строчки в пыльных фолиантах. Он ни черта не знает жизни за ними. Моей жизни.
Я буду учиться. Буду выживать. Я найду свой способ устроиться в этом грёбанном мире, даже если для этого придётся мыть полы и не смотреть в глаза тем, кто сильнее. Но этого язвительного, всезнающего белобрысого придурка, который получает кайф, растравляя чужие раны.…
«Господином» я его не назову никогда.
8.
Совор не был городом или даже деревней в моём понимании. Это было скорее укреплённое поселение — частокол из заострённых брёвен, обнесённый неглубоким рвом. За частоколом виднелись два десятка бревенчатых срубов, от которых в сыром воздухе вились тонкие струйки дыма. Дома были низкие, приземистые, крыши — из грубой дранки, окна — без стёкол, затянутые чем-то мутным. Из дворов слышался лай собак, отрывистый и злой. Детский плач, приглушённый стенами. Стук топора. Скрип колёс по грязи. Хрюканье свиней. И тихий гул мух, кружащих над кучами мусора у заборов.
Мой XXI век с его асфальтом, стеклом, бетоном и чистотой отступал под натиском этой первобытной реальности. Мозг отказывался воспринимать это как нормальное поселение. Как тут жить? Как есть, не боясь подхватить какую-нибудь средневековую заразу? Как спать, зная, что по полу наверняка бегают крысы?..
Мой взгляд зацепился за группу местных, стоявших возле одной избы. Человек пять или шесть, они курили глиняные трубки, от которых несло чем-то горьким. Охотники, судя по виду: в потёртых плащах из шкур, с луками за спиной и длинными ножами на поясах. Они перебрасывались короткими фразами, но когда мы поравнялись с ними, разговоры смолкли. В лучших традициях американских вестернов все уставились на нас. На Арессина – тощего, бледного, скрюченного в седле. На меня — босую, растрёпанную, замотанную в конскую попону. И их взгляды были похожи на взгляды Норка.
Но Линнар просто повернул голову в их сторону. А потом, медленным, чётким движением закатал рукав своей рубахи, обнажая запястье. Метка богини Таэнны в сумерках холодно сверкнула синим. Потом его рука легла на эфес меча, пальцы привычно обхватили рукоять. И всё. Охотники дружно отвернулись - угроза была прочитана и принята к сведению. Никто не осмелился преградить нам путь.
Таверна «Кабанья голова» оказалась самым большим строением в Соворе. Линнар привязал коней к толстому бревну, служившему коновязью. Помог мне слезть, а потом осторожно снял Арессина с седла. Дракон - вершина местной эволюции - к этому моменту был слаб как котёнок и молчалив как рыба.
Внутри пахло… всем сразу. Горьким пивом и прокисшим вином. Жирной пищей, дымом, потом, грязной одеждой и мокрой собачьей шерстью. Света было мало: лишь от огромного очага, занимавшего всю дальнюю стену, и от сальных свечей в железных подсвечниках на грубо сколоченных столах. Было шумно. Несколько компаний сидели за столами, перебрасываясь громкими репликами, грубыми шутками, стучали деревянными кружками по столешницам. Из угла слышалась простенькая мелодия флейты.
Линнар направился прямо к стойке, за которой стоял, видимо, хозяин.
— Нужна еда, баня, место на ночь и вестор-целитель, — проговорил воин, положив на стойку несколько серебряных монет. Его метка снова сверкнула. — Девушке – одежду и отдельную комнату.
Трактирщик обвёл нас взглядом.
— Комнаты есть. В баню — после ужина, когда народ подразойдётся. Поесть – свинина с капустой, хлеб, мясная похлёбка. Пиво своё, терпимое. Целитель… вестра Инта, пошлю за ней мальчишку, плату возьмёт отдельно. Девку устроим.
Он говорил без лишней любезности, но и без враждебности. Потом крикнул что-то на кухню — за стойкой виднелся проход, откуда несло жаром и слышался звон посуды, — и махнул рукой в сторону дальнего угла. Там мы и устроились. Линнар усадил Арессина на скамью спиной к стене, чтобы тот мог видеть зал, сам сел рядом, поставив ножны с мечом так, чтобы рукоять была под рукой. Я присела напротив, стараясь не думать о липкой поверхности стола, о засохших пятнах на скамье и о взглядах на своей спине.
Еду принесла худенькая девушка лет шестнадцати в простом сером платье и грязном переднике. Она не поднимала глаз, быстро расставила всё перед нами и скрылась тихо, как мышь. Я смотрела на потемневшие края посуды. Гигиена… антисанитария… бактерии… Все знания моего мира кричали: «Не смей!» Но вокруг нас люди ели точно такую же пищу из таких же мисок, и никто не падал замертво.
Выживание, Марина, это не про чистые руки и пастеризованное молоко. Это про калории.
Я взяла ложку. Зачерпнула. Поднесла ко рту. Похлёбка была… съедобной и горячей, и желудок отозвался жаркой волной благодарности.
Линнар ел без энтузиазма, но и без брезгливости. Арессин поковырялся в своей миске, потом отодвинул её, и бледность его лица приобрела зеленоватый оттенок. Раненому дракону явно было не до еды.
Скоро к нашему столику подошла обещанная целительница — вестра Инта, статная женщина лет пятидесяти. Лицо широкое, пронизанное сеточкой морщинок у глаз, будто от постоянной улыбки. И на её левом запястье тоже мерцала метка. Это не было похоже на яростные меч и топор Линнара. Метка Инты была сложным изящным узором, будто спираль папоротника или раскрывающийся бутон. Цвет — тёплый, глубокий зелёный, как молодые листья в тени. Разговоры замолкали и головы склонялись, когда она проходила мимо.
Она молча осмотрела Арессина, коснулась пальцами его повязок, понюхала воздух вокруг, потом проговорила:
— Нужно резать и жечь. Будет больно. За отдельную плату.
Линнар кивнул. Достал ещё монеты. Инта взяла и удалилась так же молча, как и появилась.
После еды хозяин показал нам наши «комнаты» в задней части здания: крошечные клетушки, отгороженные друг от друга перегородками из тёса. В каждой — узкая деревянная лежанка с тюфяком, набитым соломой, грубое шерстяное одеяло и деревянная табуретка. Больше ничего. Ни стола, ни шкафа, ни окна. Дверей тоже не было, только занавески. Вот и все удобства.
Линнар помог Арессину добраться до его клетушки, уложил его. Потом повернулся ко мне.
— Баня готова. Идём, покараулю.
Баня оказалась отдельным небольшим срубом во дворе, позади основного здания. Внутри был крошечный предбанник с лавкой, а в парной стояли печь-каменка, на которую полагалось лить воду, и две кадки с водой. Убедившись, что Линнар неотлучно сторожит у двери снаружи, я быстро разделась, обдала горячей водой полок, плеснула на раскалённые камни. Пар ударил в лицо, смывая хотя бы на время запахи грязи и страха. Это был первый момент относительного уединения и чистоты с того самого проклятого первого утра в элирском лесу, и я ощутила кайф, не сравнимый ни с каким пафосным спа-салоном.
Иронично, как быстро меняются стандарты: вот я в убогой деревне в другом мире, сижу в баньке, где-то ждёт своей очереди дракон-калека, а охраняет меня хладнокровный убийца с обетами богине милосердия. Завтра они уедут к своей судьбе, а я останусь здесь. Сумею ли я устроиться? А если нет, то что? Стану такой же, как та бледная подавальщица? Кто бы знал.
Когда я помылась, в предбаннике уже лежали для меня штаны и рубаха из грубого льна. Одежда сидела мешковато, но была добротной и чистой. И – спасибо, Вселенная – кожаные, крепкие сапоги. Я вышла наружу. Линнар уже вёл своего господина в баню. Дракон шёл, шатаясь, бледный как смерть, и с ними была вестра Инта с большой сумкой через плечо. Они втроём скрылись за дверью.
Вечерело. Небо над частоколом стало свинцово-серым. Гул голосов из таверны замолк, не слышно стало флейты. Куры устроились на ночлег где-то в сарае. Собаки, свернувшись калачиком, спали у крыльца. Мир, казалось, на мгновение затих. Я закрыла глаза, прислонившись к деревянной стене, вдыхая запах жизни без канализации, без водопровода, без мусорных баков и дезинфицирующих средств. Из бани донёсся мучительный стон Арессина - вестра Инта приступила к работе.
— Добро пожаловать в твою новую реальность, Марина, - шепнула я сама себе.
И пошла спать.
9.
Мой сон был не забытием, а кровавым калейдоскопом: Норк, тени, леденящий вой, Серые камни, Линнар, светящийся синим кинжал, алая капля крови, набухающая под веком…
Я проснулась рывком, сердце колотилось, отдаваясь болезненным стуком в висках. Тишина в таверне была зыбкой, ненадёжной. Из-за тонкой перегородки доносилось прерывистое дыхание дракона - его раны, должно быть, не давали крепко заснуть. С улицы слышался шорох, может быть, те самые собаки копошились у крыльца. И мне нужно было в туалет.
Я с трудом встала, накинула безрукавку поверх рубахи и крадучись, словно мышь, выскользнула наружу. Бледный серп луны, пробивавшийся сквозь рваные облака, бросал слабый свет на лужи, на крышу бани, на деревянный забор позади. Я быстро пересекла двор, направляясь к тёмному силуэту будки за конюшней. Отвратительный запах ударил в нос, но я сделала, что нужно. Возвращалась я чуть медленнее, уже привыкнув к темноте.
И тут услышала новый звук.
Тихий женский голос, потом — мужской, хриплый, настойчивый:
— Ну хватит, не ломайся… Я ласковый… Вот, видишь, какая монетка? Серебряная. Возьмёшь?
В лунном свете, падающем узкой полосой, я увидела девушку-подавальщицу. Она была прижата каким-то мужиком к шершавой стене, худенькие плечи втиснуты между двумя выступающими брёвнами. Но бежать она не пыталась. Вместо этого протянула руку:
— Возьму, коли ласковый, – и спрятала монету куда-то за пазуху.
Мужика я видела со спины. Кто-то из местных – широкие плечи в холщовой рубахе, закатанной до локтей. Его спина была напряжена, мышцы играли под тканью. Он придержал девушку за бедро, задирая юбку, толкнулся вперёд, а она… она вдруг посмотрела прямо на меня. Мужик меня не видел – он шумно дышал, слишком увлечённый процессом. А эта… худая замарашка… Она не отстранялась. Наоборот, сама перехватила подол и потянула выше. Потом с вызовом вздёрнула подбородок: мол, чего уставилась?..
Я отпрянула от угла. Сделала шаг назад. Ещё один. И побежала прочь, прежде чем успела передумать. Не лезь в чужой монастырь со своим уставом, Марина, - шептал голос разума.
Но глубоко внутри… Я всё равно ненавидела себя за побег.
Когда я почти добралась до своей занавески, из темноты возникла высокая тень.
— Шенна? Ты чего бродишь по темноте?
Линнар вышел из своей клетушки, очевидно, услышав мои шаги. На нём были только свободные штаны, и лунный свет без стеснения скользил по его плечам, груди, рукам. Красивое тело. Сильное. От него пахло чистотой — и чем-то ещё, мужским. Здоровой кожей, тёплой ото сна, и безопасностью. В его присутствии враждебный мир переставал быть угрозой. Рядом с ним можно было перевести дух.
В моём теле что-то ответно дрогнуло и потянулось к этой силе. В голове, помимо воли, вспыхнула картинка: его руки, стягивающие с меня безрукавку. Прижимающее меня к лежанке — не для насилия, а для того, чтобы своим весом, своим теплом, своей реальностью выжечь память о последних нескольких сутках. Чтобы доказать мне, что я ещё жива, а не просто сгусток паники. «Пойдём ко мне», — чуть не сорвалось с моих губ. Я подняла глаза, и наш взгляды встретились в полумраке. И я не увидела в нём ни ожидания, ни пошлого интереса. Только вопрос, в порядке ли я.
И тут же мысленно дала себе пощёчину.
Что ты делаешь, дура? Это Линнар. Хладнокровный убийца. Он убил троих на твоих глазах. Он служит дракону-калеке, за которым охотятся солдаты и оборотни. Ты знаешь его от силы трое суток! Это не влечение, это стокгольмский синдром в чистейшем виде. И ты сейчас ничем не лучше той девчонки у стены - только она продаёт тело за серебряную монету, а ты готова отдать своё за ночь в безопасности. Прийди в себя, идиотка!
Я резко выдохнула, отвела взгляд.
— Просто в туалет ходила, — прошептала я.
Он помолчал, изучая меня.
— Всё в порядке?..
— Да, — я кивнула слишком быстро. — Пойду спать.
— Если что — зови, — Линнар отступил на шаг, давая пройти.
Я проскользнула мимо, боясь, что он увидит моё смятение. Задернула за собой занавеску и рухнула на лежанку, зарывшись лицом в грубое одеяло.
И тогда потекли слёзы. Первый раз с тех пор, как я открыла глаза на мокрой траве Проклятой Горы. Тихие, горячие потоки, которые текли из глаз сами по себе, пропитывая ткань. Слёзы обо всём. Сначала - о потерянном доме, о родителях, сёстрах, друзьях. Потом – от страха, унижения, от осознания собственного тотального одиночества в мире, где я — пыль. Я плакала, сжавшись в комок, стараясь не шуметь, но прекрасно понимая, что за тонкой перегородкой они оба слышат. Линнар с его чутким слухом. Арессин, который не мог уснуть от боли.
Но никто не постучал, не спросил, не вошёл. Никто не протянул руку. И в этом была их странная жестокая милость – они дали мне выплакать свой стыд и ужас наедине с собой.
Я рыдала, пока не провалилась в сон. Слава местным богам – без сновидений.
10.
Утро было серым и сырым. Запахи Совора — дым, грязь, кислое пиво — казались ещё гуще во влажном воздухе. Мы сидели за тем же столиком в углу «Кабаньей головы». Доедали похлёбку на завтрак — вчерашнюю, подогретую, ещё более сомнительного вкуса. Арессин выглядел гораздо лучше: бледность уже не была смертельной, а тени под глазами – уже не такими черными. Он смог проглотить несколько ложек. Линнар был, как всегда, собран и молчалив, его взгляд периодически скользил по залу, отмечая входящих и выходящих. Девчонка-подавальщица сновала на кухню и обратно, болтая с хозяином. На её лице не было и следа прошедшей ночи.
Я отставила свою пустую миску. Руки под столом сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
— Я хочу пойти с вами в Дорс, — сказала я тихо, но чётко.
Линнар, доедавший последний кусок хлеба, поднял бровь, затем красноречиво посмотрел на своего господина. Дракон не сразу ответил. Он аккуратно поставил свою чашку, потом поднял на меня взгляд, в котором не было ни удивления, ни интереса.
И самое страшное — он был прав. Я не смогу собрать здесь электрогенератор, не смогу наладить производство аспирина, я даже не знаю, из чего здесь делают мыло! Я могу о нём только мечтать.
Дракон одним разговором показал мне самое дно: я не просто часть статистики. Словно мы не люди, а какая-то повторяющаяся аномалия, природное явление, которое здесь уже изучили, классифицировали и отправили в архив под грифом «бесполезно». Как шуба в пустыне. Как «пыль без метки», осмелившаяся заговорить с «господином» на равных.
В горле стоял ком от злости, от обиды и стыда. Хотелось заорать. Заплакать. Зарыться в землю. Но я не сделала ни того, ни другого. Я сжала зубы так, что заболела челюсть. Да как он смеет?! Кто дал ему право судить мой мир? Мою историю? Разве он жил там? Разве он знает вкус холодной колы в летний зной? Или ощущение скорости в машине с открытым окном? Или то непередаваемое чувство, когда ты за секунду набираешь номер и слышишь голос друга на другом конце планеты? Он видел только сухие строчки в пыльных фолиантах. Он ни черта не знает жизни за ними. Моей жизни.
Я буду учиться. Буду выживать. Я найду свой способ устроиться в этом грёбанном мире, даже если для этого придётся мыть полы и не смотреть в глаза тем, кто сильнее. Но этого язвительного, всезнающего белобрысого придурка, который получает кайф, растравляя чужие раны.…
«Господином» я его не назову никогда.
8.
Совор не был городом или даже деревней в моём понимании. Это было скорее укреплённое поселение — частокол из заострённых брёвен, обнесённый неглубоким рвом. За частоколом виднелись два десятка бревенчатых срубов, от которых в сыром воздухе вились тонкие струйки дыма. Дома были низкие, приземистые, крыши — из грубой дранки, окна — без стёкол, затянутые чем-то мутным. Из дворов слышался лай собак, отрывистый и злой. Детский плач, приглушённый стенами. Стук топора. Скрип колёс по грязи. Хрюканье свиней. И тихий гул мух, кружащих над кучами мусора у заборов.
Мой XXI век с его асфальтом, стеклом, бетоном и чистотой отступал под натиском этой первобытной реальности. Мозг отказывался воспринимать это как нормальное поселение. Как тут жить? Как есть, не боясь подхватить какую-нибудь средневековую заразу? Как спать, зная, что по полу наверняка бегают крысы?..
Мой взгляд зацепился за группу местных, стоявших возле одной избы. Человек пять или шесть, они курили глиняные трубки, от которых несло чем-то горьким. Охотники, судя по виду: в потёртых плащах из шкур, с луками за спиной и длинными ножами на поясах. Они перебрасывались короткими фразами, но когда мы поравнялись с ними, разговоры смолкли. В лучших традициях американских вестернов все уставились на нас. На Арессина – тощего, бледного, скрюченного в седле. На меня — босую, растрёпанную, замотанную в конскую попону. И их взгляды были похожи на взгляды Норка.
Но Линнар просто повернул голову в их сторону. А потом, медленным, чётким движением закатал рукав своей рубахи, обнажая запястье. Метка богини Таэнны в сумерках холодно сверкнула синим. Потом его рука легла на эфес меча, пальцы привычно обхватили рукоять. И всё. Охотники дружно отвернулись - угроза была прочитана и принята к сведению. Никто не осмелился преградить нам путь.
Таверна «Кабанья голова» оказалась самым большим строением в Соворе. Линнар привязал коней к толстому бревну, служившему коновязью. Помог мне слезть, а потом осторожно снял Арессина с седла. Дракон - вершина местной эволюции - к этому моменту был слаб как котёнок и молчалив как рыба.
Внутри пахло… всем сразу. Горьким пивом и прокисшим вином. Жирной пищей, дымом, потом, грязной одеждой и мокрой собачьей шерстью. Света было мало: лишь от огромного очага, занимавшего всю дальнюю стену, и от сальных свечей в железных подсвечниках на грубо сколоченных столах. Было шумно. Несколько компаний сидели за столами, перебрасываясь громкими репликами, грубыми шутками, стучали деревянными кружками по столешницам. Из угла слышалась простенькая мелодия флейты.
Линнар направился прямо к стойке, за которой стоял, видимо, хозяин.
— Нужна еда, баня, место на ночь и вестор-целитель, — проговорил воин, положив на стойку несколько серебряных монет. Его метка снова сверкнула. — Девушке – одежду и отдельную комнату.
Трактирщик обвёл нас взглядом.
— Комнаты есть. В баню — после ужина, когда народ подразойдётся. Поесть – свинина с капустой, хлеб, мясная похлёбка. Пиво своё, терпимое. Целитель… вестра Инта, пошлю за ней мальчишку, плату возьмёт отдельно. Девку устроим.
Он говорил без лишней любезности, но и без враждебности. Потом крикнул что-то на кухню — за стойкой виднелся проход, откуда несло жаром и слышался звон посуды, — и махнул рукой в сторону дальнего угла. Там мы и устроились. Линнар усадил Арессина на скамью спиной к стене, чтобы тот мог видеть зал, сам сел рядом, поставив ножны с мечом так, чтобы рукоять была под рукой. Я присела напротив, стараясь не думать о липкой поверхности стола, о засохших пятнах на скамье и о взглядах на своей спине.
Еду принесла худенькая девушка лет шестнадцати в простом сером платье и грязном переднике. Она не поднимала глаз, быстро расставила всё перед нами и скрылась тихо, как мышь. Я смотрела на потемневшие края посуды. Гигиена… антисанитария… бактерии… Все знания моего мира кричали: «Не смей!» Но вокруг нас люди ели точно такую же пищу из таких же мисок, и никто не падал замертво.
Выживание, Марина, это не про чистые руки и пастеризованное молоко. Это про калории.
Я взяла ложку. Зачерпнула. Поднесла ко рту. Похлёбка была… съедобной и горячей, и желудок отозвался жаркой волной благодарности.
Линнар ел без энтузиазма, но и без брезгливости. Арессин поковырялся в своей миске, потом отодвинул её, и бледность его лица приобрела зеленоватый оттенок. Раненому дракону явно было не до еды.
Скоро к нашему столику подошла обещанная целительница — вестра Инта, статная женщина лет пятидесяти. Лицо широкое, пронизанное сеточкой морщинок у глаз, будто от постоянной улыбки. И на её левом запястье тоже мерцала метка. Это не было похоже на яростные меч и топор Линнара. Метка Инты была сложным изящным узором, будто спираль папоротника или раскрывающийся бутон. Цвет — тёплый, глубокий зелёный, как молодые листья в тени. Разговоры замолкали и головы склонялись, когда она проходила мимо.
Она молча осмотрела Арессина, коснулась пальцами его повязок, понюхала воздух вокруг, потом проговорила:
— Нужно резать и жечь. Будет больно. За отдельную плату.
Линнар кивнул. Достал ещё монеты. Инта взяла и удалилась так же молча, как и появилась.
После еды хозяин показал нам наши «комнаты» в задней части здания: крошечные клетушки, отгороженные друг от друга перегородками из тёса. В каждой — узкая деревянная лежанка с тюфяком, набитым соломой, грубое шерстяное одеяло и деревянная табуретка. Больше ничего. Ни стола, ни шкафа, ни окна. Дверей тоже не было, только занавески. Вот и все удобства.
Линнар помог Арессину добраться до его клетушки, уложил его. Потом повернулся ко мне.
— Баня готова. Идём, покараулю.
Баня оказалась отдельным небольшим срубом во дворе, позади основного здания. Внутри был крошечный предбанник с лавкой, а в парной стояли печь-каменка, на которую полагалось лить воду, и две кадки с водой. Убедившись, что Линнар неотлучно сторожит у двери снаружи, я быстро разделась, обдала горячей водой полок, плеснула на раскалённые камни. Пар ударил в лицо, смывая хотя бы на время запахи грязи и страха. Это был первый момент относительного уединения и чистоты с того самого проклятого первого утра в элирском лесу, и я ощутила кайф, не сравнимый ни с каким пафосным спа-салоном.
Иронично, как быстро меняются стандарты: вот я в убогой деревне в другом мире, сижу в баньке, где-то ждёт своей очереди дракон-калека, а охраняет меня хладнокровный убийца с обетами богине милосердия. Завтра они уедут к своей судьбе, а я останусь здесь. Сумею ли я устроиться? А если нет, то что? Стану такой же, как та бледная подавальщица? Кто бы знал.
Когда я помылась, в предбаннике уже лежали для меня штаны и рубаха из грубого льна. Одежда сидела мешковато, но была добротной и чистой. И – спасибо, Вселенная – кожаные, крепкие сапоги. Я вышла наружу. Линнар уже вёл своего господина в баню. Дракон шёл, шатаясь, бледный как смерть, и с ними была вестра Инта с большой сумкой через плечо. Они втроём скрылись за дверью.
Вечерело. Небо над частоколом стало свинцово-серым. Гул голосов из таверны замолк, не слышно стало флейты. Куры устроились на ночлег где-то в сарае. Собаки, свернувшись калачиком, спали у крыльца. Мир, казалось, на мгновение затих. Я закрыла глаза, прислонившись к деревянной стене, вдыхая запах жизни без канализации, без водопровода, без мусорных баков и дезинфицирующих средств. Из бани донёсся мучительный стон Арессина - вестра Инта приступила к работе.
— Добро пожаловать в твою новую реальность, Марина, - шепнула я сама себе.
И пошла спать.
9.
Мой сон был не забытием, а кровавым калейдоскопом: Норк, тени, леденящий вой, Серые камни, Линнар, светящийся синим кинжал, алая капля крови, набухающая под веком…
Я проснулась рывком, сердце колотилось, отдаваясь болезненным стуком в висках. Тишина в таверне была зыбкой, ненадёжной. Из-за тонкой перегородки доносилось прерывистое дыхание дракона - его раны, должно быть, не давали крепко заснуть. С улицы слышался шорох, может быть, те самые собаки копошились у крыльца. И мне нужно было в туалет.
Я с трудом встала, накинула безрукавку поверх рубахи и крадучись, словно мышь, выскользнула наружу. Бледный серп луны, пробивавшийся сквозь рваные облака, бросал слабый свет на лужи, на крышу бани, на деревянный забор позади. Я быстро пересекла двор, направляясь к тёмному силуэту будки за конюшней. Отвратительный запах ударил в нос, но я сделала, что нужно. Возвращалась я чуть медленнее, уже привыкнув к темноте.
И тут услышала новый звук.
Тихий женский голос, потом — мужской, хриплый, настойчивый:
— Ну хватит, не ломайся… Я ласковый… Вот, видишь, какая монетка? Серебряная. Возьмёшь?
В лунном свете, падающем узкой полосой, я увидела девушку-подавальщицу. Она была прижата каким-то мужиком к шершавой стене, худенькие плечи втиснуты между двумя выступающими брёвнами. Но бежать она не пыталась. Вместо этого протянула руку:
— Возьму, коли ласковый, – и спрятала монету куда-то за пазуху.
Мужика я видела со спины. Кто-то из местных – широкие плечи в холщовой рубахе, закатанной до локтей. Его спина была напряжена, мышцы играли под тканью. Он придержал девушку за бедро, задирая юбку, толкнулся вперёд, а она… она вдруг посмотрела прямо на меня. Мужик меня не видел – он шумно дышал, слишком увлечённый процессом. А эта… худая замарашка… Она не отстранялась. Наоборот, сама перехватила подол и потянула выше. Потом с вызовом вздёрнула подбородок: мол, чего уставилась?..
Я отпрянула от угла. Сделала шаг назад. Ещё один. И побежала прочь, прежде чем успела передумать. Не лезь в чужой монастырь со своим уставом, Марина, - шептал голос разума.
Но глубоко внутри… Я всё равно ненавидела себя за побег.
Когда я почти добралась до своей занавески, из темноты возникла высокая тень.
— Шенна? Ты чего бродишь по темноте?
Линнар вышел из своей клетушки, очевидно, услышав мои шаги. На нём были только свободные штаны, и лунный свет без стеснения скользил по его плечам, груди, рукам. Красивое тело. Сильное. От него пахло чистотой — и чем-то ещё, мужским. Здоровой кожей, тёплой ото сна, и безопасностью. В его присутствии враждебный мир переставал быть угрозой. Рядом с ним можно было перевести дух.
В моём теле что-то ответно дрогнуло и потянулось к этой силе. В голове, помимо воли, вспыхнула картинка: его руки, стягивающие с меня безрукавку. Прижимающее меня к лежанке — не для насилия, а для того, чтобы своим весом, своим теплом, своей реальностью выжечь память о последних нескольких сутках. Чтобы доказать мне, что я ещё жива, а не просто сгусток паники. «Пойдём ко мне», — чуть не сорвалось с моих губ. Я подняла глаза, и наш взгляды встретились в полумраке. И я не увидела в нём ни ожидания, ни пошлого интереса. Только вопрос, в порядке ли я.
И тут же мысленно дала себе пощёчину.
Что ты делаешь, дура? Это Линнар. Хладнокровный убийца. Он убил троих на твоих глазах. Он служит дракону-калеке, за которым охотятся солдаты и оборотни. Ты знаешь его от силы трое суток! Это не влечение, это стокгольмский синдром в чистейшем виде. И ты сейчас ничем не лучше той девчонки у стены - только она продаёт тело за серебряную монету, а ты готова отдать своё за ночь в безопасности. Прийди в себя, идиотка!
Я резко выдохнула, отвела взгляд.
— Просто в туалет ходила, — прошептала я.
Он помолчал, изучая меня.
— Всё в порядке?..
— Да, — я кивнула слишком быстро. — Пойду спать.
— Если что — зови, — Линнар отступил на шаг, давая пройти.
Я проскользнула мимо, боясь, что он увидит моё смятение. Задернула за собой занавеску и рухнула на лежанку, зарывшись лицом в грубое одеяло.
И тогда потекли слёзы. Первый раз с тех пор, как я открыла глаза на мокрой траве Проклятой Горы. Тихие, горячие потоки, которые текли из глаз сами по себе, пропитывая ткань. Слёзы обо всём. Сначала - о потерянном доме, о родителях, сёстрах, друзьях. Потом – от страха, унижения, от осознания собственного тотального одиночества в мире, где я — пыль. Я плакала, сжавшись в комок, стараясь не шуметь, но прекрасно понимая, что за тонкой перегородкой они оба слышат. Линнар с его чутким слухом. Арессин, который не мог уснуть от боли.
Но никто не постучал, не спросил, не вошёл. Никто не протянул руку. И в этом была их странная жестокая милость – они дали мне выплакать свой стыд и ужас наедине с собой.
Я рыдала, пока не провалилась в сон. Слава местным богам – без сновидений.
10.
Утро было серым и сырым. Запахи Совора — дым, грязь, кислое пиво — казались ещё гуще во влажном воздухе. Мы сидели за тем же столиком в углу «Кабаньей головы». Доедали похлёбку на завтрак — вчерашнюю, подогретую, ещё более сомнительного вкуса. Арессин выглядел гораздо лучше: бледность уже не была смертельной, а тени под глазами – уже не такими черными. Он смог проглотить несколько ложек. Линнар был, как всегда, собран и молчалив, его взгляд периодически скользил по залу, отмечая входящих и выходящих. Девчонка-подавальщица сновала на кухню и обратно, болтая с хозяином. На её лице не было и следа прошедшей ночи.
Я отставила свою пустую миску. Руки под столом сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
— Я хочу пойти с вами в Дорс, — сказала я тихо, но чётко.
Линнар, доедавший последний кусок хлеба, поднял бровь, затем красноречиво посмотрел на своего господина. Дракон не сразу ответил. Он аккуратно поставил свою чашку, потом поднял на меня взгляд, в котором не было ни удивления, ни интереса.
