Громко хлопнув испещренной ссадинами дверью, кавказец ворвался в мед блок. Тут же он ринулся в кабинет врача, испугав последнего своим внезапным визитом. Соловьев не спал: он уселся за рабочий стол, что тепло освещал допотопный светильник и что-то усердно писал, нелепо держа старенькую треснувшую ручку в левой руке.
Кавказец впился в врача железной хваткой.
— Егерь, ты что делаешь? — с лица Соловьева не сползало недоумение.
— Леший. Я убил лешего.
Соловьев поправил очки.
— Какого лешего?
Кавказец еще раз потормошил сутоловатое и хлипкое тело Дока, словно пытаясь вывести его из полусна.
— Чеснока, парня из отряда Хриплого. — перевозчик, не переставая сжимал плечи бедного врача и казалось, что вот-вот они лопнут. — Он превратился в эту тварь.
Соловьев еще раз недоверчиво посмотрел на кавказца, лицо которого было перекошено ужасом. Никогда врач не видел кавказца таким. Сложив два и два в голове, врач не без труда сбросил с себя кавказские руки и медленно, немного пошатываясь зашагал в операционную, прихватив с собой трость.
Егерь же взглянул на бумаги, что заполнял доктор и обомлел еще больше.
На старой, порядком постаревшей бумаге кривыми загогулинами было написано о странных мутациях больного: оставшийся глаз обрел темный, золотой оттенок, но не потерял зрительную функцию, ногти странным образом стали бешеными темпами расти, уплотнив структуру и больше напоминали когти. Также кавказец разобрал, что у парня появились самые настоящие, нечеловеческие клыки. Дальше он не дочитал, все нужно было увидеть самому.
Заскрипела дверь. Внутри, в липкой тьме ютились оттенки вещей и силуэтов, смешиваясь в монолитную и совершенно беспросветную массу. Когда лучики света разбежались по ветхой комнатке, глаза доктора вцепились в койку. Он быстро, но нелепо прихрамывая, опираясь на трость, зашагал туда.
На несколько мгновений повисла кладбищенская, совершенно мертвая тишина. Воздух был насквозь пропитан напряжением. Но, к счастью, больной все также безвольно лежал, безразлично взирая на отсыревший потолок. Нет, он не спал, не был в коме, скорее просто пребывал в бессознательном состоянии, гоняя бесконечный поток мыслей, образов и воспоминаний. Лицо его и правда приобрело изменения: как и было указано в заметках Соловьева, из полуоткрытого рта, выглянули небольшие, но бритвенно острые клыки, глаз действительно, будто бы блестел блеклым, потухшим золотом.
Егерь, что бесшумно подошел к солдату оторопел. Странно было видеть кавказца в таком расположении духа: на сухом лице забили эмоции — глаза нервно бегали, пытаясь хоть за что-то зацепиться, а дышал он рывками — сбито.
Когда перевозчик посмотрел на руки, то еще больше убедился в правдивости отчета: ногти больше не были человеческими — они, словно срослись с пальцами и теперь были неразрывными их частями. На конце каждого был острый крючок, способный вцепиться во что угодно.
— Твою мать… — Егеря не на шутку трясло. — Вот дерьмо…
Тут Даня медленно, словно скованный стальными цепями, повернулся. Теперь Егерь различил и несколько больших шрамов, оставленных тварями. Один, тянулся до самой черной повязки, что похоронила второй глаз.
— Ублюдок… — Даня пристально смотрел на перевозчика. — Тварь…
Соловьев обернулся, с недоумением глядя на кавказца. Тот же, в свою очередь, сам ничего не понимал.
— Сдохни… — голос раненого был сдавлен, он отвратительно мерзко хрипел. — Урод… Тварь! Тварь! — тело его задрожало, лицо покраснело, будто, закипая от ярости. Он сжал кулаки, а на лице скользнула страшная улыбка.
Через секунду Даня едва не схватил Егеря за горло, совершив молниеносный, совсем не свойственный больному человеку, рывок. Кавказец чудом увернулся и парировал атаку мощным ударом в лицо, отчего солдат вновь рухнул на койку. Из носа потекла кровь, медленно сползая по лицу…
На кулаке перевозчика остался кусочек выросшего клыка — он впился прямо в палец.
— Вот же сучонок… — кавказец посмотрел на Соловьева взглядом, полным отчаяния.
Доктор стоял в стазисе, боясь пошевелиться, он вцепился в свою клюку, наивно думая, что она чем-то ему поможет. И снова могильная тишина. Но на сей раз ее оборвал звук затвора.
— Ты что заду…
Прогремел выстрел.
— Идиот, ты уже с катушек съехал?! — кричал доктор, не отпуская руку кавказца. Он вовремя направил ее вверх, а потому роковой выстрел обошел Даню стороной. — Ты что творишь?
Егерь не отвечал, молча взирая на парнишку — в его глазах уже не было страха или сожаления, только мертвое безразличие.
— Чеснок… Он тоже бредил, понимаешь? Значит и Даня станет… Тварью.
— эти слова заставили вздрогнуть Соловьева.
— Пошли отсюда, — доктор тщетно пытался оттащить перевозчика, вцепившись в него одной рукой. К счастью, тот недолго сопротивлялся и через пару минут они оказались в коридоре. Егерь спокойно присел на кривую, проржавевшую скамейку и закурил.
— Ты совсем рехнулся, да? — врач не мог успокоиться. — То ты его спасаешь, а теперь прикончить вздумал? Может это ты сбрендил? А?
— Я сбрендил очень давно…. — с невероятной холодностью ответил Егерь. — Ты ведь знаешь во что он превратится… Ты ведь видел их.
Доктор взялся за голову, протирая свои уставшие глаза.
— Твое безрассудство меня доведет…
— Его придется убить. Ты видел, что он сошел с ума. — неумолимо говорил перевозчик, глядя в окно. Там, вдали блестели звезды, умершие тысячи лет назад, но несущие свой свет в этот гнилой мир.
— Может и так… — отвечал Соловьев, прижавшись к стене. — Но… Он взбесился, только когда увидел тебя.
Кавказец злобно щелкнул пальцами.
— Хочешь сказать, это из-за меня?
— Вполне возможно… Расскажи мне про ту тварь, что ты видел.
Пару минут кавказец молчал, уставившись в окно. Слышно было только сбитое дыхание Соловьева,
— Это был Чеснок…— наконец ответил Егерь. — После задания, когда мы отбились от волков, он рехнулся. Стал ржать, как безумец и резать тушу твари ножом… — струйки дыма ползли по стенам, безуспешно пытаясь найти выход. — я прикончил его.
Глаза врача нервно бегали из стороны в сторону, на лице проступили капли горячего пота. Впрочем, через пару мгновений он все-таки взял себя в руки, вернув себе прежнюю невозмутимость.
— Выходит, Даня мог подхватить корь… — протянул врач. — Хуже того — он может обратиться в тварь. Но…
— Что «но»? — выпалил кавказец. — Оставим все так, бросим гнить?
— Дело не в том. — отвечал доктор. — Видишь ли, с того дня прошла неделя, Чеснок, даже с тяжелыми ранениями смог доковылять до пункта, окончательно став выродком, но Даня до сего момента чувствовал себя относительно нормально. Я вел небольшие отчеты: да, он кричал как резанный, тело подверглось значительным изменениям, но он не проявлял признаков агрессии. Только сейчас и только, когда заметил тебя.
Врач прислонился к окну, от которого струился холодный, серебряный лунный свет. Он поймал на себе несколько хмурых взглядов перевозчика, который от услышанного на время замолк. Пока установилась небольшая пауза, разрядившая обстановку, Соловьев достал из внутреннего кармана тонкую и острую сигарету «Marlboro» — диковинка в этих краях. Да и чтобы заведующий медпунктом когда-либо курил — Егерь не видел.
«Черт теперь поймет, что делать….» — думал кавказец, рассматривая старенький пистолет ПМ, иссеченный царапинами и сколами — он прошел много всего. Молчание продлилось еще минут десять и, правды сказать, всем немного полегчало.
— Сделаем так, — перевозчик наконец поднялся со скамьи, вплотную приблизившись к Соловьеву, — Понаблюдаем за ним еще немного, будет беситься — убью, нет — заберу, ясно?
— Ясно… — вздохнул врач.
Егерь поставил оружие на предохранитель, после убрав в кобуру. Он зло хлопнул дверью и вскоре скрылся. Вдали, за косыми крышами пункта, змеей извиваясь, вспыхнула молния, рассыпавшись кучей белых лезвий. Затем, чудовищными звуками раскатился гром и окна страшно задрожали, грозясь вот-вот лопнуть.
Доктор впился глазами в дверную ручку, пытаясь усмотреть на ней каждый скол, каждую царапинку. Сигаретный дым тихо расходился по узкому коридору.
Он стоял так, пока, наконец, жгучее пламя не добралось до фильтра и не пришлось выкинуть окурок в рядом стоящую мусорку.
Едва доктор не перешагнул порог своей комнаты, как вновь услышал отвратительный крик. А потом еще. И еще. И еще…
Следующие несколько долгих дней в больнице стали для пациента последними — Даня почти вылечился: ужасные раны на руке почти идеально затянулись, тело почти не болело, с лица словно стерли почти все ссадины и шрамы, оставив только единственный — он тянулся почти от самых уголков губ и до самого поблекшего глаза, размером как волчий коготь. Сам же глаз уже утратил всякую способность видеть, а потому был скрыт за черной повязкой. Теперь, Даня напоминал больше незадачливого пирата, нежели солдата. Но в оставшемся глазу горела животная ярость. За все те мгновения, когда он приходил в сознание, он проклинал Егеря в случившемся. Все полу бредовые кошмары, что преследовали Даню, были пропитаны недавними событиями. Одна, всего одна мысль не давала новобранцу спокойствия: Как он это допустил? Единственным его желанием было вскрыть глотку этому самонадеянному ублюдку, что допустил смерть всего отряда, Хриплого.
— Тварь… — прошипел солдат, когда пришел в себя. Его не смутило, что рядом стоял Соловьев.
— Это ты мне, Данил?
— А… Нет… Не вам…
Ему предстояло многое осмыслить.
Спустя еще несколько часов он впервые поднялся и, на удивление престарелого врача, довольно быстро вернулся в жизнь. Впервые за столько мучительных дней ему удалось нормально поесть. Пусть это и был самый паршивый, наполовину опустошенный сухпаек, парень не возражал, хотя, кажется, жрать захотелось еще больше.
Доедая банку тушенки, он все еще с недоумением поглядывал то на врача, то на себя. Было что-то во всем что-то подозрительное, иллюзорное и ускользающее из-под пальцев, будто Даня так и не вышел из бессознательного состояния. Сердце стучало, руки нервно дергались, не позволяя удержать мясо в ложке. Юнец то и дело ощупывал повязку, не веря, что действительно утратил половину зрения, он несколько раз пытался приподнять черную повязку, но, поймав на себе суровый взгляд врача, прекратил попытки. Наконец, закончив трапезу, он обратился к Соловьеву:
— Это же все… правда? — голос дрожал, выжившвший то и дело нервно глотал воздух.
— Да, все правда. Повезло, что мы тебя вытащили. — мрачно отвечал доктор, перебирая в руках старенькие, запыленные временем очки.
— Мы? — спросил Даня, но тут же одернулся. В голову вновь ударили ужасные картины минувших дней. Это задание, деревня, команда, Хриплый… Егерь.
«Все передохли из-за него… Даже дядя… А он считал этого мудака своим другом… » — оскалилися Даня, но ничего не сказал. — «Нужно идти в казармы, там все переварю.»
— В общем, спасибо вам за все… Мне надо идти.
— Стоять. — старичок крепкой, стальной хваткой вцепился в плечо мальчишке. — Ты уж прости, но пока тебе никуда нельзя.
— Это еще почему? — обернулся Даня.
— А потому… — врач вздохнул, постепенно разжимая пальцы. — Ты подцепил болячку.
— Что…
— Не перебивай старших. — спокойно, но с предельной серьезностью ответил врач. — Вирус, хворь, порчу, называй как хочешь. По-хорошему ты сейчас должен лежать со своими товарищами глубоко в земле. Но, божьим чудом или дьявольским промыслом, ты выжил, заплатив всего глазом.
Так вышло, что все полегли и остался ты да Егерь. Тебя забила лихорадка, а потому ему пришлось тащить тебя на себе, до самого пункта. Мало того, он обеспечил твое лечение: притащил ворох лекарств, без которых бы ты… — врач провел пальцем по горлу. — А ты жив, здоров. Только вот болен.
Парень еще раз недоверчиво посмотрел на врача, вдохнул неприятный, больничный запах фенола, заставивший сморщиться, будто очередной раз пытался убедиться в реальности происходящего. Но, как бы он не старался убедить себя в том, что все это — реальность, мозг отказывался воспринимать ее. В голове шуршали обрывки мыслей, эмоции сменялись одну на другую ежесекундно, а предметы вокруг да и сам Соловьев расплывались, превращая окружение в психоделический бред.
— Ты слишком быстро восстановился, вдобавок ко всему еще и эмоционально нестабилен. Упаси бог, если ты — переносчик, тогда весь пункт превратится в это нечто, чем стал Чеснок.
— А что с ним?! — Даня вскочил с кровати, впившись в старика безумными, блестящими чистой медью глазами.
Пролетел еще час, пока Соловьев объяснял Данилу происходящее. Казалось, что тот, будто потерял дар речи: он лишь молча сверлил глазами врача, отчего Соловьеву становилось не по себе.
Но ситуация и правда была хуже некуда: Рубахин, узнав о ситуации с оборотнем за воротами, приказал избавиться от парнишки. Это жесткое решение было совершенно оправдано: держать зараженного неизвестной инфекцией солдата внутри пункта было слишком рискованно и опасно. Поэтому, Егерь последние несколько дней только и делал, что пытался отговорить Генерала.
— Я все понимаю, но это мой пацан. — сквозь зубы говорил кавказец.. — Не надо крови, он и так с того света вернулся.
— Егерь. — совершенно спокойным, лишенным любой эмоции голосом отвечал Рубахин. — Он заражен хворью. Уже мог заразить нашего врача. Мог заразить тебя. Нельзя дать этой заразе ходу, иначе весь пункт загнется. — с очередной сигареты сползал пепел, постепенно растекаясь по маленькой, но глубокой пепельнице.
Глаза кавказца не отрывались от Рубахина. Перевозчик тяжело дышал, захлебываясь в собственной злости. Беспомощность, невозможность что-либо изменить — величайшая человеческая пытка.
— К тому же, Егерь, ты сам его чуть не прикончил. Ты противоречишь сам себе.
— Тогда я выстрелил, потому что подумал, что тот обезумел. — парировал перевозчик,облокачиваясь на треснувшую по всем швам стену. — Но как оказалось, ему удалось сохранить рассудок.
— Этого мы не проверим.
На секунду все затихло. Только ветер выл за окном, поднимая поблекшие медные листья то вверх, то опуская вниз, то лихо закручивая их кольцом, — он гнал их в бесконечную даль. Растеряв большую часть по пути, ветер снова и снова неряшливо собирал их, пытаясь куда-то унести, лишь бы не оставлять гнить здесь… Лишь бы унести отсюда.
Егерь дрогнул. Внутри что-то щелкнуло, окончательно перемкнуло старую проводку, в обратное состояние которую, увы, уже не вернуть. Этот ветер. Было в нем что-то настолько знакомое, настолько близкое, вдруг вернулось давно забытое чувство. Впервые, глаза перевозчика блеснули. Сверкнула искра.
А затем подступил и страх, заставивший руки старого ветерана невольно дрожать. Вернулись чувства. Но, проглотив эмоции, Егерь ответил:
— А что, если мы уйдем отсюда? Я заберу мальчишку с собой и больше не вернусь сюда.
Рубахин приподнял брови.
— Что же ты в него так вцепился… Впрочем, неважно. Если ты так решил, пожертвовать своим положением, ради инвалида, то ступай. — Генерал встал из-за стола и подошел к Егерю. Последний раз он посмотрел перевозчику в глаза и впервые он там увидел… Надежду. Впервые за столько лет в бледно-голубых глазах кавказца пылала искра надежды.
— Прощай, Егерь. — он крепко пожал кавказцу руку. Старый, израненный и седой, он провожал бойца. И хоть Рубахин редко испытывал эмоции, сейчас ему было жаль. — У вас два дня.
Кавказец впился в врача железной хваткой.
— Егерь, ты что делаешь? — с лица Соловьева не сползало недоумение.
— Леший. Я убил лешего.
Соловьев поправил очки.
— Какого лешего?
Кавказец еще раз потормошил сутоловатое и хлипкое тело Дока, словно пытаясь вывести его из полусна.
— Чеснока, парня из отряда Хриплого. — перевозчик, не переставая сжимал плечи бедного врача и казалось, что вот-вот они лопнут. — Он превратился в эту тварь.
Соловьев еще раз недоверчиво посмотрел на кавказца, лицо которого было перекошено ужасом. Никогда врач не видел кавказца таким. Сложив два и два в голове, врач не без труда сбросил с себя кавказские руки и медленно, немного пошатываясь зашагал в операционную, прихватив с собой трость.
Егерь же взглянул на бумаги, что заполнял доктор и обомлел еще больше.
На старой, порядком постаревшей бумаге кривыми загогулинами было написано о странных мутациях больного: оставшийся глаз обрел темный, золотой оттенок, но не потерял зрительную функцию, ногти странным образом стали бешеными темпами расти, уплотнив структуру и больше напоминали когти. Также кавказец разобрал, что у парня появились самые настоящие, нечеловеческие клыки. Дальше он не дочитал, все нужно было увидеть самому.
Заскрипела дверь. Внутри, в липкой тьме ютились оттенки вещей и силуэтов, смешиваясь в монолитную и совершенно беспросветную массу. Когда лучики света разбежались по ветхой комнатке, глаза доктора вцепились в койку. Он быстро, но нелепо прихрамывая, опираясь на трость, зашагал туда.
На несколько мгновений повисла кладбищенская, совершенно мертвая тишина. Воздух был насквозь пропитан напряжением. Но, к счастью, больной все также безвольно лежал, безразлично взирая на отсыревший потолок. Нет, он не спал, не был в коме, скорее просто пребывал в бессознательном состоянии, гоняя бесконечный поток мыслей, образов и воспоминаний. Лицо его и правда приобрело изменения: как и было указано в заметках Соловьева, из полуоткрытого рта, выглянули небольшие, но бритвенно острые клыки, глаз действительно, будто бы блестел блеклым, потухшим золотом.
Егерь, что бесшумно подошел к солдату оторопел. Странно было видеть кавказца в таком расположении духа: на сухом лице забили эмоции — глаза нервно бегали, пытаясь хоть за что-то зацепиться, а дышал он рывками — сбито.
Когда перевозчик посмотрел на руки, то еще больше убедился в правдивости отчета: ногти больше не были человеческими — они, словно срослись с пальцами и теперь были неразрывными их частями. На конце каждого был острый крючок, способный вцепиться во что угодно.
— Твою мать… — Егеря не на шутку трясло. — Вот дерьмо…
Тут Даня медленно, словно скованный стальными цепями, повернулся. Теперь Егерь различил и несколько больших шрамов, оставленных тварями. Один, тянулся до самой черной повязки, что похоронила второй глаз.
— Ублюдок… — Даня пристально смотрел на перевозчика. — Тварь…
Соловьев обернулся, с недоумением глядя на кавказца. Тот же, в свою очередь, сам ничего не понимал.
— Сдохни… — голос раненого был сдавлен, он отвратительно мерзко хрипел. — Урод… Тварь! Тварь! — тело его задрожало, лицо покраснело, будто, закипая от ярости. Он сжал кулаки, а на лице скользнула страшная улыбка.
Через секунду Даня едва не схватил Егеря за горло, совершив молниеносный, совсем не свойственный больному человеку, рывок. Кавказец чудом увернулся и парировал атаку мощным ударом в лицо, отчего солдат вновь рухнул на койку. Из носа потекла кровь, медленно сползая по лицу…
На кулаке перевозчика остался кусочек выросшего клыка — он впился прямо в палец.
— Вот же сучонок… — кавказец посмотрел на Соловьева взглядом, полным отчаяния.
Доктор стоял в стазисе, боясь пошевелиться, он вцепился в свою клюку, наивно думая, что она чем-то ему поможет. И снова могильная тишина. Но на сей раз ее оборвал звук затвора.
— Ты что заду…
Прогремел выстрел.
— Идиот, ты уже с катушек съехал?! — кричал доктор, не отпуская руку кавказца. Он вовремя направил ее вверх, а потому роковой выстрел обошел Даню стороной. — Ты что творишь?
Егерь не отвечал, молча взирая на парнишку — в его глазах уже не было страха или сожаления, только мертвое безразличие.
— Чеснок… Он тоже бредил, понимаешь? Значит и Даня станет… Тварью.
— эти слова заставили вздрогнуть Соловьева.
— Пошли отсюда, — доктор тщетно пытался оттащить перевозчика, вцепившись в него одной рукой. К счастью, тот недолго сопротивлялся и через пару минут они оказались в коридоре. Егерь спокойно присел на кривую, проржавевшую скамейку и закурил.
— Ты совсем рехнулся, да? — врач не мог успокоиться. — То ты его спасаешь, а теперь прикончить вздумал? Может это ты сбрендил? А?
— Я сбрендил очень давно…. — с невероятной холодностью ответил Егерь. — Ты ведь знаешь во что он превратится… Ты ведь видел их.
Доктор взялся за голову, протирая свои уставшие глаза.
— Твое безрассудство меня доведет…
— Его придется убить. Ты видел, что он сошел с ума. — неумолимо говорил перевозчик, глядя в окно. Там, вдали блестели звезды, умершие тысячи лет назад, но несущие свой свет в этот гнилой мир.
— Может и так… — отвечал Соловьев, прижавшись к стене. — Но… Он взбесился, только когда увидел тебя.
Кавказец злобно щелкнул пальцами.
— Хочешь сказать, это из-за меня?
— Вполне возможно… Расскажи мне про ту тварь, что ты видел.
Пару минут кавказец молчал, уставившись в окно. Слышно было только сбитое дыхание Соловьева,
— Это был Чеснок…— наконец ответил Егерь. — После задания, когда мы отбились от волков, он рехнулся. Стал ржать, как безумец и резать тушу твари ножом… — струйки дыма ползли по стенам, безуспешно пытаясь найти выход. — я прикончил его.
Глаза врача нервно бегали из стороны в сторону, на лице проступили капли горячего пота. Впрочем, через пару мгновений он все-таки взял себя в руки, вернув себе прежнюю невозмутимость.
— Выходит, Даня мог подхватить корь… — протянул врач. — Хуже того — он может обратиться в тварь. Но…
— Что «но»? — выпалил кавказец. — Оставим все так, бросим гнить?
— Дело не в том. — отвечал доктор. — Видишь ли, с того дня прошла неделя, Чеснок, даже с тяжелыми ранениями смог доковылять до пункта, окончательно став выродком, но Даня до сего момента чувствовал себя относительно нормально. Я вел небольшие отчеты: да, он кричал как резанный, тело подверглось значительным изменениям, но он не проявлял признаков агрессии. Только сейчас и только, когда заметил тебя.
Врач прислонился к окну, от которого струился холодный, серебряный лунный свет. Он поймал на себе несколько хмурых взглядов перевозчика, который от услышанного на время замолк. Пока установилась небольшая пауза, разрядившая обстановку, Соловьев достал из внутреннего кармана тонкую и острую сигарету «Marlboro» — диковинка в этих краях. Да и чтобы заведующий медпунктом когда-либо курил — Егерь не видел.
«Черт теперь поймет, что делать….» — думал кавказец, рассматривая старенький пистолет ПМ, иссеченный царапинами и сколами — он прошел много всего. Молчание продлилось еще минут десять и, правды сказать, всем немного полегчало.
— Сделаем так, — перевозчик наконец поднялся со скамьи, вплотную приблизившись к Соловьеву, — Понаблюдаем за ним еще немного, будет беситься — убью, нет — заберу, ясно?
— Ясно… — вздохнул врач.
Егерь поставил оружие на предохранитель, после убрав в кобуру. Он зло хлопнул дверью и вскоре скрылся. Вдали, за косыми крышами пункта, змеей извиваясь, вспыхнула молния, рассыпавшись кучей белых лезвий. Затем, чудовищными звуками раскатился гром и окна страшно задрожали, грозясь вот-вот лопнуть.
Доктор впился глазами в дверную ручку, пытаясь усмотреть на ней каждый скол, каждую царапинку. Сигаретный дым тихо расходился по узкому коридору.
Он стоял так, пока, наконец, жгучее пламя не добралось до фильтра и не пришлось выкинуть окурок в рядом стоящую мусорку.
Едва доктор не перешагнул порог своей комнаты, как вновь услышал отвратительный крик. А потом еще. И еще. И еще…
Следующие несколько долгих дней в больнице стали для пациента последними — Даня почти вылечился: ужасные раны на руке почти идеально затянулись, тело почти не болело, с лица словно стерли почти все ссадины и шрамы, оставив только единственный — он тянулся почти от самых уголков губ и до самого поблекшего глаза, размером как волчий коготь. Сам же глаз уже утратил всякую способность видеть, а потому был скрыт за черной повязкой. Теперь, Даня напоминал больше незадачливого пирата, нежели солдата. Но в оставшемся глазу горела животная ярость. За все те мгновения, когда он приходил в сознание, он проклинал Егеря в случившемся. Все полу бредовые кошмары, что преследовали Даню, были пропитаны недавними событиями. Одна, всего одна мысль не давала новобранцу спокойствия: Как он это допустил? Единственным его желанием было вскрыть глотку этому самонадеянному ублюдку, что допустил смерть всего отряда, Хриплого.
— Тварь… — прошипел солдат, когда пришел в себя. Его не смутило, что рядом стоял Соловьев.
— Это ты мне, Данил?
— А… Нет… Не вам…
Ему предстояло многое осмыслить.
Спустя еще несколько часов он впервые поднялся и, на удивление престарелого врача, довольно быстро вернулся в жизнь. Впервые за столько мучительных дней ему удалось нормально поесть. Пусть это и был самый паршивый, наполовину опустошенный сухпаек, парень не возражал, хотя, кажется, жрать захотелось еще больше.
Доедая банку тушенки, он все еще с недоумением поглядывал то на врача, то на себя. Было что-то во всем что-то подозрительное, иллюзорное и ускользающее из-под пальцев, будто Даня так и не вышел из бессознательного состояния. Сердце стучало, руки нервно дергались, не позволяя удержать мясо в ложке. Юнец то и дело ощупывал повязку, не веря, что действительно утратил половину зрения, он несколько раз пытался приподнять черную повязку, но, поймав на себе суровый взгляд врача, прекратил попытки. Наконец, закончив трапезу, он обратился к Соловьеву:
— Это же все… правда? — голос дрожал, выжившвший то и дело нервно глотал воздух.
— Да, все правда. Повезло, что мы тебя вытащили. — мрачно отвечал доктор, перебирая в руках старенькие, запыленные временем очки.
— Мы? — спросил Даня, но тут же одернулся. В голову вновь ударили ужасные картины минувших дней. Это задание, деревня, команда, Хриплый… Егерь.
«Все передохли из-за него… Даже дядя… А он считал этого мудака своим другом… » — оскалилися Даня, но ничего не сказал. — «Нужно идти в казармы, там все переварю.»
— В общем, спасибо вам за все… Мне надо идти.
— Стоять. — старичок крепкой, стальной хваткой вцепился в плечо мальчишке. — Ты уж прости, но пока тебе никуда нельзя.
— Это еще почему? — обернулся Даня.
— А потому… — врач вздохнул, постепенно разжимая пальцы. — Ты подцепил болячку.
— Что…
— Не перебивай старших. — спокойно, но с предельной серьезностью ответил врач. — Вирус, хворь, порчу, называй как хочешь. По-хорошему ты сейчас должен лежать со своими товарищами глубоко в земле. Но, божьим чудом или дьявольским промыслом, ты выжил, заплатив всего глазом.
Так вышло, что все полегли и остался ты да Егерь. Тебя забила лихорадка, а потому ему пришлось тащить тебя на себе, до самого пункта. Мало того, он обеспечил твое лечение: притащил ворох лекарств, без которых бы ты… — врач провел пальцем по горлу. — А ты жив, здоров. Только вот болен.
Парень еще раз недоверчиво посмотрел на врача, вдохнул неприятный, больничный запах фенола, заставивший сморщиться, будто очередной раз пытался убедиться в реальности происходящего. Но, как бы он не старался убедить себя в том, что все это — реальность, мозг отказывался воспринимать ее. В голове шуршали обрывки мыслей, эмоции сменялись одну на другую ежесекундно, а предметы вокруг да и сам Соловьев расплывались, превращая окружение в психоделический бред.
— Ты слишком быстро восстановился, вдобавок ко всему еще и эмоционально нестабилен. Упаси бог, если ты — переносчик, тогда весь пункт превратится в это нечто, чем стал Чеснок.
— А что с ним?! — Даня вскочил с кровати, впившись в старика безумными, блестящими чистой медью глазами.
Пролетел еще час, пока Соловьев объяснял Данилу происходящее. Казалось, что тот, будто потерял дар речи: он лишь молча сверлил глазами врача, отчего Соловьеву становилось не по себе.
Но ситуация и правда была хуже некуда: Рубахин, узнав о ситуации с оборотнем за воротами, приказал избавиться от парнишки. Это жесткое решение было совершенно оправдано: держать зараженного неизвестной инфекцией солдата внутри пункта было слишком рискованно и опасно. Поэтому, Егерь последние несколько дней только и делал, что пытался отговорить Генерала.
— Я все понимаю, но это мой пацан. — сквозь зубы говорил кавказец.. — Не надо крови, он и так с того света вернулся.
— Егерь. — совершенно спокойным, лишенным любой эмоции голосом отвечал Рубахин. — Он заражен хворью. Уже мог заразить нашего врача. Мог заразить тебя. Нельзя дать этой заразе ходу, иначе весь пункт загнется. — с очередной сигареты сползал пепел, постепенно растекаясь по маленькой, но глубокой пепельнице.
Глаза кавказца не отрывались от Рубахина. Перевозчик тяжело дышал, захлебываясь в собственной злости. Беспомощность, невозможность что-либо изменить — величайшая человеческая пытка.
— К тому же, Егерь, ты сам его чуть не прикончил. Ты противоречишь сам себе.
— Тогда я выстрелил, потому что подумал, что тот обезумел. — парировал перевозчик,облокачиваясь на треснувшую по всем швам стену. — Но как оказалось, ему удалось сохранить рассудок.
— Этого мы не проверим.
На секунду все затихло. Только ветер выл за окном, поднимая поблекшие медные листья то вверх, то опуская вниз, то лихо закручивая их кольцом, — он гнал их в бесконечную даль. Растеряв большую часть по пути, ветер снова и снова неряшливо собирал их, пытаясь куда-то унести, лишь бы не оставлять гнить здесь… Лишь бы унести отсюда.
Егерь дрогнул. Внутри что-то щелкнуло, окончательно перемкнуло старую проводку, в обратное состояние которую, увы, уже не вернуть. Этот ветер. Было в нем что-то настолько знакомое, настолько близкое, вдруг вернулось давно забытое чувство. Впервые, глаза перевозчика блеснули. Сверкнула искра.
А затем подступил и страх, заставивший руки старого ветерана невольно дрожать. Вернулись чувства. Но, проглотив эмоции, Егерь ответил:
— А что, если мы уйдем отсюда? Я заберу мальчишку с собой и больше не вернусь сюда.
Рубахин приподнял брови.
— Что же ты в него так вцепился… Впрочем, неважно. Если ты так решил, пожертвовать своим положением, ради инвалида, то ступай. — Генерал встал из-за стола и подошел к Егерю. Последний раз он посмотрел перевозчику в глаза и впервые он там увидел… Надежду. Впервые за столько лет в бледно-голубых глазах кавказца пылала искра надежды.
— Прощай, Егерь. — он крепко пожал кавказцу руку. Старый, израненный и седой, он провожал бойца. И хоть Рубахин редко испытывал эмоции, сейчас ему было жаль. — У вас два дня.
