- Ей не нужно это знать, - хмуро ответил Эльвин. Он вертел в руках письмо, словно оно жгло пальцы, и было видно, что уже и не рад тому, что начал этот разговор.
- То есть прямое предназначение Дани – кухня, тряпка и койка? – Ксеон усмехнулся, - брось, дружище. Что я, съем ее? Ну, разве что ты сам имеешь виды на девчонку… Тогда не буду мешать.
- Вы ведь знаете, что именно я имел в виду под словами «морочить голову», - пробормотал Эльвин, - впрочем, вы принц. Вам виднее.
А потом внезапно добавил:
- Пока я сегодня рубил свиную тушу, из Мирата пришли новости, которые вам наверняка будут интересны. Вчера мастер Нирс собственноручно сжег герцогиню Циниат.
Вот это был подлый, предательский удар. Ксеон даже задохнулся на миг, дыхание скрипучим ершиком застряло в горле.
- Твою мать… - и растерянно обхватил себя руками за плечи. Отчего-то холод камеры стал ощущаться по-иному. Резко, остро, неумолимо.
Ксеон прошелся от стенки до стенки, пытаясь успокоиться.
Лия Циниат не была ни возлюбленной, ни любовницей.
Но она была миловидной тридцатилетней женщиной, при муже и детях.
И тогда, пять лет назад, отозвалась на просьбу Ксеона помочь в одном интересном дельце.
Лия Циниат была очень сильным механиком, могла построить механоида любой сложности, но при этом еще и менталистом, разумеется, скрытым.
И, судя по тому, что произошло прошлой ночью, Аламар докопался, нашел магические отпечатки ее работы в событии пятилетней давности.
И наказал. Убил.
- Он что, совсем съехал с катушек? – Ксеон и сам поразился тому, как сипло и безжизненно прозвучал голос, - он убил не просто герцогиню Циниат. Он походя разделался с женщиной, принадлежащей весьма могущественному роду. И что сказал на это мой дражайший папашка?
Эльвин передернул плечами.
- Да не знаю я, ваше высочество… Это так, новости.
Ксеон вздернул подбородок.
- Мне надо отсюда выбираться, Эльвин.
- Я не полезу к вашему ошейнику, ваше высочество. Уж извините. Не хочется стать обугленной головешкой.
- Понимаю, - процедил Ксеон, - как считаешь, что лучше, здравомыслящий человек на троне или сбрендивший вконец инквизитор, внезапно возомнивший себя богом?
Эльвин скупо улыбнулся.
- Первое, конечно, лучше, чем второе. Но, повторюсь, я понятия не имею, как вам помочь. Попробуйте написать еще одно слезное письмо отцу. Возможно, он согласится смягчить условия вашего здесь пребывания. А, возможно, простит, вернет во дворец.
- Я подумаю, - Ксеон опустил голову, рассматривая грязный пол, - пожалуйста, позаботься о том, чтобы мое нынешнее письмо было отправлено. Я так понимаю, Эвре это сделают через артефакт-посыльного?
- Через почтовый портал. Здесь, на острове, нет ни одного механоида, ваше высочество.
- И очень жаль, что нет, - пробормотал Ксеон.
Потом заскрипели дверные петли, громыхнула дверь, проскрежетал замок – и он остался один.
Ударил кулаком в стену и слепо уставился на свезенные до крови костяшки.
Аламар, Аламар…
«Если ты попадешься мне в руки, инквизитор хренов, я тебе устрою такую жизнь, что ты каждую минуту будешь молить о смерти. А потом, когда я получу достаточно удовольствия от твоих конвульсий, сварю заживо».
Из-за гибели Циниат грызла досада и какая-то детская обида.
Циниат могла бы создать для него лично непревзойденных воинов, каких еще не знал свет. Талантливая была женщина, но… неосторожная, раз наследила так, что даже через пять лет ее нашли. Нда. Без нее будет сложнее, в разы.
Однако, Ксеон знал, что незаменимых людей не бывает.
Побродив еще немного по своей клетке, он улегся на тюфяк и задумался.
Из замка Энц надо было убираться, и как можно скорее. Пока остались еще в живых те, до кого не успел добраться мастер Аламар.
И каждый следующий день он упорно шел к своей цели.
Он лежал на своем тюремном ложе и страдал.
Он почти не прикасался к еде, что приносила белочка Дани, но при этом щедро угощал ее теми деликатесами, что прислали из дворца.
Наблюдая за детской радостью на лице девушки, Ксеон даже не мог понять, как кусок обычного шоколада или печеное яблоко с карамелью и орехами могут вызвать такой восторг. Возможно, в иной ситуации он даже проникся бы к Дани жалостью, но нынешнее положение вещей не позволяло развозить розовые сопли. К сожалению, кем-то всегда приходилось жертвовать.
В какой-то момент он даже взял ее за руку, и она не оттолкнула. В ее больших карих глазах билось, пульсировало нечто теплое, доброе, ласковое.
«Жалеет меня, - подумал Ксеон, - уже недурственно».
И продолжал изображать немыслимые страдания, пересыпая этот дивный коктейль рассказами о том, как его ненавидит и мучает проклятый инквизитор, как через ошейник причиняет ему едва переносимую боль.
Дани слушала и смотрела по-детски, широко распахнутыми глазами, в которых нет-нет, да блестели слезы.
А потом он ее поцеловал. Легонько, почти как сестру. В щеку. И спросил:
- Ты будешь меня вспоминать, когда я умру?
- Почему вы говорите о смерти? – хриплым шепотом спросила Дани.
- Этот ошейник рано или поздно меня задушит.
- Но… - огромные глаза вновь наполнились слезами, - я… я не дам вам умереть, ваше высочество.
- Моя милая Дани, - прошептал он голосом человека, который вот-вот отправится на небеса, - я так благодарен тебе за то, что ты есть. По крайней мере я точно знаю, что ты скрасишь мои последние минуты. Ты ведь… побудешь рядом со мной, пока я буду умирать? Скоро уже все случится, я знаю.
Она затрясла головой, зарыдала и убежала.
На следующее утро Ксеон мысленно прикидывал, куда именно перенесется в Ависии. Были места, которые он очень хорошо запомнил еще в детстве, и именно туда можно было направить свой дар телепортера. В памяти остались розовые пуфики, тошнотворно-розовые занавески на окнах и резная спинка кровати, вся в сказочных единорогах и грифонах. А еще – тихое, детское ощущение полного счастья. Тогда еще не знали, что у него Дар. Тогда еще его отправляли с посольством, чтобы познакомить с невестой. В конце концов, Ависия - большое государство, а Рехши – маленькое островное королевство, пусть и с армией механоидов.
Да, вот туда было бы недурственно вернуться… Он точно знал, что там его примут, но при этом еще хотел убедиться в том, что не бывает неизменных вещей. Вряд ли там по-прежнему остались розовые пуфики.
Когда пришла Дани, Ксеон лежал, подкатив глаза, и дышал хрипло-хрипло, как будто на последней стадии грудной болезни. Он почувствовал движение воздуха, девушка метнулась к нему, схватила за руки, которые он долго прижимал к камням, чтобы сделать холодными.
- Ваше высочество, - растерянно пролепетала Дани, - ваше… Ксеон! Нет, пожалуйста, не надо.
Он приоткрыл глаза и печально улыбнулся.
- Я умираю, милая. Шею передавило окончательно…
- Надо отправить послание вашему батюшке, - всхлипнула Дани, и ее бледное личико вдруг осветилось совершенно неземным, прямо-таки жертвенным светом.
- Его… вполне устроит… если я умру… не надо.
Из-под опущенных ресниц Ксеон увидел, как Дани стоит над ним на коленях, судорожно сжимая и разжимая кулачки. Из-под намотанной цветастой косынки выбился непослушный локон, темно-каштановый, волнистый.
Он протянул руку, легко прикоснулся пальцами к этому локону. На коже осталось ощущение хрупких крыльев бабочки.
- Дани, - выдохнул хрипло.
А потом закрыл глаза и обмяк.
Тишина.
«Ну, давай же, давай, не подведи меня, девочка. Столько старался ведь».
Едва ощутимое дыхание на щеке.
- Ксеон, - позвала она.
Прикосновение худых пальчиков. Погладила по щеке.
- Ксеон! – всхлип.
Он захрипел, давая понять, что еще жив. Схватился за ошейник в попытке оттянуть от шеи. Руки обожгло, прострелило болью до позвоночника.
- Помоги… не могу… больше…
- Да, да… только, пожалуйста, дыши. Не умирай. Не умирай!
Ксеон ощутил неуверенные прикосновения трясущихся пальцев к пряжке. Кажется, Дани охнула.
- Не умирай, - шепнула в лицо, щекоча теплым дыханием, - я тебя люблю.
А потом, дернув, разомкнула застежку.
Скованный Дар рванулся сразу во все стороны, распахивая крылья.
Один миг – и Ксеон уже несся, разрывая слои пространства, в то убежище, куда и планировал отправиться. Ведь из Ависии нет выдачи. Нет!
Глаза он не счел нужным открывать.
Зачем смотреть на то, что осталось от милой белочки?
В закрытой ведомственной карете было темно, как в могиле, и так же душно. Сидя в углу кожаного дивана, Аламар откинулся на мягкую спинку, вытянул вперед ноги. Можно было подремать полчаса, пока карета выписывала сложные пируэты, с трудом протискиваясь сквозь узкие улочки старого города. Но, понятное дело, не спалось.
Он слепо таращился в глухую темень. Там, где запахнутые шторы плохо прилегали к дверце, темноту прошила тонкая сизая полоска. Королевство Рехши встречало рассвет, а верховный инквизитор возвращался домой со службы.
Аламар пробовал думать о том, что сейчас он войдет с парадного в свой великолепный особняк, и его будет встречать старая Ньями. Потом он переоденется, снимет, наконец, маску, и будет завтракать в очень просторной и пустой столовой. Мысли рассыпались пеплом, оседая на душе вязкой смоляной горечью. Он хотел представить себе Ньями, благообразную, в накрахмаленном чепце, а перед глазами было совсем другое лицо, перекошенное, почти безумное. Днем раньше Лия Циниат щеголяла туалетами и прическами, и всего лишь одной ночи хватило, чтобы превратить самовлюбленную гордячку в мычащее, ползающее по полу существо.
Надо отдать должное, у нее хватило ума сразу во всем сознаться. В том, что готовила для принца Ксеона особых механоидов с повышенной защитой корпуса. Зачем? Ну, он попросил об одолжении. Знала ли она? Догадывалась, но напрямую ни о чем сказано не было. Чистосердечным признанием, запоздавшим на пять лет, герцогиня надеялась купить себе жизнь. И завыла, заревела в низкие потолочные своды, когда услышала приговор. Лишение жизни через сожжение за государственную измену. Она ползла по полу, цепляясь за штанину, и все выла, выла… Помоги мне, Аламар. У меня дети сиротами останутся. Помогииии… Он едва не увяз в этой мольбе, но вовремя опомнился. Сунул под нос герцогине миниатюру, которую всегда носил в медальоне.
- Твои дети будут ходить по земле. А где мои дети? Вот, они, где сейчас? И в этом есть твоя вина, Лия.
Она разжала пальцы и внезапно умолкла. А он пошел дальше, заполнить все необходимые для казни протоколы.
- Будь ты проклят! – хриплый вопль привычно царапнул слух, - проклят!
Он рассмеялся. Проклят. Нашла чем пугать…
…Карета остановилась. Аламар дождался, пока инквизитор отворит дверцу кареты, и вышел, щурясь на серый свет зимнего утра. На ближайшем дереве надсадно каркала ворона. В лужах таял лед. С затянутого низкими тучами неба сыпалась снежная труха.
- Свободен. Заедешь за мной после полудня, во дворец нужно будет, - процедил Аламар, даже не глядя в сторону парнишки в сером мундире.
Тот кивнул, заторопился, и через несколько мгновений карета тронулась с места и покатилась обратно, к ведомству.
Аламар дошел до боковой калитки, временами оскальзываясь на обледенелой мостовой, снял с правой руки перчатку и приложил ладонь к блюдечку охранного артефакта. Замок щелкнул, и калитка гостеприимно распахнулась.
Дальше, огибая по кругу клумбу, из которой торчали черные и давно уж перемерзшие колючие стебли роз, бежала узкая дорожка, кое-как присыпанная гравием. Примерно на пол пути к дому она ныряла под разросшиеся липы, затем примыкала к широкой дороге, которая вела к дому от больших ворот. Аламар, все еще стоя у калитки, окинул взглядом особняк. Огромный, сложенный из темного кирпича, с черепичной крышей и башенками по углам, этот дом мог бы стать родовым гнездом для многих, очень многих из семейства Нирс. Но не сложилось. Взгляд зацепился за черное пятно гари, покрывшее все левое крыло. В крайней башне даже стекла до сих пор не вставили, все равно туда никто не ходит и никто там не живет…
Вздохнул и пошел по дорожке. Ему мерещился запах горелого мяса в сыром зимнем воздухе.
Ему открыла сама Ньями. Высокая, худая и смуглая, Ньями слишком мало походила на коренных жительниц Рехши. Темные миндалевидные глаза, чуть раскосые, только усиливали впечатление. Впрочем, Ньями привез отец Аламара откуда-то с южных островов, когда сам Аламар еще скакал по особняку на маленькой механоидной лошадке. И с того самого дня Ньями была приставлена к Аламару нянькой.
…Потом у Ньями родился сын. Теперь уже Аламар понимал, что, скорее всего, это был сын господина Нирса-старшего. Ньями назвала сына Кио. Он вырос и остался жить в особняке. Уцелел пять лет назад и не ушел, когда Аламар выгонял всю прочую прислугу, швыряясь в них огненными шарами.
- Молодой господин! Где ж это вы пропадали всю ночь? – Ньями всплеснула руками, а он в который раз подумал, что не к лицу ей этот накрахмаленный чепец. Ей бы корону из перьев, вышитую тунику, а в руки – длинный лук. Тогда это была бы грозная Ньями, даже в своем преклонном возрасте. А в долгополом платье и переднике смех да и только.
Он покорно отдал ей плащ, и уже будучи в мундире, прошел сквозь холл к лестнице.
- В столовой все готово к завтраку, господин! – неслось в спину.
- Да, Ньями. Сейчас буду. Можешь раскладывать по тарелкам.
Аламар, постукивая по мраморным перилам металлическими пальцами протеза, поднялся к себе. Рванул с лица опостылевшую маску, швырнул ее на кровать. В последнее время он все чаще и чаще задавался вопросом, на кой ему этот костюмированный бал? Ну, увидят все его шрамы, ну и что. Можно подумать, что девка на выданье. Всем наплевать же. И каждый раз вспоминал то, зачем маску надел: она внушала страх. А искореженное, изодранное лицо внушало жалость, которой не хотелось.
Он быстро скинул мундир, переоделся в чистую сорочку и свободные штаны, сунул ступни в домашние туфли и, накинув стеганый халат, завернул в уборную.
Аламар долго плескал в лицо холодной водой. Не покидало ощущение, как будто каждый раз, побывав в пыточных инквизиции, он с ног до головы покрывался горькой слизью. Она лезла в ноздри, в рот, чтобы потом стиснуть шею невидимым обручем, а он каждый раз пытался смыть ее с себя – и не мог. Все равно каталась на языке горечь, и шею перехватывало в спазме.
«К Темному все», - вздохнул он.
Промокнул лицо пушистым полотенцем, мельком глянул на себя в зеркало.
Глубокие рваные борозды перепахали левую половину лица, чудом пощадив глаз. Впрочем, веку тоже досталось, и теперь Аламар взирал на мир с ироничным прищуром. Ничего особенного. Просто шрамы. Внутри все болит сильнее, до сих пор, и не скажешь, что время лечит.
Он кое-как причесался, приглаживая щеткой вьющиеся волосы, и пошел в столовую. Пусть и в своем доме, но опускаться до скотского состояния не хотелось.
Внизу, в столовой, его ждала верная Ньями с поварешкой наперевес. Кио в старой ливрее дворецкого стоял у окна и смотрел, как небо сыплет ледяной трухой. То, что падало сверху, таяло на земле, но к вечеру предсказатели обещали легкий мороз и, соответственно, превосходный, качественный гололед.
- Господин Аламар! – спохватившись, Кио отвесил вполне профессиональный поклон.
Нирс-старший так и не признал в нем сына, а потому Кио был просто сыном рабыни.
- То есть прямое предназначение Дани – кухня, тряпка и койка? – Ксеон усмехнулся, - брось, дружище. Что я, съем ее? Ну, разве что ты сам имеешь виды на девчонку… Тогда не буду мешать.
- Вы ведь знаете, что именно я имел в виду под словами «морочить голову», - пробормотал Эльвин, - впрочем, вы принц. Вам виднее.
А потом внезапно добавил:
- Пока я сегодня рубил свиную тушу, из Мирата пришли новости, которые вам наверняка будут интересны. Вчера мастер Нирс собственноручно сжег герцогиню Циниат.
Вот это был подлый, предательский удар. Ксеон даже задохнулся на миг, дыхание скрипучим ершиком застряло в горле.
- Твою мать… - и растерянно обхватил себя руками за плечи. Отчего-то холод камеры стал ощущаться по-иному. Резко, остро, неумолимо.
Ксеон прошелся от стенки до стенки, пытаясь успокоиться.
Лия Циниат не была ни возлюбленной, ни любовницей.
Но она была миловидной тридцатилетней женщиной, при муже и детях.
И тогда, пять лет назад, отозвалась на просьбу Ксеона помочь в одном интересном дельце.
Лия Циниат была очень сильным механиком, могла построить механоида любой сложности, но при этом еще и менталистом, разумеется, скрытым.
И, судя по тому, что произошло прошлой ночью, Аламар докопался, нашел магические отпечатки ее работы в событии пятилетней давности.
И наказал. Убил.
- Он что, совсем съехал с катушек? – Ксеон и сам поразился тому, как сипло и безжизненно прозвучал голос, - он убил не просто герцогиню Циниат. Он походя разделался с женщиной, принадлежащей весьма могущественному роду. И что сказал на это мой дражайший папашка?
Эльвин передернул плечами.
- Да не знаю я, ваше высочество… Это так, новости.
Ксеон вздернул подбородок.
- Мне надо отсюда выбираться, Эльвин.
- Я не полезу к вашему ошейнику, ваше высочество. Уж извините. Не хочется стать обугленной головешкой.
- Понимаю, - процедил Ксеон, - как считаешь, что лучше, здравомыслящий человек на троне или сбрендивший вконец инквизитор, внезапно возомнивший себя богом?
Эльвин скупо улыбнулся.
- Первое, конечно, лучше, чем второе. Но, повторюсь, я понятия не имею, как вам помочь. Попробуйте написать еще одно слезное письмо отцу. Возможно, он согласится смягчить условия вашего здесь пребывания. А, возможно, простит, вернет во дворец.
- Я подумаю, - Ксеон опустил голову, рассматривая грязный пол, - пожалуйста, позаботься о том, чтобы мое нынешнее письмо было отправлено. Я так понимаю, Эвре это сделают через артефакт-посыльного?
- Через почтовый портал. Здесь, на острове, нет ни одного механоида, ваше высочество.
- И очень жаль, что нет, - пробормотал Ксеон.
Потом заскрипели дверные петли, громыхнула дверь, проскрежетал замок – и он остался один.
Ударил кулаком в стену и слепо уставился на свезенные до крови костяшки.
Аламар, Аламар…
«Если ты попадешься мне в руки, инквизитор хренов, я тебе устрою такую жизнь, что ты каждую минуту будешь молить о смерти. А потом, когда я получу достаточно удовольствия от твоих конвульсий, сварю заживо».
Из-за гибели Циниат грызла досада и какая-то детская обида.
Циниат могла бы создать для него лично непревзойденных воинов, каких еще не знал свет. Талантливая была женщина, но… неосторожная, раз наследила так, что даже через пять лет ее нашли. Нда. Без нее будет сложнее, в разы.
Однако, Ксеон знал, что незаменимых людей не бывает.
Побродив еще немного по своей клетке, он улегся на тюфяк и задумался.
Из замка Энц надо было убираться, и как можно скорее. Пока остались еще в живых те, до кого не успел добраться мастер Аламар.
***
И каждый следующий день он упорно шел к своей цели.
Он лежал на своем тюремном ложе и страдал.
Он почти не прикасался к еде, что приносила белочка Дани, но при этом щедро угощал ее теми деликатесами, что прислали из дворца.
Наблюдая за детской радостью на лице девушки, Ксеон даже не мог понять, как кусок обычного шоколада или печеное яблоко с карамелью и орехами могут вызвать такой восторг. Возможно, в иной ситуации он даже проникся бы к Дани жалостью, но нынешнее положение вещей не позволяло развозить розовые сопли. К сожалению, кем-то всегда приходилось жертвовать.
В какой-то момент он даже взял ее за руку, и она не оттолкнула. В ее больших карих глазах билось, пульсировало нечто теплое, доброе, ласковое.
«Жалеет меня, - подумал Ксеон, - уже недурственно».
И продолжал изображать немыслимые страдания, пересыпая этот дивный коктейль рассказами о том, как его ненавидит и мучает проклятый инквизитор, как через ошейник причиняет ему едва переносимую боль.
Дани слушала и смотрела по-детски, широко распахнутыми глазами, в которых нет-нет, да блестели слезы.
А потом он ее поцеловал. Легонько, почти как сестру. В щеку. И спросил:
- Ты будешь меня вспоминать, когда я умру?
- Почему вы говорите о смерти? – хриплым шепотом спросила Дани.
- Этот ошейник рано или поздно меня задушит.
- Но… - огромные глаза вновь наполнились слезами, - я… я не дам вам умереть, ваше высочество.
- Моя милая Дани, - прошептал он голосом человека, который вот-вот отправится на небеса, - я так благодарен тебе за то, что ты есть. По крайней мере я точно знаю, что ты скрасишь мои последние минуты. Ты ведь… побудешь рядом со мной, пока я буду умирать? Скоро уже все случится, я знаю.
Она затрясла головой, зарыдала и убежала.
На следующее утро Ксеон мысленно прикидывал, куда именно перенесется в Ависии. Были места, которые он очень хорошо запомнил еще в детстве, и именно туда можно было направить свой дар телепортера. В памяти остались розовые пуфики, тошнотворно-розовые занавески на окнах и резная спинка кровати, вся в сказочных единорогах и грифонах. А еще – тихое, детское ощущение полного счастья. Тогда еще не знали, что у него Дар. Тогда еще его отправляли с посольством, чтобы познакомить с невестой. В конце концов, Ависия - большое государство, а Рехши – маленькое островное королевство, пусть и с армией механоидов.
Да, вот туда было бы недурственно вернуться… Он точно знал, что там его примут, но при этом еще хотел убедиться в том, что не бывает неизменных вещей. Вряд ли там по-прежнему остались розовые пуфики.
Когда пришла Дани, Ксеон лежал, подкатив глаза, и дышал хрипло-хрипло, как будто на последней стадии грудной болезни. Он почувствовал движение воздуха, девушка метнулась к нему, схватила за руки, которые он долго прижимал к камням, чтобы сделать холодными.
- Ваше высочество, - растерянно пролепетала Дани, - ваше… Ксеон! Нет, пожалуйста, не надо.
Он приоткрыл глаза и печально улыбнулся.
- Я умираю, милая. Шею передавило окончательно…
- Надо отправить послание вашему батюшке, - всхлипнула Дани, и ее бледное личико вдруг осветилось совершенно неземным, прямо-таки жертвенным светом.
- Его… вполне устроит… если я умру… не надо.
Из-под опущенных ресниц Ксеон увидел, как Дани стоит над ним на коленях, судорожно сжимая и разжимая кулачки. Из-под намотанной цветастой косынки выбился непослушный локон, темно-каштановый, волнистый.
Он протянул руку, легко прикоснулся пальцами к этому локону. На коже осталось ощущение хрупких крыльев бабочки.
- Дани, - выдохнул хрипло.
А потом закрыл глаза и обмяк.
Тишина.
«Ну, давай же, давай, не подведи меня, девочка. Столько старался ведь».
Едва ощутимое дыхание на щеке.
- Ксеон, - позвала она.
Прикосновение худых пальчиков. Погладила по щеке.
- Ксеон! – всхлип.
Он захрипел, давая понять, что еще жив. Схватился за ошейник в попытке оттянуть от шеи. Руки обожгло, прострелило болью до позвоночника.
- Помоги… не могу… больше…
- Да, да… только, пожалуйста, дыши. Не умирай. Не умирай!
Ксеон ощутил неуверенные прикосновения трясущихся пальцев к пряжке. Кажется, Дани охнула.
- Не умирай, - шепнула в лицо, щекоча теплым дыханием, - я тебя люблю.
А потом, дернув, разомкнула застежку.
Скованный Дар рванулся сразу во все стороны, распахивая крылья.
Один миг – и Ксеон уже несся, разрывая слои пространства, в то убежище, куда и планировал отправиться. Ведь из Ависии нет выдачи. Нет!
Глаза он не счел нужным открывать.
Зачем смотреть на то, что осталось от милой белочки?
ГЛАВА 3. ВЕРХОВНЫЙ ИНКВИЗИТОР РЕХШИ
В закрытой ведомственной карете было темно, как в могиле, и так же душно. Сидя в углу кожаного дивана, Аламар откинулся на мягкую спинку, вытянул вперед ноги. Можно было подремать полчаса, пока карета выписывала сложные пируэты, с трудом протискиваясь сквозь узкие улочки старого города. Но, понятное дело, не спалось.
Он слепо таращился в глухую темень. Там, где запахнутые шторы плохо прилегали к дверце, темноту прошила тонкая сизая полоска. Королевство Рехши встречало рассвет, а верховный инквизитор возвращался домой со службы.
Аламар пробовал думать о том, что сейчас он войдет с парадного в свой великолепный особняк, и его будет встречать старая Ньями. Потом он переоденется, снимет, наконец, маску, и будет завтракать в очень просторной и пустой столовой. Мысли рассыпались пеплом, оседая на душе вязкой смоляной горечью. Он хотел представить себе Ньями, благообразную, в накрахмаленном чепце, а перед глазами было совсем другое лицо, перекошенное, почти безумное. Днем раньше Лия Циниат щеголяла туалетами и прическами, и всего лишь одной ночи хватило, чтобы превратить самовлюбленную гордячку в мычащее, ползающее по полу существо.
Надо отдать должное, у нее хватило ума сразу во всем сознаться. В том, что готовила для принца Ксеона особых механоидов с повышенной защитой корпуса. Зачем? Ну, он попросил об одолжении. Знала ли она? Догадывалась, но напрямую ни о чем сказано не было. Чистосердечным признанием, запоздавшим на пять лет, герцогиня надеялась купить себе жизнь. И завыла, заревела в низкие потолочные своды, когда услышала приговор. Лишение жизни через сожжение за государственную измену. Она ползла по полу, цепляясь за штанину, и все выла, выла… Помоги мне, Аламар. У меня дети сиротами останутся. Помогииии… Он едва не увяз в этой мольбе, но вовремя опомнился. Сунул под нос герцогине миниатюру, которую всегда носил в медальоне.
- Твои дети будут ходить по земле. А где мои дети? Вот, они, где сейчас? И в этом есть твоя вина, Лия.
Она разжала пальцы и внезапно умолкла. А он пошел дальше, заполнить все необходимые для казни протоколы.
- Будь ты проклят! – хриплый вопль привычно царапнул слух, - проклят!
Он рассмеялся. Проклят. Нашла чем пугать…
…Карета остановилась. Аламар дождался, пока инквизитор отворит дверцу кареты, и вышел, щурясь на серый свет зимнего утра. На ближайшем дереве надсадно каркала ворона. В лужах таял лед. С затянутого низкими тучами неба сыпалась снежная труха.
- Свободен. Заедешь за мной после полудня, во дворец нужно будет, - процедил Аламар, даже не глядя в сторону парнишки в сером мундире.
Тот кивнул, заторопился, и через несколько мгновений карета тронулась с места и покатилась обратно, к ведомству.
Аламар дошел до боковой калитки, временами оскальзываясь на обледенелой мостовой, снял с правой руки перчатку и приложил ладонь к блюдечку охранного артефакта. Замок щелкнул, и калитка гостеприимно распахнулась.
Дальше, огибая по кругу клумбу, из которой торчали черные и давно уж перемерзшие колючие стебли роз, бежала узкая дорожка, кое-как присыпанная гравием. Примерно на пол пути к дому она ныряла под разросшиеся липы, затем примыкала к широкой дороге, которая вела к дому от больших ворот. Аламар, все еще стоя у калитки, окинул взглядом особняк. Огромный, сложенный из темного кирпича, с черепичной крышей и башенками по углам, этот дом мог бы стать родовым гнездом для многих, очень многих из семейства Нирс. Но не сложилось. Взгляд зацепился за черное пятно гари, покрывшее все левое крыло. В крайней башне даже стекла до сих пор не вставили, все равно туда никто не ходит и никто там не живет…
Вздохнул и пошел по дорожке. Ему мерещился запах горелого мяса в сыром зимнем воздухе.
Ему открыла сама Ньями. Высокая, худая и смуглая, Ньями слишком мало походила на коренных жительниц Рехши. Темные миндалевидные глаза, чуть раскосые, только усиливали впечатление. Впрочем, Ньями привез отец Аламара откуда-то с южных островов, когда сам Аламар еще скакал по особняку на маленькой механоидной лошадке. И с того самого дня Ньями была приставлена к Аламару нянькой.
…Потом у Ньями родился сын. Теперь уже Аламар понимал, что, скорее всего, это был сын господина Нирса-старшего. Ньями назвала сына Кио. Он вырос и остался жить в особняке. Уцелел пять лет назад и не ушел, когда Аламар выгонял всю прочую прислугу, швыряясь в них огненными шарами.
- Молодой господин! Где ж это вы пропадали всю ночь? – Ньями всплеснула руками, а он в который раз подумал, что не к лицу ей этот накрахмаленный чепец. Ей бы корону из перьев, вышитую тунику, а в руки – длинный лук. Тогда это была бы грозная Ньями, даже в своем преклонном возрасте. А в долгополом платье и переднике смех да и только.
Он покорно отдал ей плащ, и уже будучи в мундире, прошел сквозь холл к лестнице.
- В столовой все готово к завтраку, господин! – неслось в спину.
- Да, Ньями. Сейчас буду. Можешь раскладывать по тарелкам.
Аламар, постукивая по мраморным перилам металлическими пальцами протеза, поднялся к себе. Рванул с лица опостылевшую маску, швырнул ее на кровать. В последнее время он все чаще и чаще задавался вопросом, на кой ему этот костюмированный бал? Ну, увидят все его шрамы, ну и что. Можно подумать, что девка на выданье. Всем наплевать же. И каждый раз вспоминал то, зачем маску надел: она внушала страх. А искореженное, изодранное лицо внушало жалость, которой не хотелось.
Он быстро скинул мундир, переоделся в чистую сорочку и свободные штаны, сунул ступни в домашние туфли и, накинув стеганый халат, завернул в уборную.
Аламар долго плескал в лицо холодной водой. Не покидало ощущение, как будто каждый раз, побывав в пыточных инквизиции, он с ног до головы покрывался горькой слизью. Она лезла в ноздри, в рот, чтобы потом стиснуть шею невидимым обручем, а он каждый раз пытался смыть ее с себя – и не мог. Все равно каталась на языке горечь, и шею перехватывало в спазме.
«К Темному все», - вздохнул он.
Промокнул лицо пушистым полотенцем, мельком глянул на себя в зеркало.
Глубокие рваные борозды перепахали левую половину лица, чудом пощадив глаз. Впрочем, веку тоже досталось, и теперь Аламар взирал на мир с ироничным прищуром. Ничего особенного. Просто шрамы. Внутри все болит сильнее, до сих пор, и не скажешь, что время лечит.
Он кое-как причесался, приглаживая щеткой вьющиеся волосы, и пошел в столовую. Пусть и в своем доме, но опускаться до скотского состояния не хотелось.
Внизу, в столовой, его ждала верная Ньями с поварешкой наперевес. Кио в старой ливрее дворецкого стоял у окна и смотрел, как небо сыплет ледяной трухой. То, что падало сверху, таяло на земле, но к вечеру предсказатели обещали легкий мороз и, соответственно, превосходный, качественный гололед.
- Господин Аламар! – спохватившись, Кио отвесил вполне профессиональный поклон.
Нирс-старший так и не признал в нем сына, а потому Кио был просто сыном рабыни.
