Воздух, пропитанный гарью, копотью, смолой и запахом угля неприятно щекотал нос. Кавказец шел, почти не вглядываясь в дорогу. Он словно оглох и ослеп.
Нахлынули воспоминания, воспоминания, которые Егерь припрятал далеко в сознании, запихал в сундук и крепко-накрепко запечатал. Но этот ветер… Ветер, вздымающий с земли листья, все изменил. Печати спали.
Старая, пыльная и морщинистая земля, впитала в себя скупую мужскую слезу. Багровел закат, сгущая алые краски над перевозчиком. Тихо шуршал ветер.
По горбатой дороге, подскакивая на частых кочках, огибая глубокие ямы, в которых чернела дождевая вода, буксуя на размытых дождями участках постаревшей дороги, тихо катился КРАЗ. Солнце еще не успело выглянуть из-за волнистых горбов гор, но его лучи уже пробивали свинцовую завесу из туч, оставляя на темном небосводе яркие, пылающие огнем раны.
Впервые за последние несколько дней установилась тихая, спокойная погода, только ветер пугливо покачивал редкие ветки черных деревьев. Кругом и вовсе было пусто: только грязь да пепел.
Егерь был уже далеко от “Девятого” — пункт почти мгновенно скрылся за колоннами мрачных деревьев, которые, казалось, облепили собой всю округу, оставив лишь небольшой коридор ухабистой дороги. Но кавказца не волновала плохая видимость, он знал эту местность лучше, чем любой другой.
В кабине машины стояла могильная тишина. Егерь старался смотреть только на дорогу, но каждый раз невольно поглядывал то на Зевса, что пристроился между двух сидений и мирно спал, то на Даню, перебирающего в руках старый блокнот, исчерченный записями. Перевозчик было потянулся за сигаретами, но, вспомнил, что вчера выкурил последние.
— Даня, есть сигареты? — отреченно спросил Егерь.
Пацан еще с секунду помял блокнот в руках и, спрятав его под плащ, что выдал ему кавказец, нырнул руками в карманы. Нащупав пачку заветных успокоительных, вытащенных из тайника Хриплого, он почти достал их, как вдруг пресек себя резким движением.
— Нет… — еле выдавив из себя, отвечал парень.
Кавказец махнул рукой:
— Ну и хрен с ними…
Пацан продолжил шерстить в записях, коими изобиловал блокнот незнакомца из деревни. Почерк был ужасен: маленькие, несуразные буквы смещали друг друга, то вздымаясь вверх, то сползая вниз. Несмотря на это, юноше удалось много чего разобрать. Большинство записей являлись отрывками из каких-то речей: они были аккуратно записаны, с датой, но без года; сам текст был озаглавлен и рядом с ним стояла римская цифра. Самая первая заметка датирована ноябрем, а значит, дневнику по меньшей мере год. Ее содержание была явно было порождением чьей-то больной фантазии:
«Слово Якове»
I
«И пришло мне озарение, и пришло мне слово, и открылся мне путь! О, да снизойди до земных пустот, да озари своим пламенем гнилую земь нашу, истреби отродьев сатанистских, пусть грешники узрят пламя! Пламя, что сожжет, и пламя, что превратит все в пепел! А на костях грешников, да взрастет новый и чистый мир, да взрастит Он новые души преданных Единому Ему! Ты — панацея! Ты — дух Новейшего Завета! О, снизойди и покори нас!»
Дальше буквы размывались, перетекая в непонятные символы, а перевернув страницу, Даня увидел десятки мелких, но дотошно проработанных рисунков: кресты, пентаграммы, непонятные линии, кусочки текста, видимо на латинском… Посередине же, мрачно взирая, стоял бородатый мужчина, нарисованный какой-то красной, уже потемневшей краской. Линии его тела были неровными и кривыми, а отвратительное и страшное лицо внушало страх: несколько уродливых, горбатых шрамов расползлись по всей физиономии, густая, черная борода почти доставала до широкой груди. Но самым мерзким были глаза старика: один, судя по рисунку поблек, но вот второй… На его месте растянулась паучья сеть, сплетенная будто человеческой плотью , из отверстий которой виднелись черные точки, похожие на мелких комаров или мух.
Даня, не сдержав отвращения, сморщился.
Одет этот святоша был в церковную робу, тщательно закрашенную той же кровавой краской, только вот на груди зиял черный крест. Под рисунком надпись: «Святой Яков».
Парнишка невольно дернулся и поспешил захлопнуть странный блокнот. Сразу же вспомнился тот повешенный старик, его пустые, черные глазницы, тело, лениво покачивающееся из стороны в сторону, словно часовой маятник.
Воспоминания снова влекли Даню в прошлое, возвращали в тот роковой день, когда его семьи не стало. Смотря на одни и те же черные деревья, он не мог думать об ином: окружение напоминало только смерть и уныние. Боль и отчаяние.
За день до отъезда, когда Егерь снова пришел в медпункт, Даня ничего ему не сказал. Едва сдерживаясь, он смог только выслушать ветерана. Кавказец не пытался просить, запугивать или умаливать парнишку уехать с ним. Он говорил холодно и отстраненно, словно ему было без разницы поедет Даня с ним или нет.
— У тебя два варианта, пацан: первый — ехать со мной, подальше отсюда. И второй — сдохнуть на месте. Рубахин церемониться с тобой не будет, а потому выбор у тебя скудный. Решай. — после перевозчик ушел.
Прошел час, затем второй. Даня сидел в одной позе, совершенно не двигаясь и смотрел в одну точку на стене. Паук, что давно прижился на ней, даже успел сплести небольшую сеть, куда залетела огромная и жирная муха. Пока та тщетно пыталась вырваться из цепных оков, восьминогий убийца не спеша приступал к трапезе. Муха дергалась, пыталась отцепиться и улететь, но паук неумолимо приближался. Наконец,
он стал медленно пожирать ее, впрыснув убийственный яд внутрь. Вскоре жертва стихла, перестав нервно дергаться.
Раздался хлопок. Даня оборвал праздник пауку, размазав его тушку по стене. А потом ударил еще. И еще. Когда от насекомого не осталось и мокрого места, парень, наконец-то успокоился.
Выбора не было: умирать здесь он не хотел, а потому, когда Егерь вернулся, то, превозмогая отвращение, согласился. И пусть разумом он понимал, что перевозчик не виноват, но все равно всем сердцем ненавидел его. Позволить допустить смерть всех — и новичков и опытнейшего ветерана, эта ошибка, которую нельзя простить. Никогда.
Время пролетело незаметно. Пока пацан ворошил заметки, Егерь проезжал мимо последних, пусть и полностью разграбленных деревушек и одиноких домов. Костры разведчиков становились все реже, а затем и вовсе исчезли, оставив одинокий грузовик среди черных ветвей и болот. Дорога, если ее можно было так назвать, и раньше была паршивой, а сейчас, после ядерной бури, от нее осталось только название. Хорошо, что машины перевозчиков, которые часто ездили к пункту, не позволили сорнякам сожрать ее.
Ближайшие двести километров были совершенно пусты и безлюдны: горелый лес, высохшие болота и редкие ручьи — вот и все красоты. Лишь раз по пути встретилась крупная речка, вдоль и поперек испещренная огромными валунами, да и та больше напоминала болото. Пусть она и была достаточной глубины, Егерь знал все тайные тропы и безопасные пути, а потому преодолели они это препятствие быстро.
Вскоре, прямо за сгоревшими полями и уродливыми деревьями раскинулся старый, полузаброшенный городок. Даня отвел взгляд от взгляд от записок, снова увлекших его — и на секунду замер. Никогда, никогда за всю свою жизнь он не отъезжал от пункта так далеко. Ему с самого детства говорили, что там, за оградительными стенами ничего и никого нет, — только бандиты, монстры и редкие одинокие скитальцы, потерявшие рассудок. Хриплый часто рассказывал ему страшные истории, о том, как за пунктом людей убивают и сжирают, как те редкие добровольцы, рискнувшие вылезти за колючую проволоку погибают страшной смертью.
Тогда он не понимал, зачем старик так пугал его, но сейчас, кажется, понял… Только безумец решится выйти за пункт. Даня невольно посмотрел на Егеря.
Тот был словно камень: невозмутимо и спокойно он вел КРАЗ, лишь изредка оглядываясь по сторонам.
Грузовик потихоньку въезжал в мертвый город. Вокруг стелились заброшенные, разрушенные дома, едва стоящие на ногах. Они напоминали юнцу старых и дряхлых стариков: осунувшиеся, с жеванной, изрезанной сотнями морщин кожей, дрожащими костлявыми руками и суровым, полным страданиями и болью взглядом. Они, будто бы недвижимо наблюдали за одинокими путниками, что посмели нарушить их долгий покой. И если половина домов, была дряхлыми стариками, то другая половина — сгнившими мертвецами. Перед смертью по ним прошелся пожар, обугливший их бедные лица, пролили жуткие дожди, заставившие их мертвые тела сгнить. Каждый дом напоминал о том дне, когда мира не стало, когда человечество уничтожило себя. Но если война так изуродовала людские дома, то что же пережили люди, и пережили они вообще?
Даня вздрогнул.
— Это Багдарин. — сказал Егерь, не отвлекаясь от дороги. — Раньше это был обычный, мелкий городок, но вот что с ним сделала война.
Парень молчал, ведь был не в силах оторваться от страшной, но вместе с тем и завораживающей картиной погибшего в адских муках города. И снова он сравнил это ощущение с тем, когда увидел повесившегося старика. Тот же пустой, безразличный взгляд, та же отрешенность…
— И таких теперь тысячи… — продолжил кавказец.
Снова повисла тишина, прерываемая лишь стуком колес грузовика.
А вот и центр — совершенно безлюдный и пустой. Не было даже машин, мусора или чего еще — обезумевшие люди за пятнадцать лет стащили все, что только можно. Грузовик словно обтянуло мраком, несмотря на то, что солнце сияло высоко над головой, отгоняя тучи. Тихо шуршал ветер, играя с редкими опавшими листами. Вдруг КРАЗ заглох невдалеке от большого двухэтажного здания, окутанного горбатыми, страшными деревьями. Из трубы двухэтажного дома струился дымок. Сам дом чудом сохранился: пусть краска облупилась и дерево давно начало гнить, нельзя было сказать, что здание пережило мировую катастрофу. Скорей, оно просто прошло через пожар, что оставил отпечаток из сажи и обгоревших досок. В треснувших окнах играли блики солнечных лучей, отражая свет прямо на лобовое стекло. Даня зажмурился.
— Пошли. — приказал Егерь. Он взял небольшой рюкзак на 30 литров, используемый им для коротких вылазок, где ютились запасы первой необходимости: еда, вода, лекарства и немного патронов; после закинул за плечо любимый 74 АКСУ и выпрыгнул. За ним юркнул Зевс. Парень послушался и молча вышел наружу, прихватив уже свой калаш. Все остальные запасы, которые выгреб Егерь у себя из конуры лежали в кузове КРАЗа — аккуратно сложенные и плотно упакованные.
Округа была пропитана запахом пыли и копоти, впрочем, как и везде.
— Сиди здесь, понял? — сказал Егерь, глядя Зевсу в блеклые глаза. — На всякий случай. И ты… — теперь он буравил взглядом парнишку, лениво тянущего за собой оружие. Даня больше не походил на себя прежнего: лицо было истесано тремя шрамами, повязка, плотно натянутая на пораженный глаз напоминала о случившихся ужасах. Он устало и отрешенно бродил единственным глазом по округе, в надежде зацепиться хоть за что-то интересное.
Кавказец скрылся в багажнике КРАЗа, оставив двух мутантов наедине. Пацан не решался подойти к собаке ближе, то ли боялся, то ли ему просто было противно прикасаться к этому отродью дьявола. Но вот Зевса Даня заинтересовал. Он тихо, покачиваясь из стороны в сторону, лениво поднимая свои огромные лапы, приблизился к Дане. Обнюхав сперва ноги, а потом и руки, которые парнишка пытался убрать подальше, Зевс резко цапнул Даню. И зарычал.
— Чего… —бормотал пацан, недоумевающе глядя в глаза животному. — Ты охренел?
Тут он замер: что-то случилось. В голову словно ударил мощный импульс, заставивший все вокруг замереть. Окружение, словно погасло, оставив лишь Даню и Зевса. Молниями ударили мысли, чувства, запахи, но, словно не родные. Будто снаружи был источник, издающий эти ощущения. Взгляд пацана остановился на Зевсе. Тот вилял хвостом, радостно высунув язык.
— Эй, ты, что… Разговариваешь? — полный изумления спрашивал Даня.
В ответ лишь рык. Но теперь, пацан различал в этом животном рыке что-то человеческое, такое близкое и одновременно далекое. Пес, словно передавал свои чувства, поток своего сознания парню. Даня различил в этом коротком импульсе радость. Как будто Зевс был рад видеть своего нового друга.
— Охренеть… — Даню застилали воспоминания и чувства, которых он не переживал, какие-то короткие, совсем незапоминающиеся обрывки. Было не по себе. Словно ударил наркотик, бесконечно расширяющий сознание, убивающий всю окружающую реальность, искажающий рассудок. Еще несколько минут он не отрывался от пса. Несколько мимолетных мгновений затянулись на часы, потоки мыслей соприкасались, словно ручьями стекая в один… Даня чувствовал, что разговаривает с псом, но не посредством общения, а скорее… Прямого понимания друг друга. В этих блеклых собачьих глазах таилось столько чувств и переживаний, столько скрытого от человеческих глаз.
— Эй, чтоб тебя! — гаркнул Егерь, толкая юнца из стороны в сторону. — Просыпайся!
Даню будто бы вынули из бочки с водой.
— Д… Да… — еле открывая рот отвечал Даня. Он не сводил глаз с Зевса.
— В общем ты понял. Я ухожу перетереть с Ромом в тот перевалочный пункт. — кавказец пальцем указал на широкое двухэтажное здание, огражденное разбитым забором. — На всякий случай ты тут поохраняешь.
Пацан кивнул.
Егерь приказал Зевсу сидеть здесь же, а сам накинул рюкзак и ушел, оставив пару мутантов наедине.
Давно кавказца здесь не было. Он проходил мимо лихо закрученных сожженных деревьев, шуршал ногами по выстланной промокшими и опавшими листьями траве. За забором были свалены старые, убитые машины. Куча «Жигулей», «Волг», и несколько «Тойот» — давно вскрытых и опустошенных. Среди всего этого кладбища трупов выделялись лишь несколько машин: «Шишига» Рома, несколько УАЗОВ, совершенно незнакомых Егерю и старенький 67 ГАЗ, принадлежавший заядлому выпивохе и игроку в карты — Тополю. Проходя мимо вымершего автопарка, взгляд кавказца несколько раз уцепился за «Шишигу». Во времена, когда Егерь часто путешествовал по сибирским пустошам, он крепко сдружился с основателем этого пункта — Ромом. Вместе они воскресили 66 ГАЗ, используя все, что попадалось под руку: двигатель от «Беларуса», коробка передач с него же, колеса с УРАЛа, даже патрубки с жигулей, — все шло в ход. Над этим проектом они трудились долго, но в конце концов, получили превосходную машину, оборудованную под сибирские реалии. Правда сейчас, «Шишига» представляла собой лишь призрак величия прошлого: кузов повело, рама прогнила в нескольких местах, шины были пробиты, будка чем-то изорвана, а кабину и вовсе, будто прижали огромным валуном. Кавказец подошел к машине. Он погладил ее, словно коня по морде и грустно вздохнул.
— Потрепала тебя жизнь, да?
А вот 67 Тополя был в полном здравии. Этот старичок прожил больше Егеря и застал времена Союза. Тополь тщательно следил за здоровьем машины: постоянно осматривал и обновлял и без того дефицитные детали. 67 был изранен: по кузову расползлись шлейфы от когтей и вмятины от пуль, но это лишь придавало ему суровости.
Наконец, кавказец подошел к центральному входу: остальные подъезды завалили, в целях безопасности.
Нахлынули воспоминания, воспоминания, которые Егерь припрятал далеко в сознании, запихал в сундук и крепко-накрепко запечатал. Но этот ветер… Ветер, вздымающий с земли листья, все изменил. Печати спали.
Старая, пыльная и морщинистая земля, впитала в себя скупую мужскую слезу. Багровел закат, сгущая алые краски над перевозчиком. Тихо шуршал ветер.
***
Глава X. Оскал
По горбатой дороге, подскакивая на частых кочках, огибая глубокие ямы, в которых чернела дождевая вода, буксуя на размытых дождями участках постаревшей дороги, тихо катился КРАЗ. Солнце еще не успело выглянуть из-за волнистых горбов гор, но его лучи уже пробивали свинцовую завесу из туч, оставляя на темном небосводе яркие, пылающие огнем раны.
Впервые за последние несколько дней установилась тихая, спокойная погода, только ветер пугливо покачивал редкие ветки черных деревьев. Кругом и вовсе было пусто: только грязь да пепел.
Егерь был уже далеко от “Девятого” — пункт почти мгновенно скрылся за колоннами мрачных деревьев, которые, казалось, облепили собой всю округу, оставив лишь небольшой коридор ухабистой дороги. Но кавказца не волновала плохая видимость, он знал эту местность лучше, чем любой другой.
В кабине машины стояла могильная тишина. Егерь старался смотреть только на дорогу, но каждый раз невольно поглядывал то на Зевса, что пристроился между двух сидений и мирно спал, то на Даню, перебирающего в руках старый блокнот, исчерченный записями. Перевозчик было потянулся за сигаретами, но, вспомнил, что вчера выкурил последние.
— Даня, есть сигареты? — отреченно спросил Егерь.
Пацан еще с секунду помял блокнот в руках и, спрятав его под плащ, что выдал ему кавказец, нырнул руками в карманы. Нащупав пачку заветных успокоительных, вытащенных из тайника Хриплого, он почти достал их, как вдруг пресек себя резким движением.
— Нет… — еле выдавив из себя, отвечал парень.
Кавказец махнул рукой:
— Ну и хрен с ними…
Пацан продолжил шерстить в записях, коими изобиловал блокнот незнакомца из деревни. Почерк был ужасен: маленькие, несуразные буквы смещали друг друга, то вздымаясь вверх, то сползая вниз. Несмотря на это, юноше удалось много чего разобрать. Большинство записей являлись отрывками из каких-то речей: они были аккуратно записаны, с датой, но без года; сам текст был озаглавлен и рядом с ним стояла римская цифра. Самая первая заметка датирована ноябрем, а значит, дневнику по меньшей мере год. Ее содержание была явно было порождением чьей-то больной фантазии:
«Слово Якове»
I
«И пришло мне озарение, и пришло мне слово, и открылся мне путь! О, да снизойди до земных пустот, да озари своим пламенем гнилую земь нашу, истреби отродьев сатанистских, пусть грешники узрят пламя! Пламя, что сожжет, и пламя, что превратит все в пепел! А на костях грешников, да взрастет новый и чистый мир, да взрастит Он новые души преданных Единому Ему! Ты — панацея! Ты — дух Новейшего Завета! О, снизойди и покори нас!»
Дальше буквы размывались, перетекая в непонятные символы, а перевернув страницу, Даня увидел десятки мелких, но дотошно проработанных рисунков: кресты, пентаграммы, непонятные линии, кусочки текста, видимо на латинском… Посередине же, мрачно взирая, стоял бородатый мужчина, нарисованный какой-то красной, уже потемневшей краской. Линии его тела были неровными и кривыми, а отвратительное и страшное лицо внушало страх: несколько уродливых, горбатых шрамов расползлись по всей физиономии, густая, черная борода почти доставала до широкой груди. Но самым мерзким были глаза старика: один, судя по рисунку поблек, но вот второй… На его месте растянулась паучья сеть, сплетенная будто человеческой плотью , из отверстий которой виднелись черные точки, похожие на мелких комаров или мух.
Даня, не сдержав отвращения, сморщился.
Одет этот святоша был в церковную робу, тщательно закрашенную той же кровавой краской, только вот на груди зиял черный крест. Под рисунком надпись: «Святой Яков».
Парнишка невольно дернулся и поспешил захлопнуть странный блокнот. Сразу же вспомнился тот повешенный старик, его пустые, черные глазницы, тело, лениво покачивающееся из стороны в сторону, словно часовой маятник.
Воспоминания снова влекли Даню в прошлое, возвращали в тот роковой день, когда его семьи не стало. Смотря на одни и те же черные деревья, он не мог думать об ином: окружение напоминало только смерть и уныние. Боль и отчаяние.
За день до отъезда, когда Егерь снова пришел в медпункт, Даня ничего ему не сказал. Едва сдерживаясь, он смог только выслушать ветерана. Кавказец не пытался просить, запугивать или умаливать парнишку уехать с ним. Он говорил холодно и отстраненно, словно ему было без разницы поедет Даня с ним или нет.
— У тебя два варианта, пацан: первый — ехать со мной, подальше отсюда. И второй — сдохнуть на месте. Рубахин церемониться с тобой не будет, а потому выбор у тебя скудный. Решай. — после перевозчик ушел.
Прошел час, затем второй. Даня сидел в одной позе, совершенно не двигаясь и смотрел в одну точку на стене. Паук, что давно прижился на ней, даже успел сплести небольшую сеть, куда залетела огромная и жирная муха. Пока та тщетно пыталась вырваться из цепных оков, восьминогий убийца не спеша приступал к трапезе. Муха дергалась, пыталась отцепиться и улететь, но паук неумолимо приближался. Наконец,
он стал медленно пожирать ее, впрыснув убийственный яд внутрь. Вскоре жертва стихла, перестав нервно дергаться.
Раздался хлопок. Даня оборвал праздник пауку, размазав его тушку по стене. А потом ударил еще. И еще. Когда от насекомого не осталось и мокрого места, парень, наконец-то успокоился.
Выбора не было: умирать здесь он не хотел, а потому, когда Егерь вернулся, то, превозмогая отвращение, согласился. И пусть разумом он понимал, что перевозчик не виноват, но все равно всем сердцем ненавидел его. Позволить допустить смерть всех — и новичков и опытнейшего ветерана, эта ошибка, которую нельзя простить. Никогда.
Время пролетело незаметно. Пока пацан ворошил заметки, Егерь проезжал мимо последних, пусть и полностью разграбленных деревушек и одиноких домов. Костры разведчиков становились все реже, а затем и вовсе исчезли, оставив одинокий грузовик среди черных ветвей и болот. Дорога, если ее можно было так назвать, и раньше была паршивой, а сейчас, после ядерной бури, от нее осталось только название. Хорошо, что машины перевозчиков, которые часто ездили к пункту, не позволили сорнякам сожрать ее.
Ближайшие двести километров были совершенно пусты и безлюдны: горелый лес, высохшие болота и редкие ручьи — вот и все красоты. Лишь раз по пути встретилась крупная речка, вдоль и поперек испещренная огромными валунами, да и та больше напоминала болото. Пусть она и была достаточной глубины, Егерь знал все тайные тропы и безопасные пути, а потому преодолели они это препятствие быстро.
Вскоре, прямо за сгоревшими полями и уродливыми деревьями раскинулся старый, полузаброшенный городок. Даня отвел взгляд от взгляд от записок, снова увлекших его — и на секунду замер. Никогда, никогда за всю свою жизнь он не отъезжал от пункта так далеко. Ему с самого детства говорили, что там, за оградительными стенами ничего и никого нет, — только бандиты, монстры и редкие одинокие скитальцы, потерявшие рассудок. Хриплый часто рассказывал ему страшные истории, о том, как за пунктом людей убивают и сжирают, как те редкие добровольцы, рискнувшие вылезти за колючую проволоку погибают страшной смертью.
Тогда он не понимал, зачем старик так пугал его, но сейчас, кажется, понял… Только безумец решится выйти за пункт. Даня невольно посмотрел на Егеря.
Тот был словно камень: невозмутимо и спокойно он вел КРАЗ, лишь изредка оглядываясь по сторонам.
Грузовик потихоньку въезжал в мертвый город. Вокруг стелились заброшенные, разрушенные дома, едва стоящие на ногах. Они напоминали юнцу старых и дряхлых стариков: осунувшиеся, с жеванной, изрезанной сотнями морщин кожей, дрожащими костлявыми руками и суровым, полным страданиями и болью взглядом. Они, будто бы недвижимо наблюдали за одинокими путниками, что посмели нарушить их долгий покой. И если половина домов, была дряхлыми стариками, то другая половина — сгнившими мертвецами. Перед смертью по ним прошелся пожар, обугливший их бедные лица, пролили жуткие дожди, заставившие их мертвые тела сгнить. Каждый дом напоминал о том дне, когда мира не стало, когда человечество уничтожило себя. Но если война так изуродовала людские дома, то что же пережили люди, и пережили они вообще?
Даня вздрогнул.
— Это Багдарин. — сказал Егерь, не отвлекаясь от дороги. — Раньше это был обычный, мелкий городок, но вот что с ним сделала война.
Парень молчал, ведь был не в силах оторваться от страшной, но вместе с тем и завораживающей картиной погибшего в адских муках города. И снова он сравнил это ощущение с тем, когда увидел повесившегося старика. Тот же пустой, безразличный взгляд, та же отрешенность…
— И таких теперь тысячи… — продолжил кавказец.
Снова повисла тишина, прерываемая лишь стуком колес грузовика.
А вот и центр — совершенно безлюдный и пустой. Не было даже машин, мусора или чего еще — обезумевшие люди за пятнадцать лет стащили все, что только можно. Грузовик словно обтянуло мраком, несмотря на то, что солнце сияло высоко над головой, отгоняя тучи. Тихо шуршал ветер, играя с редкими опавшими листами. Вдруг КРАЗ заглох невдалеке от большого двухэтажного здания, окутанного горбатыми, страшными деревьями. Из трубы двухэтажного дома струился дымок. Сам дом чудом сохранился: пусть краска облупилась и дерево давно начало гнить, нельзя было сказать, что здание пережило мировую катастрофу. Скорей, оно просто прошло через пожар, что оставил отпечаток из сажи и обгоревших досок. В треснувших окнах играли блики солнечных лучей, отражая свет прямо на лобовое стекло. Даня зажмурился.
— Пошли. — приказал Егерь. Он взял небольшой рюкзак на 30 литров, используемый им для коротких вылазок, где ютились запасы первой необходимости: еда, вода, лекарства и немного патронов; после закинул за плечо любимый 74 АКСУ и выпрыгнул. За ним юркнул Зевс. Парень послушался и молча вышел наружу, прихватив уже свой калаш. Все остальные запасы, которые выгреб Егерь у себя из конуры лежали в кузове КРАЗа — аккуратно сложенные и плотно упакованные.
Округа была пропитана запахом пыли и копоти, впрочем, как и везде.
— Сиди здесь, понял? — сказал Егерь, глядя Зевсу в блеклые глаза. — На всякий случай. И ты… — теперь он буравил взглядом парнишку, лениво тянущего за собой оружие. Даня больше не походил на себя прежнего: лицо было истесано тремя шрамами, повязка, плотно натянутая на пораженный глаз напоминала о случившихся ужасах. Он устало и отрешенно бродил единственным глазом по округе, в надежде зацепиться хоть за что-то интересное.
Кавказец скрылся в багажнике КРАЗа, оставив двух мутантов наедине. Пацан не решался подойти к собаке ближе, то ли боялся, то ли ему просто было противно прикасаться к этому отродью дьявола. Но вот Зевса Даня заинтересовал. Он тихо, покачиваясь из стороны в сторону, лениво поднимая свои огромные лапы, приблизился к Дане. Обнюхав сперва ноги, а потом и руки, которые парнишка пытался убрать подальше, Зевс резко цапнул Даню. И зарычал.
— Чего… —бормотал пацан, недоумевающе глядя в глаза животному. — Ты охренел?
Тут он замер: что-то случилось. В голову словно ударил мощный импульс, заставивший все вокруг замереть. Окружение, словно погасло, оставив лишь Даню и Зевса. Молниями ударили мысли, чувства, запахи, но, словно не родные. Будто снаружи был источник, издающий эти ощущения. Взгляд пацана остановился на Зевсе. Тот вилял хвостом, радостно высунув язык.
— Эй, ты, что… Разговариваешь? — полный изумления спрашивал Даня.
В ответ лишь рык. Но теперь, пацан различал в этом животном рыке что-то человеческое, такое близкое и одновременно далекое. Пес, словно передавал свои чувства, поток своего сознания парню. Даня различил в этом коротком импульсе радость. Как будто Зевс был рад видеть своего нового друга.
— Охренеть… — Даню застилали воспоминания и чувства, которых он не переживал, какие-то короткие, совсем незапоминающиеся обрывки. Было не по себе. Словно ударил наркотик, бесконечно расширяющий сознание, убивающий всю окружающую реальность, искажающий рассудок. Еще несколько минут он не отрывался от пса. Несколько мимолетных мгновений затянулись на часы, потоки мыслей соприкасались, словно ручьями стекая в один… Даня чувствовал, что разговаривает с псом, но не посредством общения, а скорее… Прямого понимания друг друга. В этих блеклых собачьих глазах таилось столько чувств и переживаний, столько скрытого от человеческих глаз.
— Эй, чтоб тебя! — гаркнул Егерь, толкая юнца из стороны в сторону. — Просыпайся!
Даню будто бы вынули из бочки с водой.
— Д… Да… — еле открывая рот отвечал Даня. Он не сводил глаз с Зевса.
— В общем ты понял. Я ухожу перетереть с Ромом в тот перевалочный пункт. — кавказец пальцем указал на широкое двухэтажное здание, огражденное разбитым забором. — На всякий случай ты тут поохраняешь.
Пацан кивнул.
Егерь приказал Зевсу сидеть здесь же, а сам накинул рюкзак и ушел, оставив пару мутантов наедине.
Давно кавказца здесь не было. Он проходил мимо лихо закрученных сожженных деревьев, шуршал ногами по выстланной промокшими и опавшими листьями траве. За забором были свалены старые, убитые машины. Куча «Жигулей», «Волг», и несколько «Тойот» — давно вскрытых и опустошенных. Среди всего этого кладбища трупов выделялись лишь несколько машин: «Шишига» Рома, несколько УАЗОВ, совершенно незнакомых Егерю и старенький 67 ГАЗ, принадлежавший заядлому выпивохе и игроку в карты — Тополю. Проходя мимо вымершего автопарка, взгляд кавказца несколько раз уцепился за «Шишигу». Во времена, когда Егерь часто путешествовал по сибирским пустошам, он крепко сдружился с основателем этого пункта — Ромом. Вместе они воскресили 66 ГАЗ, используя все, что попадалось под руку: двигатель от «Беларуса», коробка передач с него же, колеса с УРАЛа, даже патрубки с жигулей, — все шло в ход. Над этим проектом они трудились долго, но в конце концов, получили превосходную машину, оборудованную под сибирские реалии. Правда сейчас, «Шишига» представляла собой лишь призрак величия прошлого: кузов повело, рама прогнила в нескольких местах, шины были пробиты, будка чем-то изорвана, а кабину и вовсе, будто прижали огромным валуном. Кавказец подошел к машине. Он погладил ее, словно коня по морде и грустно вздохнул.
— Потрепала тебя жизнь, да?
А вот 67 Тополя был в полном здравии. Этот старичок прожил больше Егеря и застал времена Союза. Тополь тщательно следил за здоровьем машины: постоянно осматривал и обновлял и без того дефицитные детали. 67 был изранен: по кузову расползлись шлейфы от когтей и вмятины от пуль, но это лишь придавало ему суровости.
Наконец, кавказец подошел к центральному входу: остальные подъезды завалили, в целях безопасности.
