Как раз вовремя вернулся Егерь: он ходил за лекарствами к себе в гараж и вытащил оттуда почти все, что мог, оставив себе всего пару боевых аптечек.
— Отлично… — Доктор указал на стол. — Поставь.
Кавказец послушался и обрушил на хлипкий стол, большой деревянный ящик, изобилующий различными лекарствами: от таблеток против головной боли, до антирадов и, к счастью, анестетиков. Соловьев даже не моргнул — внимание было полностью приковано к своему пациенту. Егерь не собирался уходить и еще с четверть часа прождал у запечатанного окна — Доку всяко разно нужно было помочь перенести Даню в койку, которая находилась в крайнем правом углу комнаты и, Соловьев бы вряд ли саморучно донес бойца.
Когда пришло время, Егерь вновь взвалил солдата на себя, но сейчас уже не так бодро, — спина дала о себе знать, несколько раз хрустнув позвонками. Тем не менее он аккуратно положил Даню на старую, скрипящую пружинную кровать, сохранившуюся с незапамятных времен. Только сейчас Егерь подметил черную, как у пирата, повязку на левом глазу бойца. Он неодобрительно посмотрел на доктора.
— Глаз, увы, не спасти. — Соловьев пожал плечами. — Инфекция поразила роговицу, так что тут я бессилен, — нет таких технологий. Что касается руки, — Док указал на правую руку — всю в рваных ранах и без целого куска плоти на предплечье, алеющую свеже обработанными ранами, — то здесь точно не скажу. Я обработал раны несколько раз и остановил кровотечение, но…
— Что? — спросил Егерь.
Доктор взял свою вечную спутницу — деревянную трость, и уже вместе с ней заковылял к своему столу, пестрящему бумажными листами. Сев на шаткий стул, который противно заскрипел, Док посмотрел на кавказца.
— Я слышал, что ты вместе с Хриплым и остальными отправился в деревню. Что там случилось?
Егерь вздохнул, глядя на изувеченного бойца. Тот лежал, словно мертвый, казалось, что он даже не дышит.
— Провал. — скупо ответил горец. — Остального тебе знать не надо.
Док лишь вздохнул:
— А где Хриплого носит? Это ж его боец.
— Нет больше Артема…
Тут у доктора округлились глаза:
— Как… Нет?
Егерь присел на второй стул, что стоял совсем рядом. Тот едва не треснул от внушительного веса кавказца. Молча, он вынул из скрытого кармашка разгрузочного жилета фляжку с водкой. Доктор снял очки.
— Рано бог душу его забрал… — выдохнул Соловьев и сделал пару глотков из фляжки. Противная горючая жидкость ударила по гландам, протиснувшись дальше по горлу. Он сморщился. Егерь последовал примеру Дока и тоже хлебнул водки. Так, под скрип стульев, они опустошили фляжку. Никто не говорил, только Соловьев несколько раз перекрестился.
— Артем попросил за ним приглядеть. — наконец Егерь разорвал гробовую тишину, прерываемую противным скрипом мебели. Он глазами указал на Даню, который понемногу стал ворочаться на койке. Доктор кивнул.
— Соловьев, я тебя прошу, вытащи его. — алкоголь немного растопил сердце сурового кавказца.
Док, похрустывая пальцами ответил:
— Да… Конечно. Но анестетиков, антибиотиков и антисептиков, хватит только на пару дней.
— Держи меня в курсе. — ответил Егерь.
Перевозчик оставил Даню Доку и надеялся, что тот его вытащит. Была поздняя ночь, а тучи отступили совсем недавно, оголив серебряный диск луны, лениво освещающий округу. Нужно было хорошенько выспаться: алкоголь в связке с дикой усталостью, могли уложить многих прямо на месте, однако Егерь все же добрался до своего дома. Зевса нигде не было, кавказец беспокоился. Смущал тот вой, что услышал Егерь, когда возвращался в пункт, вдруг это был он?
Противно заскрежетала гаражная дверь, впуская хозяина внутрь. Опять щелкнул выключатель, и теплый свет разлился по комнате. Долгожданная тишина. Егерь быстро разгрузился, аккуратно сложив амуницию в ветхий деревянный шкаф. Боль в спине потихоньку разгоралась, кости неприятно хрустели. Кавказец завалился на кровать, предварительно выключив свет.
Было приятно, наконец-то отдохнуть от этой бесконечной нервотрепки. Глаза сами закрывались, но перевозчик словно не хотел засыпать. Он ждал, пока за скрипучей дверью раздастся собачий лай, но стояла гробовая тишина, уносящая кавказца в царство снов. Кошмарных снов.
Горы… Бесчисленные горы изувеченных тел
застилали мрачную округу. Воздух был сухим и едким, несмотря на обильный ливень. Дождь был бордовым, совсем непохожим на обычный. Вязкие капли барабанили по моей голове. Кругом только смерть. Только боль.
Я шел вперед, наступая в лужи густой крови, отражавшие лица моих павших товарищей. В остекленевших глазах отпечатался ужас, поглотивший их перед смертью. Тьма смыкалась за мной, обтягивая своими липкими щупальцами тела убитых. Я оглядел свои руки: кровь, липкая, отвратительная кровь.
Впереди гремели выстрелы, округу пронзали страшные человеческие вопли. Густой туман, что расстелился впереди мешал рассмотреть происходившее за этой белой завесой мрака. Наконец, впереди проявились темные силуэты людей.
Два человека ядовито спорили друг с другом. Один, что побольше, был в черном капюшоне, скрывающим его лицо, а второй был молодым парнем, лет так двадцати. Они зло ругались, что-то выясняя. Я не смог подойти ближе, что-то держало меня, не давая шагнуть за грань. Едкий туман расступился передо мной, наконец, я услышал обрывки фраз:
— Плевать… — говорил черный человек. — Еще убью…
— Хватит крови! Остановись уже! — умолял второй.
Тут я приметил окровавленный нож, что держал здоровяк. С него стекала свежая кровь, крупными каплями падая на рядом лежащий труп. Странно, что я заметил его только сейчас, он словно только появился. Это был совсем молодой паренек, которого буквально порезали на куски. Нож впивался и в шею, и в брюхо, и в грудь, и даже в оба глаза. Мертвец распластался у ног человека в капюшоне.
— Ты не понимаешь, что творишь, идиот! Зачем ты его убил, он ведь сдался! Сдался! — в отчаянии кричал рядом стоящий солдат.
Тут же его схватила за горло отвратительная черная рука, подняв над землей. Он в ужасе пытался вырваться, но не мог. Рука сдавливала его шею, которая казалось ничтожно маленькой по сравнению с лапой незнакомца. На глазах он угасал: движения слабели, но солдат все же пытался что-то сказать, страшно кряхтя и изнемогая.
— Е… Е… — но его прервала связка ожесточенных ударов ножом. Удар. Еще удар. Еще. Убийца явно озверел, вспарывая своему товарищу живот, а затем уродуя лицо ножом. Через несколько секунд он умер, захлебнувшись собственной кровью, что забрызгала пугающе черное одеяние незнакомца. Наконец, человек разжал руку и еще теплое тело плюхнулось в лужу собственной крови. Я ничего не мог сделать, как бы не пытался вырваться: сила удерживала меня на месте, заставляя смотреть это кровавое зрелище. Я даже глаза закрыть не мог.
— Эй… — убийца пнул труп. — Хватит мне мешать…
Теперь этот монстр обернулся, впившись в меня своими глазами. Я не мог разглядеть его лица, но даже сквозь тьму пробивались его бледно-голубые затуманенные глаза. И тут я понял, кто это… Помилуй грешника… Туман стал смыкаться передо мной, а в небе раздался ужасный гром, больше похожий на дикий собачий лай. Наконец я разорвал невидимые оковы и бросился прочь от этого ужасного места. Кровавый дождь только усиливался.
Вокруг только кровь и трупы. Кровь и трупы… Господи помилуй… Господи…
Егерь проснулся. Сердце бешено колотилось, намереваясь выскочить из груди. Он не спеша поднялся и отправился к двери, за которой кто-то протяжно скулил. Нащупав тяжелую конструкцию кавказец приоткрыл ее — это был Зевс. Зверь протиснулся сквозь небольшой проем и, оказавшись позади своего хозяина, накинулся ему на спину. Егерь включил свет, ибо в темноте сверкали только два слепых глаза пса. Когда теплые лучи вновь осветили гараж, горец заприметил на матово черной шерсти своего питомца несколько кровавых отметин, из которых еще немного сочилась бурая кровь.
— Так значит не ты один там выл. — перевозчик присел на колени, гладя своего непослушного друга. — С волками поцапался небось? — Зевс только развесил уши, высунув багряно-красный язык. Он жадно глотал воздух. — А мне кошмары снились… Опять.
Зевс тут же заскулил, закинув тяжелые лапы на плечи хозяина, облизнув его своим горячим языком.
— Да ладно, не привыкать мне… - кавказец нехотя сбросил с себя пса.
Было раннее утро, по крайней мере треснутые, но работающие часы на солнечной батарее, которые Егерь намеренно не взял с собой в ходку, показывали 5:35. Уснуть кавказец уже не смог: сердце долго билось в бешеном ритме, не позволяя сомкнуть глаза.
Когда он выскреб консервы Зевсу, которые тот начал жадно поедать, то уселся на кровать по казацки. Так он медитировал — только состояние, когда мысли были не в силах прорвать завесу безразличия, могло успокоить его. Так он мог сидеть часами, ни о чем не думая: как бы злободневные помыслы не пытались прорваться в подкорки разума, они все разбивались о ментальный щит. Эту практику Егерь использовал еще со времен войны, позволившую ему не сойти с катушек.
Зевс, доев свою порцию тушенки, запрыгнул на кровать к Егерю и, хотя тот никогда не позволял псу себя так вести, во время медитаций ему было все равно. Наконец, адреналин отступил и ушла дрожь в руках.
В таком состоянии полусна кавказец находился до девяти утра, пока его внутренние часы не сказали: «Стоп».
К Генералу он прибыл ровно к десяти: обычно в это время тот не был занят и готов был принять Егеря. Так и было: проскользнув между двух сонных охранников, что постоянно сторожили вход и, преодолев пару иссеченных временем этажей, кавказец оказался у Генерала. Дверь была открыта.
— Здравствуй, Егерь. — Рубахин стоял спиной к перевозчику и задумчиво глядел в то же разбитое окно. — Как успехи? Тут он развернулся, пронзая Егеря своим суровым взглядом. Кавказец никогда не мог привыкнуть к этому взору старого генерала: он буквально прожигал изнутри, заставляя дрожать перевозчика как мальчишку.
Генерал всегда был известен своей хладнокровностью и рациональностью: такова участь командующих. Они жертвуют своей человечностью, чтобы победить. Рубахин без колебаний пытал и убивал предателей самыми жестокими способами. От дезертиров он избавлялся как от мух: быстро и решительно. Именно благодаря Виктору Рубахину пункт еще держался, в то время как множество других поселений, поглотили мутанты и внутренние распри. Егерь испытывал к нему не столько страх, сколько уважение.
— Присаживайся. — Генерал убрал длинные, нестриженые, отдающие серебром локоны волос за уши. — И рассказывай, что к чему.
Егерь послушался. Тут кавказец зацепился взглядом за СВД, что стояла в углу комнаты, прямо за спиной начальника. Раньше ее тут не было.
— Волки в северной деревне уничтожены. Мы понесли потери: все, кроме меня и… — Егерь замялся, отводя взгляд на потолок. — …и Данила погибли.
— Ясно. — Генерал достал пачку сигарет из кармана.
— Особей было больше, чем мы думали, они застали нас врасплох.
— Memento Mori. — ответил Рубахин, выпуская дымовое кольцо. — Это как заповедь: помни о смерти. Я ценил Хриплого и все, что он сделал для пункта, но и его время пришло. Придет и мое время и твое, Егерь. В этом мире мы и успеваем только, что выживать. Война стерла все мечты, стерла все наши желания и опустила до уровня животных.
Егерь удивился, что Рубахина прорвало на философские раздумья именно сейчас.
— Знаешь, я всю жизнь заботился о пункте и мое единственное желание — чтобы он не пал, как другие. Но жизнь ломает даже таких, как Хриплый. Остается только думать: когда сломают меня?
Дымящийся окурок устремился в треснувшую и потертую пепельницу. Кавказец не вмешивался в монолог старика, стараясь просто слушать.
— Вернемся к насущным делам. — Рубахин хрустнул пальцами. — Погибло четверо бойцов: Алексей Чесноков, Владимир Коцкий, Иван Теш, Артемий Хащенко. Верно? — спросил Генерал, вглядываясь в какой-то список.
— Да. — вздохнул Егерь. Он уже вот какую минуту мял пальцы на руках.
— Ясно. Хоть тварей убили. Тем не менее отряд фактически уничтожен.
— Почти… Выжившего паренька Соловьев спасает.
Рубахин снова пронзил кавказца разъедающим взглядом.
— Несмотря на жуткие потери, тебя все же ждет награда на складе. Кузя в курсе. — наконец, Рубахин отвел глаза.
— Тут такое дело. — Егерь подвинулся ближе к трухлявому столу. — Паренька могут не спасти — нет лекарств. А выделяешь ты их немного. Может вместо заказа дашь лекарства, чтобы юнец встал на ноги? — в бледно-голубых глазах кавказца зияла надежда.
Рубахин долго не отвечал, поглядывая то в окно, то на карту бывшей России. Наконец, выкурив уже третью сигарету подряд он ответил:
— Хорошо. Я выделю Соловьеву лекарств на сумму всего твоего заказа.
Кавказец облегченно выдохнул.
— И еще, — продолжил Генерал, — мои солдаты нашли невдалеке от пункта разбитый УАЗ. Судя по всему это ты его сбил, верно?
— Да, пока возвращался в пункт. Говорю же — бандиты.
— Тем не менее в машине нашли немного оружия, один из стволов я вручу тебе. — Генерал поднял стоящую в углу СВД. — В качестве трофея, а патроны получишь от Кузи вместе с медикаментами. Зайдешь к вечеру.
Винтовка оказалась у Егеря в руках: несмотря на то, что оружие было изрядно потрепано внешне, а обойма была не раз перемотана старой-доброй синей изолентой, выглядела она прилично. Вдобавок ее снабдили относительно новеньким ПСО-1M2, позволяющим сносить противников с расстояния до 1300 м при умелом использовании. Не хватало только запаса патронов, но это лишь временная проблема. В остальном винтовка была в отличном состоянии, разве что по всему ее корпусу были разбросаны разного рода надписи и штрихи. Кавказцу даже удалось разобрать несколько: «Яков», «Пришествие», «Новый мир», выжженные на прикладе. — одним словом фанатичный бред старого владельца. Было еще несколько отметин, более затертых и старых, нежели остальных: знак «Пики» и надпись «Как карта ляжет». Впрочем, неважно как они там оказались и что в итоге значили, главно, что сейчас винтовка у перевозчика.
«Хриплый был бы в восторге» — подумалось Егерю.
Больше, к счастью, у Генерала работы не было, а даже если бы была, перевозчик бы не взялся — сил нет, да еще и КРАЗ надо ремонтировать от сколов и вмятин. Может и в двигателе чего барахлит. Оставив кашляющего Рубахина в одиночестве, перевозчик вновь отправился в свою скромную обитель.
Он снова шел по давно треснутой дороге, осматривая блеклые угловатые здания, которых изнурил и покрошил местный климат.
На удивление погода была прекрасной: яркое и теплое солнце раскинулось золотыми лучами по серой округе, придав ей яркие цвета, небо блестело лазурно-голубыми оттенками, не подпуская к себе черных туч, а потому только теплый ветер неуклюже играл с пушистыми и белоснежными облаками.
Нужно было зайти в медпункт, что располагался неподалеку от его кавказского дома. Миновав закрытый лагерь для больных, он, наконец, оказался подле мед блока Соловьева.
Внутри все было, как всегда: узковатый коридор, еще до войны покрашенный в убогие серые тона, из которого можно было попасть в две комнаты: одна, что была впереди — операционная, вторая, что уместилась далеко справа, вела в личную комнату Дока. Приоткрыв отвратительно скрипящую дверь, Егерь попал в первую комнату.
— Отлично… — Доктор указал на стол. — Поставь.
Кавказец послушался и обрушил на хлипкий стол, большой деревянный ящик, изобилующий различными лекарствами: от таблеток против головной боли, до антирадов и, к счастью, анестетиков. Соловьев даже не моргнул — внимание было полностью приковано к своему пациенту. Егерь не собирался уходить и еще с четверть часа прождал у запечатанного окна — Доку всяко разно нужно было помочь перенести Даню в койку, которая находилась в крайнем правом углу комнаты и, Соловьев бы вряд ли саморучно донес бойца.
Когда пришло время, Егерь вновь взвалил солдата на себя, но сейчас уже не так бодро, — спина дала о себе знать, несколько раз хрустнув позвонками. Тем не менее он аккуратно положил Даню на старую, скрипящую пружинную кровать, сохранившуюся с незапамятных времен. Только сейчас Егерь подметил черную, как у пирата, повязку на левом глазу бойца. Он неодобрительно посмотрел на доктора.
— Глаз, увы, не спасти. — Соловьев пожал плечами. — Инфекция поразила роговицу, так что тут я бессилен, — нет таких технологий. Что касается руки, — Док указал на правую руку — всю в рваных ранах и без целого куска плоти на предплечье, алеющую свеже обработанными ранами, — то здесь точно не скажу. Я обработал раны несколько раз и остановил кровотечение, но…
— Что? — спросил Егерь.
Доктор взял свою вечную спутницу — деревянную трость, и уже вместе с ней заковылял к своему столу, пестрящему бумажными листами. Сев на шаткий стул, который противно заскрипел, Док посмотрел на кавказца.
— Я слышал, что ты вместе с Хриплым и остальными отправился в деревню. Что там случилось?
Егерь вздохнул, глядя на изувеченного бойца. Тот лежал, словно мертвый, казалось, что он даже не дышит.
— Провал. — скупо ответил горец. — Остального тебе знать не надо.
Док лишь вздохнул:
— А где Хриплого носит? Это ж его боец.
— Нет больше Артема…
Тут у доктора округлились глаза:
— Как… Нет?
Егерь присел на второй стул, что стоял совсем рядом. Тот едва не треснул от внушительного веса кавказца. Молча, он вынул из скрытого кармашка разгрузочного жилета фляжку с водкой. Доктор снял очки.
— Рано бог душу его забрал… — выдохнул Соловьев и сделал пару глотков из фляжки. Противная горючая жидкость ударила по гландам, протиснувшись дальше по горлу. Он сморщился. Егерь последовал примеру Дока и тоже хлебнул водки. Так, под скрип стульев, они опустошили фляжку. Никто не говорил, только Соловьев несколько раз перекрестился.
— Артем попросил за ним приглядеть. — наконец Егерь разорвал гробовую тишину, прерываемую противным скрипом мебели. Он глазами указал на Даню, который понемногу стал ворочаться на койке. Доктор кивнул.
— Соловьев, я тебя прошу, вытащи его. — алкоголь немного растопил сердце сурового кавказца.
Док, похрустывая пальцами ответил:
— Да… Конечно. Но анестетиков, антибиотиков и антисептиков, хватит только на пару дней.
— Держи меня в курсе. — ответил Егерь.
Перевозчик оставил Даню Доку и надеялся, что тот его вытащит. Была поздняя ночь, а тучи отступили совсем недавно, оголив серебряный диск луны, лениво освещающий округу. Нужно было хорошенько выспаться: алкоголь в связке с дикой усталостью, могли уложить многих прямо на месте, однако Егерь все же добрался до своего дома. Зевса нигде не было, кавказец беспокоился. Смущал тот вой, что услышал Егерь, когда возвращался в пункт, вдруг это был он?
Противно заскрежетала гаражная дверь, впуская хозяина внутрь. Опять щелкнул выключатель, и теплый свет разлился по комнате. Долгожданная тишина. Егерь быстро разгрузился, аккуратно сложив амуницию в ветхий деревянный шкаф. Боль в спине потихоньку разгоралась, кости неприятно хрустели. Кавказец завалился на кровать, предварительно выключив свет.
Было приятно, наконец-то отдохнуть от этой бесконечной нервотрепки. Глаза сами закрывались, но перевозчик словно не хотел засыпать. Он ждал, пока за скрипучей дверью раздастся собачий лай, но стояла гробовая тишина, уносящая кавказца в царство снов. Кошмарных снов.
***
Глава VII. Кошмар
Горы… Бесчисленные горы изувеченных тел
застилали мрачную округу. Воздух был сухим и едким, несмотря на обильный ливень. Дождь был бордовым, совсем непохожим на обычный. Вязкие капли барабанили по моей голове. Кругом только смерть. Только боль.
Я шел вперед, наступая в лужи густой крови, отражавшие лица моих павших товарищей. В остекленевших глазах отпечатался ужас, поглотивший их перед смертью. Тьма смыкалась за мной, обтягивая своими липкими щупальцами тела убитых. Я оглядел свои руки: кровь, липкая, отвратительная кровь.
Впереди гремели выстрелы, округу пронзали страшные человеческие вопли. Густой туман, что расстелился впереди мешал рассмотреть происходившее за этой белой завесой мрака. Наконец, впереди проявились темные силуэты людей.
Два человека ядовито спорили друг с другом. Один, что побольше, был в черном капюшоне, скрывающим его лицо, а второй был молодым парнем, лет так двадцати. Они зло ругались, что-то выясняя. Я не смог подойти ближе, что-то держало меня, не давая шагнуть за грань. Едкий туман расступился передо мной, наконец, я услышал обрывки фраз:
— Плевать… — говорил черный человек. — Еще убью…
— Хватит крови! Остановись уже! — умолял второй.
Тут я приметил окровавленный нож, что держал здоровяк. С него стекала свежая кровь, крупными каплями падая на рядом лежащий труп. Странно, что я заметил его только сейчас, он словно только появился. Это был совсем молодой паренек, которого буквально порезали на куски. Нож впивался и в шею, и в брюхо, и в грудь, и даже в оба глаза. Мертвец распластался у ног человека в капюшоне.
— Ты не понимаешь, что творишь, идиот! Зачем ты его убил, он ведь сдался! Сдался! — в отчаянии кричал рядом стоящий солдат.
Тут же его схватила за горло отвратительная черная рука, подняв над землей. Он в ужасе пытался вырваться, но не мог. Рука сдавливала его шею, которая казалось ничтожно маленькой по сравнению с лапой незнакомца. На глазах он угасал: движения слабели, но солдат все же пытался что-то сказать, страшно кряхтя и изнемогая.
— Е… Е… — но его прервала связка ожесточенных ударов ножом. Удар. Еще удар. Еще. Убийца явно озверел, вспарывая своему товарищу живот, а затем уродуя лицо ножом. Через несколько секунд он умер, захлебнувшись собственной кровью, что забрызгала пугающе черное одеяние незнакомца. Наконец, человек разжал руку и еще теплое тело плюхнулось в лужу собственной крови. Я ничего не мог сделать, как бы не пытался вырваться: сила удерживала меня на месте, заставляя смотреть это кровавое зрелище. Я даже глаза закрыть не мог.
— Эй… — убийца пнул труп. — Хватит мне мешать…
Теперь этот монстр обернулся, впившись в меня своими глазами. Я не мог разглядеть его лица, но даже сквозь тьму пробивались его бледно-голубые затуманенные глаза. И тут я понял, кто это… Помилуй грешника… Туман стал смыкаться передо мной, а в небе раздался ужасный гром, больше похожий на дикий собачий лай. Наконец я разорвал невидимые оковы и бросился прочь от этого ужасного места. Кровавый дождь только усиливался.
Вокруг только кровь и трупы. Кровь и трупы… Господи помилуй… Господи…
***
Глава VIII. Леший
Егерь проснулся. Сердце бешено колотилось, намереваясь выскочить из груди. Он не спеша поднялся и отправился к двери, за которой кто-то протяжно скулил. Нащупав тяжелую конструкцию кавказец приоткрыл ее — это был Зевс. Зверь протиснулся сквозь небольшой проем и, оказавшись позади своего хозяина, накинулся ему на спину. Егерь включил свет, ибо в темноте сверкали только два слепых глаза пса. Когда теплые лучи вновь осветили гараж, горец заприметил на матово черной шерсти своего питомца несколько кровавых отметин, из которых еще немного сочилась бурая кровь.
— Так значит не ты один там выл. — перевозчик присел на колени, гладя своего непослушного друга. — С волками поцапался небось? — Зевс только развесил уши, высунув багряно-красный язык. Он жадно глотал воздух. — А мне кошмары снились… Опять.
Зевс тут же заскулил, закинув тяжелые лапы на плечи хозяина, облизнув его своим горячим языком.
— Да ладно, не привыкать мне… - кавказец нехотя сбросил с себя пса.
Было раннее утро, по крайней мере треснутые, но работающие часы на солнечной батарее, которые Егерь намеренно не взял с собой в ходку, показывали 5:35. Уснуть кавказец уже не смог: сердце долго билось в бешеном ритме, не позволяя сомкнуть глаза.
Когда он выскреб консервы Зевсу, которые тот начал жадно поедать, то уселся на кровать по казацки. Так он медитировал — только состояние, когда мысли были не в силах прорвать завесу безразличия, могло успокоить его. Так он мог сидеть часами, ни о чем не думая: как бы злободневные помыслы не пытались прорваться в подкорки разума, они все разбивались о ментальный щит. Эту практику Егерь использовал еще со времен войны, позволившую ему не сойти с катушек.
Зевс, доев свою порцию тушенки, запрыгнул на кровать к Егерю и, хотя тот никогда не позволял псу себя так вести, во время медитаций ему было все равно. Наконец, адреналин отступил и ушла дрожь в руках.
В таком состоянии полусна кавказец находился до девяти утра, пока его внутренние часы не сказали: «Стоп».
К Генералу он прибыл ровно к десяти: обычно в это время тот не был занят и готов был принять Егеря. Так и было: проскользнув между двух сонных охранников, что постоянно сторожили вход и, преодолев пару иссеченных временем этажей, кавказец оказался у Генерала. Дверь была открыта.
— Здравствуй, Егерь. — Рубахин стоял спиной к перевозчику и задумчиво глядел в то же разбитое окно. — Как успехи? Тут он развернулся, пронзая Егеря своим суровым взглядом. Кавказец никогда не мог привыкнуть к этому взору старого генерала: он буквально прожигал изнутри, заставляя дрожать перевозчика как мальчишку.
Генерал всегда был известен своей хладнокровностью и рациональностью: такова участь командующих. Они жертвуют своей человечностью, чтобы победить. Рубахин без колебаний пытал и убивал предателей самыми жестокими способами. От дезертиров он избавлялся как от мух: быстро и решительно. Именно благодаря Виктору Рубахину пункт еще держался, в то время как множество других поселений, поглотили мутанты и внутренние распри. Егерь испытывал к нему не столько страх, сколько уважение.
— Присаживайся. — Генерал убрал длинные, нестриженые, отдающие серебром локоны волос за уши. — И рассказывай, что к чему.
Егерь послушался. Тут кавказец зацепился взглядом за СВД, что стояла в углу комнаты, прямо за спиной начальника. Раньше ее тут не было.
— Волки в северной деревне уничтожены. Мы понесли потери: все, кроме меня и… — Егерь замялся, отводя взгляд на потолок. — …и Данила погибли.
— Ясно. — Генерал достал пачку сигарет из кармана.
— Особей было больше, чем мы думали, они застали нас врасплох.
— Memento Mori. — ответил Рубахин, выпуская дымовое кольцо. — Это как заповедь: помни о смерти. Я ценил Хриплого и все, что он сделал для пункта, но и его время пришло. Придет и мое время и твое, Егерь. В этом мире мы и успеваем только, что выживать. Война стерла все мечты, стерла все наши желания и опустила до уровня животных.
Егерь удивился, что Рубахина прорвало на философские раздумья именно сейчас.
— Знаешь, я всю жизнь заботился о пункте и мое единственное желание — чтобы он не пал, как другие. Но жизнь ломает даже таких, как Хриплый. Остается только думать: когда сломают меня?
Дымящийся окурок устремился в треснувшую и потертую пепельницу. Кавказец не вмешивался в монолог старика, стараясь просто слушать.
— Вернемся к насущным делам. — Рубахин хрустнул пальцами. — Погибло четверо бойцов: Алексей Чесноков, Владимир Коцкий, Иван Теш, Артемий Хащенко. Верно? — спросил Генерал, вглядываясь в какой-то список.
— Да. — вздохнул Егерь. Он уже вот какую минуту мял пальцы на руках.
— Ясно. Хоть тварей убили. Тем не менее отряд фактически уничтожен.
— Почти… Выжившего паренька Соловьев спасает.
Рубахин снова пронзил кавказца разъедающим взглядом.
— Несмотря на жуткие потери, тебя все же ждет награда на складе. Кузя в курсе. — наконец, Рубахин отвел глаза.
— Тут такое дело. — Егерь подвинулся ближе к трухлявому столу. — Паренька могут не спасти — нет лекарств. А выделяешь ты их немного. Может вместо заказа дашь лекарства, чтобы юнец встал на ноги? — в бледно-голубых глазах кавказца зияла надежда.
Рубахин долго не отвечал, поглядывая то в окно, то на карту бывшей России. Наконец, выкурив уже третью сигарету подряд он ответил:
— Хорошо. Я выделю Соловьеву лекарств на сумму всего твоего заказа.
Кавказец облегченно выдохнул.
— И еще, — продолжил Генерал, — мои солдаты нашли невдалеке от пункта разбитый УАЗ. Судя по всему это ты его сбил, верно?
— Да, пока возвращался в пункт. Говорю же — бандиты.
— Тем не менее в машине нашли немного оружия, один из стволов я вручу тебе. — Генерал поднял стоящую в углу СВД. — В качестве трофея, а патроны получишь от Кузи вместе с медикаментами. Зайдешь к вечеру.
Винтовка оказалась у Егеря в руках: несмотря на то, что оружие было изрядно потрепано внешне, а обойма была не раз перемотана старой-доброй синей изолентой, выглядела она прилично. Вдобавок ее снабдили относительно новеньким ПСО-1M2, позволяющим сносить противников с расстояния до 1300 м при умелом использовании. Не хватало только запаса патронов, но это лишь временная проблема. В остальном винтовка была в отличном состоянии, разве что по всему ее корпусу были разбросаны разного рода надписи и штрихи. Кавказцу даже удалось разобрать несколько: «Яков», «Пришествие», «Новый мир», выжженные на прикладе. — одним словом фанатичный бред старого владельца. Было еще несколько отметин, более затертых и старых, нежели остальных: знак «Пики» и надпись «Как карта ляжет». Впрочем, неважно как они там оказались и что в итоге значили, главно, что сейчас винтовка у перевозчика.
«Хриплый был бы в восторге» — подумалось Егерю.
Больше, к счастью, у Генерала работы не было, а даже если бы была, перевозчик бы не взялся — сил нет, да еще и КРАЗ надо ремонтировать от сколов и вмятин. Может и в двигателе чего барахлит. Оставив кашляющего Рубахина в одиночестве, перевозчик вновь отправился в свою скромную обитель.
Он снова шел по давно треснутой дороге, осматривая блеклые угловатые здания, которых изнурил и покрошил местный климат.
На удивление погода была прекрасной: яркое и теплое солнце раскинулось золотыми лучами по серой округе, придав ей яркие цвета, небо блестело лазурно-голубыми оттенками, не подпуская к себе черных туч, а потому только теплый ветер неуклюже играл с пушистыми и белоснежными облаками.
Нужно было зайти в медпункт, что располагался неподалеку от его кавказского дома. Миновав закрытый лагерь для больных, он, наконец, оказался подле мед блока Соловьева.
Внутри все было, как всегда: узковатый коридор, еще до войны покрашенный в убогие серые тона, из которого можно было попасть в две комнаты: одна, что была впереди — операционная, вторая, что уместилась далеко справа, вела в личную комнату Дока. Приоткрыв отвратительно скрипящую дверь, Егерь попал в первую комнату.
