У храма всё было уже готово к обряду и будущие посвящённые богине, девушки, не познавшие мужчин, пели славу богине Луны, бледный лик которой уже виден был на небе.
С круглоголовой стащили пропитанные солёной водой тряпки. Она закрывала тощими руками обвисшую грудь и низ живота, как будто кого-то здесь могло заинтересовать её хилое тело. Она молчала и крупно дрожала, очевидно, полностью потеряв всякую надежду. Её подтолкнули к алтарю, она забормотала какие-то слова и сделала жест рукой, не понятный майянским женщинам. Вторая круглоголовая истерически закричала. Её усадили на песок и повернули к алтарю, чтоб ей было лучше видно, как её подруга быстро уйдёт в дом Радуги, одарив удачей майянских матерей.
Когда первая жертва была уложена на алтарь и растянута, как положено по ритуалу, жрица радостно улыбаясь, вонзила нож в середину груди, провела чёткий надрез под рёбрами и, как и в начале любого ритуала, сначала вынула бьющееся сердце, а потом, продолжив надрез до самого низа живота, матку. В этот момент, беспрестанно орущая, до выпученных глаз в кровавых прожилках, вторая испанка, наконец замолчала и бухнулась лбом в песок. Наступила тишина, только булькающие звуки крови жертвы и выкрикивания толковательницы, разглядывающей при свете факела ещё шевелящиеся бело-голубоватые жгуты внутренностей, нарушали молчание сосредоточенно ждущей толпы склонённых женщин.
-Будет трудно,- наконец громко сказала толковательница,- но богиня не показывает смертей, а значит нам благоволит удача.
Акбаль подняли и воды вдруг хлынули по её ногам, впитываясь в песок. Вокруг засуетились женщины. Боль первой схватки согнула её сразу так сильно, как не было в первых родах даже в самые тяжёлые моменты. Но она задавила крик горловым мычанием.
Её подхватили под руки и повели на родовую площадку. Жрицы ещё занимались жертвой, но девушки уже разводили вокруг священного дерева костры большим кругом. Они будут поддерживать огонь, не давая злым духам пробраться к роженице до самого конца родов.
Акбаль опустили на колени под деревом и обмотали руки верёвками из растительного волокна, в которую были вплетены так же и пряди женских волос. Они были крепко привязаны к толстой ветви, проходящей параллельно земле. Её полностью раздели, Соски покрасили голубой краской. Над головой повесили початок кукурузы.
Появилась жрица несущая жаровню из панциря морской черепахи. Её быстро установили на три куска обсидиана и перенесли в неё угли. Жрица тут же начала бросать в неё связки сушёных трав и над поляной потянулся ароматный дым. Соком табачных листьев натёрли ступни и виски принцессы.
Схватки, после отхода вод, сразу стали сильными и частыми. Лоб женщины покрылся потом. Крупные капли стекали по лицу. Волосы её стянули в пучок и перевязали, чтоб не падали на глаза. Акбаль искусала все губы. Она беспрестанно молила богиню дать ей живое, здоровое дитя, называя все свои четыре имени - личное, имя рода отца, имя рода матери, то, что она получила при замужестве. Потом назвала даже первое, детское, под которым её девочкой знали соплеменники. Иш-чикуль - птичка.
Она уже давно не прыгала по берегу, как маленькая трясогузка, собирая камешки и раковины, но отошла от того времени не так далеко. Её выдали замуж в четырнадцать лет. А сейчас, шестнадцатилетняя, она была уже женщиной рожающей второй раз и потерявшей одно дитя.
Время ползло медленно, прерываемое острыми изматывающими схватками. Ребёнок опустился быстро. Видно плод не был слишком крупным, но в пузыре было очень много околоплодных вод. Сначала думали даже, что у неё двойня, таким большим был живот. Но сколько не щупали знающие женщины, они так и не пришли к общему мнению.
-Иногда бывает такое расположение деток в животе, что никак не прощупаешь второго ребёночка,- говорила старуха Иш К'ак', соседка матери Акбаль.
Наконец жрица разрешила ей тянуть верёвки и тужиться. К этому времени ей стало уже гораздо легче из-за втёртой в кровь мази. Она всеми силами старалась помочь своему ребёнку быстрее появиться на свет и послушно делала всё, что говорили ей помощницы. Ребёнок выскользнул в руки, стоящей рядом с ней на коленях, повитухи и она переложила его на кусок, разложенной на огромной шкуре ягуара, ткани. Акбаль, не отрывая глаз, ждала его первого крика.
И когда он, захлёбываясь, завопил громко и требовательно, она нетерпеливо потянула к нему руки. Но жрица отстранила её. Сначала обсидиановым ножом разрезали пуповину. Нож завернули в ткань, чтоб позже бросить его в море, для жертвы богу-отцу. Початок сняли и обмазали пуповинной кровью. Позже его прокоптят в дыму священного костра второй жертвы и зёрна посеют тут же, на острове. Урожай пойдёт жрицам храма.
Повитуха глотнула крепкого рома из тыквенной чаши и передала по кругу помощницам. Остаток плеснули на тряпку и обтёрли младенца. Только потом его обернули в ткань и понесли по внутреннему кругу вдоль горящих костров. Только после появления последа мать могла взять младенца и приложить его к груди. Но вместо этого новая схватка согнула Акбаль и она почувствовала, что в родовом канале что-то есть.
-Наверное это послед,- подумала она, но повитуха быстро протянула руки и вместе с новой порцией вод ей в руки буквально выпал второй малыш. Он был гораздо меньше первого. Но быстро пришёл в норму и закричал почти сразу же.
Акбаль засмеялась от счастья.
-Прямо как легендарные близнецы-боги - Большой и маленький Ягуары. Но пока нельзя спугнуть удачу и давать младенцам имена. По ним их могут узнать демоны, а они ещё слишком малы, чтоб бороться с ними.
Только спустя час ей разрешили приложить к груди сначала старшего, а потом и младшего мальчика. Пока она шла с детьми в родильный дом семьи касика, девушки окружали её, отмахиваясь от духов горящими ветками. У двери так же горел костёр, перекрывая путь возможному злу. Когда вся процессия из роженицы и служанок втянулась вовнутрь, в проход положили вываренную и покрашенную голубой краской акулью челюсть.
Глава 17.
Ахэну не обращал внимания на слёзы матери. Но он не мог игнорировать отца. Батаб не просто родня, он ещё и военноначальник, его, как воина племени. Отец не плакал, конечно, но видно было, что страдание разрывает ему душу.
-Ты мой единственный сын,- уговаривал Кичи Шо. Дети рабынь никаких прав на наследование не имели и считались кем-то вроде домашней скотины. Максимум чести, которая могла им достаться - это роль жертвы храма. Тогда, при условии, что жертва будет принята богами, родовое имя давалось рабу посмертно и вычитывалось в списках на праздниках поминовения предков.
Мужчины-рабы не могли стать воинами, но могли стать игроками в мяч, которые рано или поздно всё равно становились жертвами богам.
Женщины-рабыни могли стать членами рода, если мать семейства умирала родами, а рабыня становилась кормилицей младенца. В таком случае, если отец ребёнка соглашался взять её в жёны, ей давали новое имя, как любой другой новобрачной, а имена родов отца и матери, давались по родам умершей. Как будто семья ушедшей в Синот тридцати глаз брала дочерью рабыню чужого рода.
Была ещё одна возможность рабыне стать женой, если муж изгонит женщину не могущую родить в течение семи ритуальных лет - цолькинов и возьмёт вместо неё рабыню, родившую ему в течение этого времени не менее трёх здоровых детей. Её удочеряли в семье матери мужа, так как это не противоречило закону, который позволял жениться на любой женщине из рода матери, даже, если бы она приходилась ему двоюродной сестрой.
Чужие - людьми не считались. Разве за человека можно заплатить, как за животное? Рабы, взятые в бою, это умершие воины. Живые сражаются до конца. А то, что не живое, это просто вещь.
-Наша семья прогневила богов,- уверенно говорил мальчик,- разве ты не видишь этого сам, отец? Иначе у тебя была бы целая сотня сыновей. Ты самый сильный воин, которого я видел. И я, твой сын, вполне могу претендовать на звание самого достойного из юношей рода, чтоб обновить кровь ица. Вместо меня ты получишь огненное дитя и род наш продолжится славой. А я стану жрецом Маски, лучшим, чем наш дядя Чунта. Хотя я и благодарен ему за то, что он подготовил меня к испытаниям, но я подозреваю, что демоны нашли к нему дорогу даже в храме. И это ещё одна беда, которая может повредить нашему роду.
Следы этой самой подготовки, полузажившие розовые шрамы ожогов на руках и ногах мальчика, говорили в подтверждение его подозрений. Батаб и вождь, оба видели, что жрец упивается болью причиняемой не только жертвам, но и каждому из соплеменников, пытающемуся пройти любую из храмовых церемоний или даже просто изменение внешности, чтоб выглядеть более привлекательным с точки зрения майянской красоты. Сюда входило даже стягивание дощечками головок младенцев, чтоб их черепа приобрели такую замечательно-красивую остроконечную форму.
Мальчику в начале года исполнилось двенадцать. Пора взрослости для юноши. Только это позволяло ему отправиться с группой этого года. Иначе пришлось бы ждать следующего.
Уже много лет юноши племени либо возвращались ни с чем, либо не возвращались вообще. Кто-то не выдерживал жара вулканической пещеры и возвращался не достигнув желанной Маски. Кто-то добирался до цели, но сгорал, надев маску не той стороной. Иногда ищущие славы погибали в лесах, где случались и столкновения с враждебными воинами и нападения животных и вспышки страшных непонятных болезней.
Последний "сошедший в пламя" и вышедший из него живым, принадлежал к горному племени и рассказы о нём ходили среди всего народа три десятка лет. Племя его почти вымерло после болезни силь - "кровавой рвоты", возникшей как будто внезапно и ниоткуда 4 Ахау по исчислению майянского Кодекса того года.
Ребёнок, принесённый его родителям Огненной Драконицей, через год после возвращения соискателя в храм Маски у Вулкана, оказался сильным, красивым мальчиком, который вырос, стал вождём и воином и имел многочисленное здоровое потомство, что возродило пострадавший от мора род.
Батаб всё ещё считал сына ребёнком и по привычке продолжал называть его про себя детским именем Ахэну. Но после совершеннолетия он взял себе имя К'угуль Шаак, что означало "священная надежда". Выбрал он его себе сам и получил с разрешения жреца, всячески подогревающего в нём его мечту.
Кичи подозревал, что у братца Чунта были планы сосредоточения всей власти в своих руках. Отправив сына одного из братьев в опасный поход, успех которого был маловероятен, а возвращение его посрамлённым или смерть в результате неудачи, можно было повернуть немилостью богов и смещением батабоба с поста.
Дочь вождя, потерявшая одного ребёнка, могла потерять и второго, что тоже выказало бы божественный гнев направленный на семью старшего брата. Как он собирался присвоить власть братьев, если всё племя ненавидело и боялось его и в жрецы он попал только благодаря знатности рода? Батаб этого не понимал. Да и кто может понять логику умалишённого?
Вокхин, после смерти внука приказал учинить допрос служанке, принимавшей роды и, если бы она не умерла в процессе, то, вполне возможно, открыла бы каким ядом она отравила младенца. Уж слишком часто женщина наведывалась в храм, оправдывая эти визиты уроками, которые давал ей жрец по лечению травами.
Доказать ничего не удалось, но теперь дочери было наказано, чтоб роды принимали исключительно жрицы островного храма и лечение, если оно потребуется, тоже шло через них. Они, по крайней мере, жили на острове безысходно и никакие внутриплеменные разборки их не трогали.
До отъезда оставался один день и отговорить сына надежды не оставалось. Кичи кричал, что не было ни единого соискателя Маски, не вступившего в брачный возраст, который для мужчин майя начинался в восемнадцать. Но сын твердил, что закона такого нет, он ищет не брака, а благоволения богов. А, получив взрослое имя, он считается полноценным членом рода. А ещё, пока они доберутся до огненной горы, ему исполнится тринадцать. И статью он в отца. Рослый, как многие парни намного старше него.
Тогда отец привёл последний аргумент. Причём, совсем не уверенный, что сможет действительно сделать то, чем угрожал сыну.
-Ты понимаешь,- были его последние слова,- что, если я потеряю наследника, а успеха ты не добьёшься, мне придётся изгнать твою мать и взять другую жену?
Мальчик закусил губу. В его глазах стояли слёзы.
-Я добьюсь своего,- упрямо ответил он, набычившись.
Батаб опустил голову, повернулся и вышел прочь. Плечи его поникли. Он медленно брёл по тропинке, которая вела к источнику. Навстречу ему попалась рабыня. Одна из тех, которые жили ещё в семье его отца и с которой он провёл много ночей, ещё до вступления в брак, а потом и тогда, когда жена страдала от своих женских недомоганий. С ней он прижил пятеро детей. Два мальчика и три девочки. Сыновьям было девятнадцать и семьнадцать, а дочери были младше его мальчика. Когда он женился, несколько лет ему не нужна была другая женщина, кроме любимой супруги. Только в последние шесть лет жена стала болеть всё чаще, а его тело всё ещё требовало женщину. Он не хотел приглашать молодых рабынь, чтоб ещё больше не обижать жену. А с этой они были почти подруги.
-Твои сыновья поедут с Шааком и будут беречь его так, как берегли бы самое дорогое в своей жизни. Он должен добраться до Горы целым и невредимым. А дальше пусть решают боги. Если я останусь без наследника по воле cудьбы, то сделаю тебя своей полноправной супругой, со всеми правами для твоих детей. Но моя жена останется в нашем доме до конца своей жизни и ухаживать за ней станут, как за госпожой.
Рабыня робко кивнула. Она вообще была тихой и стеснительной. Если встречала на пути мужчину из чужого дома, отворачивалась и ждала пока он пройдёт. Она была так же тиха, услужлива и ласкова в постели. Время, казалось, было бережно с ней. Она почти не состарилась за те двадцать лет, что прошли с тех пор, как он познал её, ещё четырнадцатилетней девочкой, купленной специально для утех ещё не женатых сыновей. Ведь им не просто было найти достойных жён. Отец, как и старший брат, был касиком племени.
Ей доставалось бедняжке, особенно от Чунты. Женщин он брал так, что они всегда оказывались в синяках и кровоподтёках. Старший тоже не был слишком ласков и любил женщин погорячее. Тихоня-рабыня злила его. Он с ней не всегда оказывался способным на секс. Но его вскоре женили и супруга, слава богам, смогла разжечь в нём достаточно страстей. А Чунту отец отдал в храм. И место секса, для не вполне нормального братца, заняли жертвоприношения. Девушка радовалась спокойному и нежному партнёру, которого вполне устраивала её покорность и дружелюбие.
Зато сыновья получились в него. Сильные, рослые, здоровые. Видно было, что их место не для них. Чтож, если его малыш оказывает такую силу воли и желание, пусть и они поборются за своё положение в племени.
Глава 18.
В храме темно и прохладно. Горит только факел над каменным лежаком. Шаак лежал перед Чунтой почти обнажённым. Только ииш - любовно сотканная матерью набедренная повязка, с богато украшенными краями, выделялась на его довольно светлой коже. Дядя пообещал нанести ему татуировку, чтоб обеспечить покровительство Дракона.
