Пусть это ненастоящая, несуществующая, нарисованная, выдуманная собака — нельзя подставлять ей шею. И лучше бы у выхода в гостиную сидела она, потому что ударить ощерившуюся собаку можно, а ребенка… Нет, Дымов не мог ударить ребенка, не мог даже оттолкнуть.
— А тебя загрызут волкодавы. За то, что ты сжег картинку, — сказал мальчик. — Хаска им велит, и они тебя загрызут.
Хаски кивнула с улыбкой.
Дымов не любил, когда его пугают. Это вызывало в нем раздражение, а не страх. Он пожал плечами, пробормотал «посмотрим» и шагнул к выходу из кухни. Мальчик не шевельнулся, лишь приподнял подбородок, отчего улыбка на его шее стала еще шире. Но хаски движение Дымова не понравилось — он услышал угрожающий рык и резко оглянулся.
Эта нарисованная тварь не давала ему покоя в самый долгожданный из вечеров! Она еще в сторожке надоела ему так, что он сжег ее изображение!
— Ты еще и рычать на меня будешь? — спросил Дымов, глядя в маленькие дурные глазки.
Пожалуй, он не мог точно сказать, на что злиться сильней: на нарисованную собаку или на свой собственный страх перед ней. Он натянул рукава ватника на пальцы и двинулся на хаски. Настоящая, живая собака отступила бы, испугалась, хаски же только подалась вперед. И улыбка ее перестала быть улыбкой, превратившись в жуткий оскал. Не злостью — холодной яростью дохнуло на Дымова, волнами покатилась спокойная уверенность зверя в своей непобедимости. Но и Дымову было не занимать спокойствия и уверенности.
Он ударил сверху вниз в тот миг, когда хаски прыгнула вверх, целясь зубами в горло. Собака мешком свалилась к его ногам… Дымов не ожидал столь легкой победы, но решил ее закрепить, ухватив хаски за загривок, — под рукой разъехалась покрытая шерстью плоть, это была не собака, а гнилой вонючий труп собаки…
— Думаешь, испугаюсь и отпущу? — процедил Дымов сквозь зубы. — Не дождешься…
От входа вдруг раздался шум ветра, потянуло холодом — будто открылась дверь. Дымов глянул в сторону гостиной — мальчика не было в проеме, зато по паркету осторожно клацнули собачьи когти. Волкодавы…
Они шли через гостиную медленно и неуверенно, не привыкли к такой бесцеремонности — разгуливать по хозяйским апартаментам. Но Дымов словно видел их опущенные к полу головы, взгляды исподлобья — они не просто приближались, они подкрадывались к добыче. И добычей их был он, Дымов.
Расползающаяся плоть выскользнула из захвата, тело собаки шлепнулось под ноги, и Дымов отступил на два шага, задохнувшись запахом тухлятины.
— Это я открыл им дверь, — сказал мальчик, снова появляясь в проеме. — Мне так велела хаска.
— А своей головы у тебя нет? Ты только и можешь, что слушаться хаски? — проворчал Дымов, не думая о том, с кем (или с чем) разговаривает.
— Однажды я ее уже не послушался…
Человек в свитере снова взглянул на экран веб-камеры, на котором застыла неподвижная картинка пустой сторожки.
— Послушай, я хотел спросить. А ты правда осматривал младшего Радченко?
— Правда,
— ответил психиатр. — Меня сразу вызвали — я же штатный эксперт.
— И что? Он в самом деле сумасшедший?
Психиатр презрительно поморщился:
— Понятие «сумасшедший» слишком расплывчато, мне чаще задают вопрос о вменяемости. Но в данном случае я могу сказать совершенно точно: мальчик не просто невменяем, он психически болен. Давно и глубоко.
— Я правильно понял, что smile.jpg тут ни при чем?
— Не совсем. Понимаешь, такие вещи не вызывают болезнь, а лишь провоцируют ее проявление. Любой стресс может стать провокацией. Однако это не повод запретить интернет-страшилки. Мы в пионерских лагерях тоже рассказывали друг другу страшные истории. Андрей Радченко — исключение, а не правило.
— Он действительно зубами перегрыз горло родному брату? — Человек в свитере с сомнением посмотрел на собеседника.
— Действительно.
— Но это же физически невозможно…
— Три дня побудь в психушке санитаром — и поймешь, что возможно и не такое.
Если бы не появившийся не вовремя мальчишка, Дымов успел бы прикрикнуть на волкодавов, пока они не совсем освоились в хозяйском доме.
— Хаш! — гаркнул он кобелю. — А ну-ка вон отсюда!
И без того неуверенные шаги замерли, но лишь на несколько секунд. Дымов знал три команды, которые собаки понимали лучше остальных: «так», «куда» и еще одну, нецензурную. Он испробовал все три, но собаки не остановились.
А хаски уже сидела возле мойки и улыбалась.
— Они все равно тебя загрызут. У них с хаской собачье братство, — сказал мальчик. — Люди убивают собак, а собаки в ответ убивают людей.
В проеме появился темный силуэт волкодава — тот низко пригибал голову и дыбил загривок.
— Хаш! Иди на место, — велел ему Дымов и шагнул вперед. Ни одного шага теперь нельзя было сделать назад, волкодав расценит это как отступление.
Кобель ощерился, в темноте блеснули его белоснежные зубы — еще одна улыбка хаски. Хола остановилась позади него и тоже показала клыки. Хаски смотрела на Дымова в полном удовлетворении.
— Хашка, ты что? Хочешь, чтобы я тебя убил? — спросил Дымов скорей с горечью, чем с угрозой.
Собаки не понимают горечи. Они признают только силу. И волкодав весом в три четверти центнера — не легкая лайка, к тому же мертвая. К тому же нарисованная…
На стене кухни висели сковородки, но все как одна легкие, тефлоновые. Дымов любил старые добрые чугунные, и такая сейчас очень пригодилась бы. Он пошарил рукой по разделочному столу, но ничего тяжелого, конечно, не нащупал. Только подставку для ножей. Ножи у хозяев были отменные, из какой-то очень прочной стали, и Дымов взял в руку самый большой. Не хотелось защищаться ножом, лучше бы нашлось какое-нибудь другое, несмертельное оружие…
— Хаш, иди на место, — повторил он и сделал еще один шаг вперед.
Кобель зарычал — такой его рык Дымов про себя называл «тигриным»: Хаш приоткрывал пасть, как лев или тигр. И рычал не только на выдохе, но и на вдохе.
— Хашка, дурак… Я же тебя зарежу…
Рык стал еще громче, но волкодав немного подался назад. Для броска? Или от испуга? Дымов перехватил нож крепче и удобней, поставил ноги шире — Хаш запросто собьет с ног, если кинется. И галоши — не лучшая обувь для такого случая.
Дымов забыл о хаски, слишком велика была разница между нею и волкодавами. Он не ждал броска сбоку и не успел отдернуть руку, когда на кулаке, сжимавшем нож, сомкнулись неправдоподобно тяжелые челюсти — будто захлопнулся медвежий капкан с мощной пружиной. Хрустнули кости, нож со звоном прокатился по полу, а челюсти не разжимались. Хаш метнулся вперед черной тенью, закрывшей едва брезжащий из гостиной свет.
— По-моему, его нет слишком долго. — Человек в синем свитере привстал и прошелся перед столом. — Может, он там на суку? повесился?
— Всего десять минут, — пожал плечами психиатр, глянув на часы.
— Да? Мне показалось — гораздо больше.
— Ну двенадцать.
— А во дворе камер нет?
— Есть. И в доме есть, только там электричество выключено. И к нам сигнал все равно не поступит, запись можно посмотреть только оффлайн.
У волкодавов нет хватки, они рвут свою жертву короткими укусами, и зубы их пострашней, чем у бойцовых пород. Собачье братство? Союз собак против людей? А еще у волкодавов вес… Они ломают волков, как медведи, наваливаясь сверху. Говорят, силуэт волка запечатлен в генетической памяти волкодава; даже тот из них, кто никогда в жизни не видел волка, узнает его в один миг.
Бросок Хаша был точным и смертоносным. Клык вспорол глотку хаски, лапы толкнули вперед безвольное мертвое тело и пригвоздили к полу, переламывая ему позвоночник. И если бы это была не мертвая хаски, живой бы она не осталась.
Если бы это была не мертвая хаски, ее голова не оторвалась бы от тела с такой легкостью… Дымов с секунду смотрел на голову собаки, сжимавшую его руку мертвой — по-настоящему мертвой! — хваткой. В распахнутые глазки, полные холодной ярости. Он почти не ощущал боли — она существовала будто бы отдельно от него, как и страх. Умом понимал, что должно быть больно и страшно, но не чувствовал ни того, ни другого.
А хаски продолжала улыбаться, рука Дымова сделала собачью улыбку только шире.
— Я начинаю думать, что твой хозяин был прав, когда выбрасывал тебя в окно… — усмехнулся Дымов и изо всей силы шарахнул рукой по разделочному столу. Пожалуй, это в самом деле было больно, соскользнувшие с ладони зубы пропороли глубокие борозды — голова прокатилась по мраморной столешнице и с тяжелым стуком упала на пол, в темноту.
В проеме, что вел в гостиную, стояла Хола, обнажившая клыки, и нацелены они были на мертвого мальчика, не давая тому шевельнуться. В тишине что-то часто капало на пол, и Дымов не сразу понял, что это кровь с его руки. Он обмотал ее кухонным полотенцем, которое сдернул с крючка по дороге в гостиную, — ему хотелось побыстрее сделать то, что следовало сделать с самого начала: пройти к черному ходу и дернуть рубильник.
Он думал, что свет избавляет от кошмаров, делает невидимое видимым… Он ошибся. Потому что когда он вернулся к кухне, Хола так и стояла оскалившись, пристально глядя в пустое пространство перед собой. Довольный Хаш сидел посреди кухни и… улыбался. Только ничего странного или страшного в его улыбке не было — нормальная собачья улыбка.
Дымов посмотрел туда, куда уставилась Хола, и сказал:
— Может быть, собаки любят нас сильней, чем родные братья…
Он подошел к волкодаву и присел перед ним на одно колено.
— Спасибо, Хашка… — голос дрогнул почему-то, и Дымов поспешил обнять пса за шею. — Прости, что я плохо о тебе думал. Убить тебя хотел…
Хаш ответил ему горячим и шумным дыханием в ухо, с длинного языка за шиворот упала капля слюны. Но волкодав вдруг спрятал язык и приподнял верхнюю губу, повернув морду туда, куда в темноте упала голова мертвой хаски. И тогда Дымов понял, что? было не так в ее улыбке: собаки улыбаются с высунутым языком.
А еще говорят, что силуэт лайки очень похож на волчий силуэт…
Рваная рана на руке не исчезла от того, что зажегся свет. Дымов облил ее зеленкой и перевязал — в кухне была хорошая аптечка. И дал себе слово, что в восемь утра пойдет в поликлинику, сделает прививки. Но какие прививки нужны в случае укуса мертвой собаки, он не мог даже предположить и решил сказать врачу, будто собака перед этим грызла падаль.
Кровь, накапавшая на пол, не пропала тоже — пришлось протереть пол. Дымов не стал выключать рубильник, просто погасил свет, выходя из большого дома. Волкодавы шли рядом с ним, Хаш время от времени оглядывался и огрызался, а Хола крутила головой по сторонам, словно высматривала опасность.
И, конечно, Дымов вынес им пачку сосисок, спрятанную в морозилке. И, конечно, они слопали сосиски с радостью и аппетитом. Но ни Дымов, ни собаки не думали, будто это плата за верность и преодоление страха.
Дымов сел за ноутбук с единственной целью: нужно было сообщить кому-то об опасности, исходящей от smile dog. Модем шустрил, форумы, где обсуждали улыбку хаски, нашлись без труда. Дымов полистал их немного и понял: его сообщение здесь ничего не изменит. Десятки косноязычных подростков рассказывали о выдуманных встречах с хаски, и каждый старался превзойти товарищей, накручивая на свои выдумки несуществующие подробности. Рассказ Дымова смотрелся бы здесь бледно и никого бы не напугал.
Он собирался позвонить хозяевам, предупредить, чтобы не оставляли детей одних. Но представил, как объяснит свое предупреждение, и догадался, что его немедленно уволят. Потому что сумасшедшие охранники не нужны никому.
Рука с каждой минутой болела все сильней, мешала думать, и он выпил еще две таблетки анальгина. Очень хотелось лечь в постель — просто отдохнуть и согреться. И Дымов отложил все предупреждения до утра, когда прояснится в голове, когда о произошедшем можно будет подумать трезво. Когда ветка перестанет стучать по крыше.
Ему снилось, как в темной кухне большого дома обезглавленное собачье тело поднимается на ноги и вслепую, пошатываясь и натыкаясь на углы, идет искать свою голову.
— Ты не видел, что у него с правой рукой? Мне не показалось, что на ней бинт? — спросил человек в синем свитере, глядя на веб-камеру.
— Я не заметил. Но можно в записи как следует посмотреть.
— По-моему, он ложится спать. Ну точно. Согласись, если бы эта картинка в самом деле что-нибудь внушала, он бы так спокойно за ноутом не сидел и так просто спать не завалился.
— Я тоже так считаю, — согласился психиатр.
— А может, он пошел и кого-то загрыз. Как младший Радченко,
— посмеялся человек в свитере.
— Не думаю. Это вполне уравновешенный человек. Скорей всего, психически здоровый. Завтра по сводке проверим, если ты сомневаешься, — психиатр улыбнулся. — Опять же, можно посмотреть записи с камер в доме и во дворе.
— Можно и посмотреть, — зевая, ответил человек в свитере. — Я тоже пойду подремлю часок. Буди меня, если что.
Прежде чем выйти из кабинета, он успел зевнуть еще раза два. Дверь за ним захлопнулась, и психиатр потянулся к мобильному телефону.
На его звонок долго не отвечали, но в конце концов кто-то снял трубку.
— Кирилл? — переспросил психиатр тихо. — Мне нужны ключи от вашей дачи, я подъеду. Прямо сейчас. Надо стереть записи с камер внутри дома, пока их никто не просмотрел. Так велела хаски.
Хаски улыбнулась и удовлетворенно кивнула из темного угла кабинета.
1 Первая строка песни «Mein Herz brennt» группы «Раммштайн». С этих слов в ГДР начиналась детская передача «Das Sandmaennchen», аналогичная передаче «Спокойной ночи, малыши».
ссылка на автора
Ольга Денисова https://author.today/u/old_land/works
Ирина Погонина
Яблочная история
АЯ ИСТОРИЯ
в проект «Заповедника Сказок» № 141
Вечер, по-городскому шумный и привычно пахнущий бензиновой гарью, опускался на улицы. Легкие сумерки лежали пока в закоулках домов и под кустами жестко обстриженных парковых насаждений. Полновластно вечер царил только в подвалах многоэтажек, впрочем, оттуда он не уходил даже днем.
Юлька, серая подвальная крыса, чуя приближение ночи, осторожно высунула морду из приоткрытой двери и быстренько шмыгнула в темный угол. Она прижалась к влажной кирпичной стене и замерла, совершенно слившись с серым асфальтом. Выждав момент, когда рядом никого не было, крыса коротким броском достигла сквера и затаилась под кустом.
Маленький скверик в центре двора состоял из скудной детской площадки и нескольких скамеек, окруженных зеленой изгородью. Стриженные кусты перемежались деревьями неизвестных пород и вазонами с разноцветной петуньей.
Давным-давно Юлька была ручной домашней любимицей и привычно сворачивалась клубочком в теплых уютных ладонях хозяина. А, когда он внезапно и непонятно исчез, молодая крыса оказалась в подвале. Возможно, именно тесное знакомство с людьми помогло ей выжить в жестких и совершенно незнакомых условиях. Она быстро забыла прошлое. Все, кроме имени.
И еще, у нее осталась странная для крысы любовь к яблокам. Да, когда-то это лакомство подавалось ей ровными дольками, в специальной мисочке. А теперь она выискивала в помойке обрезки и подбирала брошенные огрызки.
— А тебя загрызут волкодавы. За то, что ты сжег картинку, — сказал мальчик. — Хаска им велит, и они тебя загрызут.
Хаски кивнула с улыбкой.
Дымов не любил, когда его пугают. Это вызывало в нем раздражение, а не страх. Он пожал плечами, пробормотал «посмотрим» и шагнул к выходу из кухни. Мальчик не шевельнулся, лишь приподнял подбородок, отчего улыбка на его шее стала еще шире. Но хаски движение Дымова не понравилось — он услышал угрожающий рык и резко оглянулся.
Эта нарисованная тварь не давала ему покоя в самый долгожданный из вечеров! Она еще в сторожке надоела ему так, что он сжег ее изображение!
— Ты еще и рычать на меня будешь? — спросил Дымов, глядя в маленькие дурные глазки.
Пожалуй, он не мог точно сказать, на что злиться сильней: на нарисованную собаку или на свой собственный страх перед ней. Он натянул рукава ватника на пальцы и двинулся на хаски. Настоящая, живая собака отступила бы, испугалась, хаски же только подалась вперед. И улыбка ее перестала быть улыбкой, превратившись в жуткий оскал. Не злостью — холодной яростью дохнуло на Дымова, волнами покатилась спокойная уверенность зверя в своей непобедимости. Но и Дымову было не занимать спокойствия и уверенности.
Он ударил сверху вниз в тот миг, когда хаски прыгнула вверх, целясь зубами в горло. Собака мешком свалилась к его ногам… Дымов не ожидал столь легкой победы, но решил ее закрепить, ухватив хаски за загривок, — под рукой разъехалась покрытая шерстью плоть, это была не собака, а гнилой вонючий труп собаки…
— Думаешь, испугаюсь и отпущу? — процедил Дымов сквозь зубы. — Не дождешься…
От входа вдруг раздался шум ветра, потянуло холодом — будто открылась дверь. Дымов глянул в сторону гостиной — мальчика не было в проеме, зато по паркету осторожно клацнули собачьи когти. Волкодавы…
Они шли через гостиную медленно и неуверенно, не привыкли к такой бесцеремонности — разгуливать по хозяйским апартаментам. Но Дымов словно видел их опущенные к полу головы, взгляды исподлобья — они не просто приближались, они подкрадывались к добыче. И добычей их был он, Дымов.
Расползающаяся плоть выскользнула из захвата, тело собаки шлепнулось под ноги, и Дымов отступил на два шага, задохнувшись запахом тухлятины.
— Это я открыл им дверь, — сказал мальчик, снова появляясь в проеме. — Мне так велела хаска.
— А своей головы у тебя нет? Ты только и можешь, что слушаться хаски? — проворчал Дымов, не думая о том, с кем (или с чем) разговаривает.
— Однажды я ее уже не послушался…
Человек в свитере снова взглянул на экран веб-камеры, на котором застыла неподвижная картинка пустой сторожки.
— Послушай, я хотел спросить. А ты правда осматривал младшего Радченко?
— Правда,
— ответил психиатр. — Меня сразу вызвали — я же штатный эксперт.
— И что? Он в самом деле сумасшедший?
Психиатр презрительно поморщился:
— Понятие «сумасшедший» слишком расплывчато, мне чаще задают вопрос о вменяемости. Но в данном случае я могу сказать совершенно точно: мальчик не просто невменяем, он психически болен. Давно и глубоко.
— Я правильно понял, что smile.jpg тут ни при чем?
— Не совсем. Понимаешь, такие вещи не вызывают болезнь, а лишь провоцируют ее проявление. Любой стресс может стать провокацией. Однако это не повод запретить интернет-страшилки. Мы в пионерских лагерях тоже рассказывали друг другу страшные истории. Андрей Радченко — исключение, а не правило.
— Он действительно зубами перегрыз горло родному брату? — Человек в свитере с сомнением посмотрел на собеседника.
— Действительно.
— Но это же физически невозможно…
— Три дня побудь в психушке санитаром — и поймешь, что возможно и не такое.
Если бы не появившийся не вовремя мальчишка, Дымов успел бы прикрикнуть на волкодавов, пока они не совсем освоились в хозяйском доме.
— Хаш! — гаркнул он кобелю. — А ну-ка вон отсюда!
И без того неуверенные шаги замерли, но лишь на несколько секунд. Дымов знал три команды, которые собаки понимали лучше остальных: «так», «куда» и еще одну, нецензурную. Он испробовал все три, но собаки не остановились.
А хаски уже сидела возле мойки и улыбалась.
— Они все равно тебя загрызут. У них с хаской собачье братство, — сказал мальчик. — Люди убивают собак, а собаки в ответ убивают людей.
В проеме появился темный силуэт волкодава — тот низко пригибал голову и дыбил загривок.
— Хаш! Иди на место, — велел ему Дымов и шагнул вперед. Ни одного шага теперь нельзя было сделать назад, волкодав расценит это как отступление.
Кобель ощерился, в темноте блеснули его белоснежные зубы — еще одна улыбка хаски. Хола остановилась позади него и тоже показала клыки. Хаски смотрела на Дымова в полном удовлетворении.
— Хашка, ты что? Хочешь, чтобы я тебя убил? — спросил Дымов скорей с горечью, чем с угрозой.
Собаки не понимают горечи. Они признают только силу. И волкодав весом в три четверти центнера — не легкая лайка, к тому же мертвая. К тому же нарисованная…
На стене кухни висели сковородки, но все как одна легкие, тефлоновые. Дымов любил старые добрые чугунные, и такая сейчас очень пригодилась бы. Он пошарил рукой по разделочному столу, но ничего тяжелого, конечно, не нащупал. Только подставку для ножей. Ножи у хозяев были отменные, из какой-то очень прочной стали, и Дымов взял в руку самый большой. Не хотелось защищаться ножом, лучше бы нашлось какое-нибудь другое, несмертельное оружие…
— Хаш, иди на место, — повторил он и сделал еще один шаг вперед.
Кобель зарычал — такой его рык Дымов про себя называл «тигриным»: Хаш приоткрывал пасть, как лев или тигр. И рычал не только на выдохе, но и на вдохе.
— Хашка, дурак… Я же тебя зарежу…
Рык стал еще громче, но волкодав немного подался назад. Для броска? Или от испуга? Дымов перехватил нож крепче и удобней, поставил ноги шире — Хаш запросто собьет с ног, если кинется. И галоши — не лучшая обувь для такого случая.
Дымов забыл о хаски, слишком велика была разница между нею и волкодавами. Он не ждал броска сбоку и не успел отдернуть руку, когда на кулаке, сжимавшем нож, сомкнулись неправдоподобно тяжелые челюсти — будто захлопнулся медвежий капкан с мощной пружиной. Хрустнули кости, нож со звоном прокатился по полу, а челюсти не разжимались. Хаш метнулся вперед черной тенью, закрывшей едва брезжащий из гостиной свет.
— По-моему, его нет слишком долго. — Человек в синем свитере привстал и прошелся перед столом. — Может, он там на суку? повесился?
— Всего десять минут, — пожал плечами психиатр, глянув на часы.
— Да? Мне показалось — гораздо больше.
— Ну двенадцать.
— А во дворе камер нет?
— Есть. И в доме есть, только там электричество выключено. И к нам сигнал все равно не поступит, запись можно посмотреть только оффлайн.
У волкодавов нет хватки, они рвут свою жертву короткими укусами, и зубы их пострашней, чем у бойцовых пород. Собачье братство? Союз собак против людей? А еще у волкодавов вес… Они ломают волков, как медведи, наваливаясь сверху. Говорят, силуэт волка запечатлен в генетической памяти волкодава; даже тот из них, кто никогда в жизни не видел волка, узнает его в один миг.
Бросок Хаша был точным и смертоносным. Клык вспорол глотку хаски, лапы толкнули вперед безвольное мертвое тело и пригвоздили к полу, переламывая ему позвоночник. И если бы это была не мертвая хаски, живой бы она не осталась.
Если бы это была не мертвая хаски, ее голова не оторвалась бы от тела с такой легкостью… Дымов с секунду смотрел на голову собаки, сжимавшую его руку мертвой — по-настоящему мертвой! — хваткой. В распахнутые глазки, полные холодной ярости. Он почти не ощущал боли — она существовала будто бы отдельно от него, как и страх. Умом понимал, что должно быть больно и страшно, но не чувствовал ни того, ни другого.
А хаски продолжала улыбаться, рука Дымова сделала собачью улыбку только шире.
— Я начинаю думать, что твой хозяин был прав, когда выбрасывал тебя в окно… — усмехнулся Дымов и изо всей силы шарахнул рукой по разделочному столу. Пожалуй, это в самом деле было больно, соскользнувшие с ладони зубы пропороли глубокие борозды — голова прокатилась по мраморной столешнице и с тяжелым стуком упала на пол, в темноту.
В проеме, что вел в гостиную, стояла Хола, обнажившая клыки, и нацелены они были на мертвого мальчика, не давая тому шевельнуться. В тишине что-то часто капало на пол, и Дымов не сразу понял, что это кровь с его руки. Он обмотал ее кухонным полотенцем, которое сдернул с крючка по дороге в гостиную, — ему хотелось побыстрее сделать то, что следовало сделать с самого начала: пройти к черному ходу и дернуть рубильник.
Он думал, что свет избавляет от кошмаров, делает невидимое видимым… Он ошибся. Потому что когда он вернулся к кухне, Хола так и стояла оскалившись, пристально глядя в пустое пространство перед собой. Довольный Хаш сидел посреди кухни и… улыбался. Только ничего странного или страшного в его улыбке не было — нормальная собачья улыбка.
Дымов посмотрел туда, куда уставилась Хола, и сказал:
— Может быть, собаки любят нас сильней, чем родные братья…
Он подошел к волкодаву и присел перед ним на одно колено.
— Спасибо, Хашка… — голос дрогнул почему-то, и Дымов поспешил обнять пса за шею. — Прости, что я плохо о тебе думал. Убить тебя хотел…
Хаш ответил ему горячим и шумным дыханием в ухо, с длинного языка за шиворот упала капля слюны. Но волкодав вдруг спрятал язык и приподнял верхнюю губу, повернув морду туда, куда в темноте упала голова мертвой хаски. И тогда Дымов понял, что? было не так в ее улыбке: собаки улыбаются с высунутым языком.
А еще говорят, что силуэт лайки очень похож на волчий силуэт…
Рваная рана на руке не исчезла от того, что зажегся свет. Дымов облил ее зеленкой и перевязал — в кухне была хорошая аптечка. И дал себе слово, что в восемь утра пойдет в поликлинику, сделает прививки. Но какие прививки нужны в случае укуса мертвой собаки, он не мог даже предположить и решил сказать врачу, будто собака перед этим грызла падаль.
Кровь, накапавшая на пол, не пропала тоже — пришлось протереть пол. Дымов не стал выключать рубильник, просто погасил свет, выходя из большого дома. Волкодавы шли рядом с ним, Хаш время от времени оглядывался и огрызался, а Хола крутила головой по сторонам, словно высматривала опасность.
И, конечно, Дымов вынес им пачку сосисок, спрятанную в морозилке. И, конечно, они слопали сосиски с радостью и аппетитом. Но ни Дымов, ни собаки не думали, будто это плата за верность и преодоление страха.
Дымов сел за ноутбук с единственной целью: нужно было сообщить кому-то об опасности, исходящей от smile dog. Модем шустрил, форумы, где обсуждали улыбку хаски, нашлись без труда. Дымов полистал их немного и понял: его сообщение здесь ничего не изменит. Десятки косноязычных подростков рассказывали о выдуманных встречах с хаски, и каждый старался превзойти товарищей, накручивая на свои выдумки несуществующие подробности. Рассказ Дымова смотрелся бы здесь бледно и никого бы не напугал.
Он собирался позвонить хозяевам, предупредить, чтобы не оставляли детей одних. Но представил, как объяснит свое предупреждение, и догадался, что его немедленно уволят. Потому что сумасшедшие охранники не нужны никому.
Рука с каждой минутой болела все сильней, мешала думать, и он выпил еще две таблетки анальгина. Очень хотелось лечь в постель — просто отдохнуть и согреться. И Дымов отложил все предупреждения до утра, когда прояснится в голове, когда о произошедшем можно будет подумать трезво. Когда ветка перестанет стучать по крыше.
Ему снилось, как в темной кухне большого дома обезглавленное собачье тело поднимается на ноги и вслепую, пошатываясь и натыкаясь на углы, идет искать свою голову.
— Ты не видел, что у него с правой рукой? Мне не показалось, что на ней бинт? — спросил человек в синем свитере, глядя на веб-камеру.
— Я не заметил. Но можно в записи как следует посмотреть.
— По-моему, он ложится спать. Ну точно. Согласись, если бы эта картинка в самом деле что-нибудь внушала, он бы так спокойно за ноутом не сидел и так просто спать не завалился.
— Я тоже так считаю, — согласился психиатр.
— А может, он пошел и кого-то загрыз. Как младший Радченко,
— посмеялся человек в свитере.
— Не думаю. Это вполне уравновешенный человек. Скорей всего, психически здоровый. Завтра по сводке проверим, если ты сомневаешься, — психиатр улыбнулся. — Опять же, можно посмотреть записи с камер в доме и во дворе.
— Можно и посмотреть, — зевая, ответил человек в свитере. — Я тоже пойду подремлю часок. Буди меня, если что.
Прежде чем выйти из кабинета, он успел зевнуть еще раза два. Дверь за ним захлопнулась, и психиатр потянулся к мобильному телефону.
На его звонок долго не отвечали, но в конце концов кто-то снял трубку.
— Кирилл? — переспросил психиатр тихо. — Мне нужны ключи от вашей дачи, я подъеду. Прямо сейчас. Надо стереть записи с камер внутри дома, пока их никто не просмотрел. Так велела хаски.
Хаски улыбнулась и удовлетворенно кивнула из темного угла кабинета.
1 Первая строка песни «Mein Herz brennt» группы «Раммштайн». С этих слов в ГДР начиналась детская передача «Das Sandmaennchen», аналогичная передаче «Спокойной ночи, малыши».
ссылка на автора
Ольга Денисова https://author.today/u/old_land/works
Глава 31.
Ирина Погонина
Яблочная история
АЯ ИСТОРИЯ
в проект «Заповедника Сказок» № 141
Вечер, по-городскому шумный и привычно пахнущий бензиновой гарью, опускался на улицы. Легкие сумерки лежали пока в закоулках домов и под кустами жестко обстриженных парковых насаждений. Полновластно вечер царил только в подвалах многоэтажек, впрочем, оттуда он не уходил даже днем.
Юлька, серая подвальная крыса, чуя приближение ночи, осторожно высунула морду из приоткрытой двери и быстренько шмыгнула в темный угол. Она прижалась к влажной кирпичной стене и замерла, совершенно слившись с серым асфальтом. Выждав момент, когда рядом никого не было, крыса коротким броском достигла сквера и затаилась под кустом.
Маленький скверик в центре двора состоял из скудной детской площадки и нескольких скамеек, окруженных зеленой изгородью. Стриженные кусты перемежались деревьями неизвестных пород и вазонами с разноцветной петуньей.
Давным-давно Юлька была ручной домашней любимицей и привычно сворачивалась клубочком в теплых уютных ладонях хозяина. А, когда он внезапно и непонятно исчез, молодая крыса оказалась в подвале. Возможно, именно тесное знакомство с людьми помогло ей выжить в жестких и совершенно незнакомых условиях. Она быстро забыла прошлое. Все, кроме имени.
И еще, у нее осталась странная для крысы любовь к яблокам. Да, когда-то это лакомство подавалось ей ровными дольками, в специальной мисочке. А теперь она выискивала в помойке обрезки и подбирала брошенные огрызки.
