Сейчас бедолага сидел в углу, опустив голову. На груди красовалось огромное кровавое пятно. В куче тел Егерь отыскал и Тополя — бандиты, видимо, выловили беднягу живым и издевались как хотели. Егерь скупо выругался. Долго кавказец не мог отыскать тело старого друга. Он переворошил эту свалку трупов, но так и не нашел Рома.
— Не мог же ты как все… — бормотал Егерь. — Наверняка ушел…
Выдохнув, кавказец подошел к окну. Ветер все еще лениво поигрывал с оконной рамой, качая створку из стороны в сторону. Отвратительный звук.
Одним мощным движением, Егерь вырвал хлипкую конструкцию. Задребезжали осколки стекла.
Снова хотелось курить. На часах было чуть поздней полудня, а на улице, казалось, что ночь. Били молнии, озаряя вспышками округу, зло ворчал гром. Дождь залил будто из ведра. Егерь выглянул из окна.
Серые, блеклые и совершенно пустые, понурые дома, сгоревшие деревья, надломленные остатки цивилизации, — все, что осталось от былого мира. А внизу, прямо под окном, ютились бандитские машины. Битые «Тойоты», на скорую руку пересобранные «Жигули» и старушка «Волга».
«Застали врасплох…» — подумал кавказец, выпуская обильное облако дыма.
Он оглянулся. Блеск костра освещал погибших сегодня. Друзья и враги — все мертвы. Костлявой старухе не было разницы кого забирать — все перед ней равны.
— Memento Mori… — бормотал Егерь, вспоминая слова Генерала. — До чего мы довели этот мир?
Тихо трещал костер. В маленькой, почти обвалившейся комнатке было по-своему уютно. Не было ни луж вязкой крови, ни десятков сваленных друг на друга тел, что своими остекленевшими глазами, впивались прямо в душу. Даня расположился в углу, прямо на матрасе из-под развалившейся кровати. Рядом лежала записная книжка безумца. Парень решил почитать следующие записи, но чувства, забившие голову, не позволяли это сделать. Внутри все бурлило: ненависть, гнев, безмерная обида и жажда мести, — все слилось в единое, пожирающее чувство. Его потряхивало. Он всем сердцем хотел вычеркнуть последние дни из своей жизни. Столько боли и страданий обрушилось на него с приходом Егеря. Раньше, когда пацан был совсем маленьким, он часто видел, как Егерь и Хриплый подолгу о чем-то общались: спорили и обсуждали нечто важное. Сколько Даня себя помнил, все время их диалог пронизывала одна, объединяющая тема и мысль. Но, как назло, эти важные слова стерлись из его памяти. За последнее время, он успел возненавидеть лучшего друга своего дяди, за его опрометчивость. Во снах ему только и снилось, как Хриплого, Ваню, Чеснока и Дуба жрут волки. Каждый раз снилось одно и тоже, как эти озлобленные твари разрывают его друзей. А он, ребенок, попавший в этот жестокий мир, ничего не может сделать. Зато вот эта груда мышц… — Даня со злобой посмотрел на Егеря, курящего у окна. — Даже пальцем не пошевелил. А ведь мог, ведь мог спасти всех!
Вдруг, парень почувствовал невероятный приток сил: вены на руках вспучились, на лице пробил холодный пот. Сердце с каждой секундой колотило все сильней. Словно сейчас что-то произойдет. Но минута сменяла другую, а все было по-прежнему мертвенно тихо. В венах кипела непередаваемая ненависть и жажда отмщения.
Кавказец, пускающий струи дыма повернулся. Свет костра подсветил его старое, сухое лицо, изрезанное шрамами и ссадинами прошлого. На секунду взгляды двух чудовищ встретились. Без слов, они поняли друг друга. Зевс, прильнувший к костру, навострил уши.
— Я знаю, что ты обо мне думаешь, Данил. — спокойно говорил кавказец, вглядываясь юнцу в единственный, сверкающий золотом глаз. — Я знаю, что ты хочешь меня убить.
Даня дернулся, но не отвел взгляда. Кавказец сделал два решительных шага и оказался почти возле юнца — за бочкой с костром. Языки пламени, будто бы окутали его лицо.
— По твоему взгляду все видно. Тогда, в медпункте, ты кинулся на меня. — парень смутно помнил ту ночь. Она отпечаталась в голове единственным словом — ненависть.
Сигаретное облако понемногу рассеивалось. И вновь время остановило свой ход, заставив стихнуть все. Только костер изредка хрустел досками.
Даня не мог ничего сказать, хотя и знал, что должен. Знал, что сейчас должен высказать этому выродку все, что думает. Но страх пленил его. Увидев кровавую резню, что устроил Егерь, он не мог и сказать хоть что-то против.
«Вдруг и меня прикончит… Как этих…» — он невольно повернулся назад, взглянув на вывороченную дверь, из-за которой выглядывали тела замученных до смерти бандитов. — «Ублюдок».
Кавказец же стоял неподвижно: он буравил мальца своим холодным, полным безразличия взглядом. И все же этот туман в глазах… Как будто за этой дымкой что-то скрывалось.
Наконец, пацан, сжав кулаки и глубоко вдохнув, начал:
— Ты… Как ты мог допустить их смерть? Почему Артем умер? Почему все мои товарищи мертвы?! Почему я такой?! — Даня дрожал от страха, но говорил, потому что молчать сил не было, — Все потому, что ты это допустил! Из-за тебя теперь я похож на лесную тварь, из-за тебя все, кем я дорожил погибли! Ты это допустил!
Кавказец молчал. Он смотрел, как Даней овладевает зверь. Зверь, живущий внутри. С каждым сказанным словом, с лица сползал детский испуг. Его трясло. Через пару минут парень уже не держал себя в руках: он кричал, голос его переходил в звериный рык. Тело ходило туда-сюда, ноги подкашивались и дрожали. Речь с каждой секундой утрачивала смысл, превращаясь в односложные, почти несвязанные слова. Но Егерь молчал — ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Сдохни! Сдохни! — орал парень, уже не владея собой.
— Давай. Сожри. — сказал кавказец, — Прикончи меня.
В окнах вновь заблестели молнии, ломаными линиями сплетаясь в одну паутину. Ударил гром.
Даня кинулся на кавказца, отбросив бочку с костром. Мощное тело ветерана пошатнулось от рывка мутанта. Но ему удалось схватить того за горло, удержав на расстоянии. Обнажив свои клыки, зверь пытался прогрызть его шею. Но вдруг замер. За спиной кто-то скулил. Это был Зевс. Разум словно обожгло огнем.
Даня вспомнил, как гулял с мамой. Как она, взяв его под руку, куда-то вела. Тогда стояла холодная сибирская зима: хлопьями сыпал белый-белый снег, такой, какого Даня больше не видел. Он отставал от нее, засматриваясь на эти белые снежинки: хватал их ртом, а потом выплевывал, боясь, что заболеет, как мама. Она тащила его, пыталась ругаться но, надорвав голос, схватилась за горло. И, расплакавшись, ушла. Куда-то вдаль. А он остался один, окруженный панельными многоэтажками, которые тянулись высоко к небу. Ветер поднимал снег и бросал ему в лицо. Он медленно сползал, тая прямо на лице, неприятно обжигая кожу. И, оставшись в одиночестве, запечатанный метелью, Даня завалился на снег. Небо затянуло серыми тучами. Было страшно и он разревелся. Но никто уже не слышал его детского плача.
— К чему это? — растерянно говорил Даня, всматриваясь в блеклые глаза собаки. — Я… — тут он посмотрел на Егеря, который стальной хваткой впился ему в шею — Что за… — наконец, кавказец медленно разжал руку и парень отшатнулся назад, к уроненной бочке с костром. Он еще несколько минут ощупывал свое лицо, осматривал когтистые руки, пытаясь понять, реально ли все вокруг? Вдруг, он все еще там — окруженный метелью лежит в огромном сугробе, дожидаясь, пока мама вернется.
— Я не смог. — начал кавказец, прервав тишину. — Не сумел их спасти. Но сделал все возможное. Дрался за каждого, но эти твари были сильней. — перевозчик приблизился к уроненной бочке и неспешно ее поднял. Руки обжег нагретый огнем металл. — Думаешь, мне их не жаль?
Ветеран взглянул парнишке в лицо: того поразило смятение, страх, ярость и отчаяние одновременно. Он трясся и кидал взгляд то на окно, за которым бушевал ливень, то на Зевса, что прильнул к ногам кавказца. Он чувствовал, что животное боится, причем боится совсем не озверевшего юнца.
— Мне тоже обидно за каждого: и Ваню, и Дуба, и Чеснока, и Хриплого. Но им уже не помочь.
Пацан присел у окна, схватившись за голову руками. Сердце бешено колотилось.
— Каждого, в том числе и тебя, я видел с мала. А Артема я знал всю свою скитальческую жизнь. Все 15 лет мы были не разлей вода. И откуда я мог знать, что моего лучшего друга сожрут волки? Что такого ветерана одолеют эти твари? Не только ты потерял родного человека. — Егерь подтащил к костру понурый деревянный стульчик, который едва не треснул от внушительных габаритов кавказца. — Я как никто понимаю твою боль.
— По тебе не скажешь… — съязвил парень, хрустнув пальцами.
— Жизнь научила держать себя в руках. — парировал перевозчик, облокотившись на спинку. — Но это не значит, что мне плевать. Знаешь… — он нырнул в карман за сигаретой, — когда-то давно, еще во времена Великой Зимы, мы с Хриплым договорились. О том, что если один из нас погибнет, то другой должен будет выполнить его последнее желание. Отдать честь старому другу. — струей взвился смолистый дым. — И… Пусть он не сказал…
Егерь вспомнил предсмертный взгляд товарища: полный смирения, но в то же время взгляд, полный надежды. Надежды на то, что Даню спасут. Что волки, не сожрут его.
— Поэтому ты увел меня из пункта? — спрашивал юнец, всматриваясь в засохшие кровавые отметины на полу.
— Да… И поэтому я не позволю тебе умереть, ты — это самое ценное, что было у Артема.
Подступили слезы. Парень хотел как крот, зарыться куда поглубже и ничего не видеть и не слышать.
«Выходит, я…» — вихрь мысль все сильней закручивался и с каждой секундой все больше подступало осознание своей неправоты. Того, что он должен был быть благодарен кавказцу за то, что еще стоит на ногах. Но почему же судьба не пощадила остальных?..
— Знаешь, почему ты выжил? — спросил кавказец, выпуская облако дыма.
Даня поднял глаза, еще раз взглянув на уставшее лицо Егеря. — Потому, что ты сильней. Этот новый мир ломает слабых. Им здесь нет места. И пусть все эти ребята были твоими хорошими друзьями, они не смогли. Не смогли адаптироваться, не смогли пройти это боевое крещение. Запомни одно простое правило: сильные жрут слабых.
— А Артем?
Егерь подкинул дров в костер. Огонь вспыхнул длинными языками пламени, что почти сразу жадно кинулись на дерево.
Кавказец вздохнул:
— Он был сильным, но его время пришло. Артем смог умереть человеком, а не монстром… — Егерь посмотрел на ладони. Иногда ему казалось, что они испачканы в крови. Которую уже не смыть. — Это главное.
Дождь не прекращался. Он неустанно тарабанил по крышам оставшихся домов, пытаясь каплями заползти в многочисленные стенные щели. Выл ветер, поднимая и сбрасывая ковры блестящих медью листьев, мерно расходящихся по пустым закоулкам и улицам мертвого города. Егерь прислонился к окну, немного отодвинул его скрипучие до ужаса дверцы и выглянул. Взгляд его встретил бесчисленные выбоины и трещины, до краев наполнившиеся грязной водой. Перевозчик было нырнул в карман за очередной дозой никотина, но одним резким движением пресек себя. На сегодня хватит яда. А вокруг томно стояли разрушенные колонны зданий, ожидающих, когда же фундамент не выдержит и даст трещину, освободив их из бесконечного плена. Воздух был пропитан влагой, приятно щекочущей нос.
Егерь предложил остаться здесь на ночь, но Даня категорически отказался, сославшись на то, что спать в окружении трупов он не сможет. По лицу кавказца скользнула мрачная, еле заметная улыбка.
— Ну либо шуруй в ту комнату, — сказал кавказец, указывая на место, где тлел костер, — либо в КРАЗ. Но там твою безопасность я не гарантирую. И еще… — он щелкнул пальцами, — Снарягу с трупов сними.
Даня немного смутился, но молча вздохнув, направился к свалке трупов. Спорить было бессмысленно. Мертвецы, конечно же, не сдвинулись, с места, но юнцу показалось, будто они изменили позу. Впрочем, все дурные мысли он сразу отмел.
— Итак… — начал кавказец, немного нахмурившись, — Бери все самое необходимое: патроны, медикаменты, оружие, если будет лучше, чем твой… — Егерь ткнул пальцем на старенький «Калашников», болтающийся у пацана на спине. — Но не думаю.
Даня вздохнул и принялся за работу. Не самую приятную. Трупы успели задубеть, а потому их обыск доставлял проблемы: пацан еле отдирал их от пола, чтобы добраться до карманов жилетов или курток. Но и это было терпимо. Самым тяжелым испытанием было выдержать на себе взгляд не одного, не двух и даже не трех… А десятка с лишним мертвецов. Они буравили юнца своими остекленевшими, поблекшими глазами, впивались прямо в душу, заставляя руки нервно дергаться туда-сюда, а тело невольно дрожать. Сердце неприятно сжималось, воздух то и дело спертыми струями выскакивал из груди, но Даня все же продолжал искать ценности. В большинстве своем, постояльцы этого лагеря не представляли особого интереса: бандиты успели обыскать бедолаг и теперь, все это имущество смешалось с кровью и кишками, валяющимися в коридоре неподалеку. Даня, вспомнив работу Егеря, поперхнулся.
К концу поисков, юнцу удалось найти старенький пистолет «ПМ» — совсем потертый, с западающим, заржавевшим затвором, но полным 9 миллиметровых патронов, добротный, самодельный нож, снятый тела почившего повара Буля. Длинное, но вместе с тем грубое, широкое, почти топоринное лезвие, приятно блестело металлом, отражая лицо своего нового владельца. Дубовая рукоять, тоже сделанная неаккуратно и жестко, на удивление приятно сидела в руке.
«Не нож, а топор мясника — подумал Даня, — таким и голову срубить можно».
С пояса покойного повара, он снял и ножны. Такие же кривые и небрежные, но внушающие доверие. Он ловко задвинул нож в чехол и закрепил на поясе. С пункта ему позволили вывезти только калаш, а потому любая мелочь была навесом золота.
И пусть сначала пацана воротило от вида мертвых, он все же сдерживал позывы рвоты, кривился и морщился, обворовывая тела погибших, но вскоре даже как-то привык. И мысли об аморальности, прежде набившие жуткую оскомину в голове, куда-то испарились. Интересно, Егерь прошел через то же самое?
Впрочем, помимо старого ПМ-а и ножа мясника, нашлось несколько пачек патрон калибра 7x62 для «Калашникова», несколько кривых и побитых консерв марки «Путь», лежавших в шкафчике, одна медицинская аптечка, причем даже не вскрытая, а у одного местного бедолаги Даня нашел старые часы.
Они сидели на широком, измазанном копотью, грязью и кровью кожаном ремешке, плотно затянутым на руке у трупа. Циферблат усеяли трещины и сколы, застывшие полосы крови, но все же, сквозь них проглядывались 12 арабских цифр, строго расположившихся по площади часов. Две больших черных стрелки не спеша сменяли друг друга, а секундной досталось особое место под старшими сестрами — она наматывала круги в отдельно отведенной секции снизу. Окантовка часов приятно поблескивала металлом, в свете сверкающих молний. Не было никаких узоров — все дешево и сердито. Зато надежно. Даня было потянулся, но тут же одернул себя.
«Это ведь личное…» — подумал он, едва коснувшись руки, почившего сталкера. Он даже испугался, что уже не ворочается от вида трупов, а, словно какой-нибудь, прожженный жизнью мародер, ловко шарит по карманам.
В конце концов жажда наживы пересилила потуги совести, и через пару минут часы оказались у парня в руках. Он взял влажную от дождя тряпку, свисающей с подоконника близлежащего окна и тщательно оттер потресканное стекло и ремешок, словно пытаясь стереть следы прошлого владельца.
— Не мог же ты как все… — бормотал Егерь. — Наверняка ушел…
Выдохнув, кавказец подошел к окну. Ветер все еще лениво поигрывал с оконной рамой, качая створку из стороны в сторону. Отвратительный звук.
Одним мощным движением, Егерь вырвал хлипкую конструкцию. Задребезжали осколки стекла.
Снова хотелось курить. На часах было чуть поздней полудня, а на улице, казалось, что ночь. Били молнии, озаряя вспышками округу, зло ворчал гром. Дождь залил будто из ведра. Егерь выглянул из окна.
Серые, блеклые и совершенно пустые, понурые дома, сгоревшие деревья, надломленные остатки цивилизации, — все, что осталось от былого мира. А внизу, прямо под окном, ютились бандитские машины. Битые «Тойоты», на скорую руку пересобранные «Жигули» и старушка «Волга».
«Застали врасплох…» — подумал кавказец, выпуская обильное облако дыма.
Он оглянулся. Блеск костра освещал погибших сегодня. Друзья и враги — все мертвы. Костлявой старухе не было разницы кого забирать — все перед ней равны.
— Memento Mori… — бормотал Егерь, вспоминая слова Генерала. — До чего мы довели этот мир?
***
Глава XI. Скорбь
Тихо трещал костер. В маленькой, почти обвалившейся комнатке было по-своему уютно. Не было ни луж вязкой крови, ни десятков сваленных друг на друга тел, что своими остекленевшими глазами, впивались прямо в душу. Даня расположился в углу, прямо на матрасе из-под развалившейся кровати. Рядом лежала записная книжка безумца. Парень решил почитать следующие записи, но чувства, забившие голову, не позволяли это сделать. Внутри все бурлило: ненависть, гнев, безмерная обида и жажда мести, — все слилось в единое, пожирающее чувство. Его потряхивало. Он всем сердцем хотел вычеркнуть последние дни из своей жизни. Столько боли и страданий обрушилось на него с приходом Егеря. Раньше, когда пацан был совсем маленьким, он часто видел, как Егерь и Хриплый подолгу о чем-то общались: спорили и обсуждали нечто важное. Сколько Даня себя помнил, все время их диалог пронизывала одна, объединяющая тема и мысль. Но, как назло, эти важные слова стерлись из его памяти. За последнее время, он успел возненавидеть лучшего друга своего дяди, за его опрометчивость. Во снах ему только и снилось, как Хриплого, Ваню, Чеснока и Дуба жрут волки. Каждый раз снилось одно и тоже, как эти озлобленные твари разрывают его друзей. А он, ребенок, попавший в этот жестокий мир, ничего не может сделать. Зато вот эта груда мышц… — Даня со злобой посмотрел на Егеря, курящего у окна. — Даже пальцем не пошевелил. А ведь мог, ведь мог спасти всех!
Вдруг, парень почувствовал невероятный приток сил: вены на руках вспучились, на лице пробил холодный пот. Сердце с каждой секундой колотило все сильней. Словно сейчас что-то произойдет. Но минута сменяла другую, а все было по-прежнему мертвенно тихо. В венах кипела непередаваемая ненависть и жажда отмщения.
Кавказец, пускающий струи дыма повернулся. Свет костра подсветил его старое, сухое лицо, изрезанное шрамами и ссадинами прошлого. На секунду взгляды двух чудовищ встретились. Без слов, они поняли друг друга. Зевс, прильнувший к костру, навострил уши.
— Я знаю, что ты обо мне думаешь, Данил. — спокойно говорил кавказец, вглядываясь юнцу в единственный, сверкающий золотом глаз. — Я знаю, что ты хочешь меня убить.
Даня дернулся, но не отвел взгляда. Кавказец сделал два решительных шага и оказался почти возле юнца — за бочкой с костром. Языки пламени, будто бы окутали его лицо.
— По твоему взгляду все видно. Тогда, в медпункте, ты кинулся на меня. — парень смутно помнил ту ночь. Она отпечаталась в голове единственным словом — ненависть.
Сигаретное облако понемногу рассеивалось. И вновь время остановило свой ход, заставив стихнуть все. Только костер изредка хрустел досками.
Даня не мог ничего сказать, хотя и знал, что должен. Знал, что сейчас должен высказать этому выродку все, что думает. Но страх пленил его. Увидев кровавую резню, что устроил Егерь, он не мог и сказать хоть что-то против.
«Вдруг и меня прикончит… Как этих…» — он невольно повернулся назад, взглянув на вывороченную дверь, из-за которой выглядывали тела замученных до смерти бандитов. — «Ублюдок».
Кавказец же стоял неподвижно: он буравил мальца своим холодным, полным безразличия взглядом. И все же этот туман в глазах… Как будто за этой дымкой что-то скрывалось.
Наконец, пацан, сжав кулаки и глубоко вдохнув, начал:
— Ты… Как ты мог допустить их смерть? Почему Артем умер? Почему все мои товарищи мертвы?! Почему я такой?! — Даня дрожал от страха, но говорил, потому что молчать сил не было, — Все потому, что ты это допустил! Из-за тебя теперь я похож на лесную тварь, из-за тебя все, кем я дорожил погибли! Ты это допустил!
Кавказец молчал. Он смотрел, как Даней овладевает зверь. Зверь, живущий внутри. С каждым сказанным словом, с лица сползал детский испуг. Его трясло. Через пару минут парень уже не держал себя в руках: он кричал, голос его переходил в звериный рык. Тело ходило туда-сюда, ноги подкашивались и дрожали. Речь с каждой секундой утрачивала смысл, превращаясь в односложные, почти несвязанные слова. Но Егерь молчал — ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Сдохни! Сдохни! — орал парень, уже не владея собой.
— Давай. Сожри. — сказал кавказец, — Прикончи меня.
В окнах вновь заблестели молнии, ломаными линиями сплетаясь в одну паутину. Ударил гром.
Даня кинулся на кавказца, отбросив бочку с костром. Мощное тело ветерана пошатнулось от рывка мутанта. Но ему удалось схватить того за горло, удержав на расстоянии. Обнажив свои клыки, зверь пытался прогрызть его шею. Но вдруг замер. За спиной кто-то скулил. Это был Зевс. Разум словно обожгло огнем.
Даня вспомнил, как гулял с мамой. Как она, взяв его под руку, куда-то вела. Тогда стояла холодная сибирская зима: хлопьями сыпал белый-белый снег, такой, какого Даня больше не видел. Он отставал от нее, засматриваясь на эти белые снежинки: хватал их ртом, а потом выплевывал, боясь, что заболеет, как мама. Она тащила его, пыталась ругаться но, надорвав голос, схватилась за горло. И, расплакавшись, ушла. Куда-то вдаль. А он остался один, окруженный панельными многоэтажками, которые тянулись высоко к небу. Ветер поднимал снег и бросал ему в лицо. Он медленно сползал, тая прямо на лице, неприятно обжигая кожу. И, оставшись в одиночестве, запечатанный метелью, Даня завалился на снег. Небо затянуло серыми тучами. Было страшно и он разревелся. Но никто уже не слышал его детского плача.
— К чему это? — растерянно говорил Даня, всматриваясь в блеклые глаза собаки. — Я… — тут он посмотрел на Егеря, который стальной хваткой впился ему в шею — Что за… — наконец, кавказец медленно разжал руку и парень отшатнулся назад, к уроненной бочке с костром. Он еще несколько минут ощупывал свое лицо, осматривал когтистые руки, пытаясь понять, реально ли все вокруг? Вдруг, он все еще там — окруженный метелью лежит в огромном сугробе, дожидаясь, пока мама вернется.
— Я не смог. — начал кавказец, прервав тишину. — Не сумел их спасти. Но сделал все возможное. Дрался за каждого, но эти твари были сильней. — перевозчик приблизился к уроненной бочке и неспешно ее поднял. Руки обжег нагретый огнем металл. — Думаешь, мне их не жаль?
Ветеран взглянул парнишке в лицо: того поразило смятение, страх, ярость и отчаяние одновременно. Он трясся и кидал взгляд то на окно, за которым бушевал ливень, то на Зевса, что прильнул к ногам кавказца. Он чувствовал, что животное боится, причем боится совсем не озверевшего юнца.
— Мне тоже обидно за каждого: и Ваню, и Дуба, и Чеснока, и Хриплого. Но им уже не помочь.
Пацан присел у окна, схватившись за голову руками. Сердце бешено колотилось.
— Каждого, в том числе и тебя, я видел с мала. А Артема я знал всю свою скитальческую жизнь. Все 15 лет мы были не разлей вода. И откуда я мог знать, что моего лучшего друга сожрут волки? Что такого ветерана одолеют эти твари? Не только ты потерял родного человека. — Егерь подтащил к костру понурый деревянный стульчик, который едва не треснул от внушительных габаритов кавказца. — Я как никто понимаю твою боль.
— По тебе не скажешь… — съязвил парень, хрустнув пальцами.
— Жизнь научила держать себя в руках. — парировал перевозчик, облокотившись на спинку. — Но это не значит, что мне плевать. Знаешь… — он нырнул в карман за сигаретой, — когда-то давно, еще во времена Великой Зимы, мы с Хриплым договорились. О том, что если один из нас погибнет, то другой должен будет выполнить его последнее желание. Отдать честь старому другу. — струей взвился смолистый дым. — И… Пусть он не сказал…
Егерь вспомнил предсмертный взгляд товарища: полный смирения, но в то же время взгляд, полный надежды. Надежды на то, что Даню спасут. Что волки, не сожрут его.
— Поэтому ты увел меня из пункта? — спрашивал юнец, всматриваясь в засохшие кровавые отметины на полу.
— Да… И поэтому я не позволю тебе умереть, ты — это самое ценное, что было у Артема.
Подступили слезы. Парень хотел как крот, зарыться куда поглубже и ничего не видеть и не слышать.
«Выходит, я…» — вихрь мысль все сильней закручивался и с каждой секундой все больше подступало осознание своей неправоты. Того, что он должен был быть благодарен кавказцу за то, что еще стоит на ногах. Но почему же судьба не пощадила остальных?..
— Знаешь, почему ты выжил? — спросил кавказец, выпуская облако дыма.
Даня поднял глаза, еще раз взглянув на уставшее лицо Егеря. — Потому, что ты сильней. Этот новый мир ломает слабых. Им здесь нет места. И пусть все эти ребята были твоими хорошими друзьями, они не смогли. Не смогли адаптироваться, не смогли пройти это боевое крещение. Запомни одно простое правило: сильные жрут слабых.
— А Артем?
Егерь подкинул дров в костер. Огонь вспыхнул длинными языками пламени, что почти сразу жадно кинулись на дерево.
Кавказец вздохнул:
— Он был сильным, но его время пришло. Артем смог умереть человеком, а не монстром… — Егерь посмотрел на ладони. Иногда ему казалось, что они испачканы в крови. Которую уже не смыть. — Это главное.
***
Глава XII. Ром
Дождь не прекращался. Он неустанно тарабанил по крышам оставшихся домов, пытаясь каплями заползти в многочисленные стенные щели. Выл ветер, поднимая и сбрасывая ковры блестящих медью листьев, мерно расходящихся по пустым закоулкам и улицам мертвого города. Егерь прислонился к окну, немного отодвинул его скрипучие до ужаса дверцы и выглянул. Взгляд его встретил бесчисленные выбоины и трещины, до краев наполнившиеся грязной водой. Перевозчик было нырнул в карман за очередной дозой никотина, но одним резким движением пресек себя. На сегодня хватит яда. А вокруг томно стояли разрушенные колонны зданий, ожидающих, когда же фундамент не выдержит и даст трещину, освободив их из бесконечного плена. Воздух был пропитан влагой, приятно щекочущей нос.
Егерь предложил остаться здесь на ночь, но Даня категорически отказался, сославшись на то, что спать в окружении трупов он не сможет. По лицу кавказца скользнула мрачная, еле заметная улыбка.
— Ну либо шуруй в ту комнату, — сказал кавказец, указывая на место, где тлел костер, — либо в КРАЗ. Но там твою безопасность я не гарантирую. И еще… — он щелкнул пальцами, — Снарягу с трупов сними.
Даня немного смутился, но молча вздохнув, направился к свалке трупов. Спорить было бессмысленно. Мертвецы, конечно же, не сдвинулись, с места, но юнцу показалось, будто они изменили позу. Впрочем, все дурные мысли он сразу отмел.
— Итак… — начал кавказец, немного нахмурившись, — Бери все самое необходимое: патроны, медикаменты, оружие, если будет лучше, чем твой… — Егерь ткнул пальцем на старенький «Калашников», болтающийся у пацана на спине. — Но не думаю.
Даня вздохнул и принялся за работу. Не самую приятную. Трупы успели задубеть, а потому их обыск доставлял проблемы: пацан еле отдирал их от пола, чтобы добраться до карманов жилетов или курток. Но и это было терпимо. Самым тяжелым испытанием было выдержать на себе взгляд не одного, не двух и даже не трех… А десятка с лишним мертвецов. Они буравили юнца своими остекленевшими, поблекшими глазами, впивались прямо в душу, заставляя руки нервно дергаться туда-сюда, а тело невольно дрожать. Сердце неприятно сжималось, воздух то и дело спертыми струями выскакивал из груди, но Даня все же продолжал искать ценности. В большинстве своем, постояльцы этого лагеря не представляли особого интереса: бандиты успели обыскать бедолаг и теперь, все это имущество смешалось с кровью и кишками, валяющимися в коридоре неподалеку. Даня, вспомнив работу Егеря, поперхнулся.
К концу поисков, юнцу удалось найти старенький пистолет «ПМ» — совсем потертый, с западающим, заржавевшим затвором, но полным 9 миллиметровых патронов, добротный, самодельный нож, снятый тела почившего повара Буля. Длинное, но вместе с тем грубое, широкое, почти топоринное лезвие, приятно блестело металлом, отражая лицо своего нового владельца. Дубовая рукоять, тоже сделанная неаккуратно и жестко, на удивление приятно сидела в руке.
«Не нож, а топор мясника — подумал Даня, — таким и голову срубить можно».
С пояса покойного повара, он снял и ножны. Такие же кривые и небрежные, но внушающие доверие. Он ловко задвинул нож в чехол и закрепил на поясе. С пункта ему позволили вывезти только калаш, а потому любая мелочь была навесом золота.
И пусть сначала пацана воротило от вида мертвых, он все же сдерживал позывы рвоты, кривился и морщился, обворовывая тела погибших, но вскоре даже как-то привык. И мысли об аморальности, прежде набившие жуткую оскомину в голове, куда-то испарились. Интересно, Егерь прошел через то же самое?
Впрочем, помимо старого ПМ-а и ножа мясника, нашлось несколько пачек патрон калибра 7x62 для «Калашникова», несколько кривых и побитых консерв марки «Путь», лежавших в шкафчике, одна медицинская аптечка, причем даже не вскрытая, а у одного местного бедолаги Даня нашел старые часы.
Они сидели на широком, измазанном копотью, грязью и кровью кожаном ремешке, плотно затянутым на руке у трупа. Циферблат усеяли трещины и сколы, застывшие полосы крови, но все же, сквозь них проглядывались 12 арабских цифр, строго расположившихся по площади часов. Две больших черных стрелки не спеша сменяли друг друга, а секундной досталось особое место под старшими сестрами — она наматывала круги в отдельно отведенной секции снизу. Окантовка часов приятно поблескивала металлом, в свете сверкающих молний. Не было никаких узоров — все дешево и сердито. Зато надежно. Даня было потянулся, но тут же одернул себя.
«Это ведь личное…» — подумал он, едва коснувшись руки, почившего сталкера. Он даже испугался, что уже не ворочается от вида трупов, а, словно какой-нибудь, прожженный жизнью мародер, ловко шарит по карманам.
В конце концов жажда наживы пересилила потуги совести, и через пару минут часы оказались у парня в руках. Он взял влажную от дождя тряпку, свисающей с подоконника близлежащего окна и тщательно оттер потресканное стекло и ремешок, словно пытаясь стереть следы прошлого владельца.
