Спускаясь по ступенькам вниз, одной рукой я держалась за Митю, второй -- сжимала рюкзачок с документами и, к счастью, не потраченной стипендией, который в последнюю минуту сообразила прихватить с собой.
Со свадебной толпой мы благополучно выбрались из дома, дойдя до стоянки, где Митя помог мне сесть на показавшийся просто огромным мотоцикл. Я дрожала от страха, боясь с него упасть, крепко вцепившись руками в куртку друга и прижимаясь щекой к его спине. И только когда отъехали от дома, а встречный ветер, сорвав капюшон с головы, немного остудил разгорячённые волнением щёки - меня отпустило. Я, наконец, смогла зарыдать, что-то подсказывало -- вернусь сюда не скоро, если, конечно, вернусь…
Митя уверенно вёл свой огромный байк: быстро, но очень аккуратно, избегая широких проспектов и прокладывая маршрут по маленьким улочкам хорошо знакомого ему города. Мир сквозь слёзы расплывался, как в дрожащем мираже, причудливо меняя очертания привычных предметов и превращаясь в мелькающие яркие пятна людей и машин, бьющие по нервам звуки большого города и хлёсткий ветер на горящих щеках. Это повторялось снова и снова…
Я не помнила, сколько мы уже были в пути, когда байк вдруг остановился у небольшого магазинчика. Несмотря на бурные протесты и мольбы, Митя оставил меня одну, убежав внутрь. Время странным образом замедлилось, и все без исключения проходившие мимо люди казались мне подозрительными. Я натянула капюшон куртки, пряча лицо, и еле слышно считала до ста, бросая нетерпеливые взгляды на дверь магазина.
Наконец, он появился с большим пакетом в руках. Вместо того, чтобы наброситься на друга с упрёками за то, что бросил здесь одну, я вспомнила, насколько голодна -- с утра ничего не ела, а сейчас уже начинало темнеть. И когда Митя достал большой пластиковый стакан с кофе -- простила ему всё. Ещё мне достались две булочки с вареньем, самые вкусные из тех, что пробовала за свою короткую жизнь.
Митя грустно улыбнулся, наблюдая, как я жадно ем, смутив меня ещё больше.
-- Навязалась я на твою голову, да? -- жалобно спросила, принимая от него очередную булку.
-- Ешь и не говори глупости, малышка, -- ласково, совсем как папа, сказал он, отряхивая крошки с моей щеки. От этих слов сердце на мгновение остановилось, чтобы взорваться, отдаваясь грохотом в ушах:
-- Папа, папа, папа…
Дыхание перехватило, и я чуть не подавилась, испугавшись своего ледяного тона:
-- Никогда, слышишь, никогда меня так не называй! Только папа мог, больше никто…
Митя заглянул в мои глаза и отвёл взгляд:
-- Понял, не буду…
Я сразу же пожалела о том, что говорила с ним так резко. Есть расхотелось, и надкушенная булочка вернулась обратно в пакет. Друг молча убрал продукты в висевший за спиной рюкзак:
-- Садись, поедем.
-- Куда?
-- Ко мне, надо же где-то переночевать. Отдохнём, а потом решим, что делать дальше.
-- К тебе? А где это?
-- Скоро увидишь, -- ответил Митя, нахмурившись.
Мы двинулись дальше. Ужасно хотелось в туалет, но я стеснялась ему об этом сказать. Однако Митя, похоже, читал мои мысли -- отвёз на заправку, кивнув в сторону маленького кирпичного сооружения. Я не заставила себя упрашивать… Он заправил байк, и наше бегство в никуда продолжилось...
Погрузившись в своё горе, я больше не смотрела по сторонам. Уже совсем стемнело, когда мы въехали в небольшой подмосковный городок, так похожий на все остальные -- с современными высотными зданиями в центре и маленькими деревянными развалюхами на окраине. Мотоцикл остановился у одной из них.
Одноэтажный, неказистый на вид, давно требовавший ремонта дом, в одном из окошек которого горел неяркий свет. Я так устала и намучилась, что мне было всё равно -- лишь бы крыша над головой. В последнее время мы с папой жили в трёхкомнатной квартире почти в центре города, а к хорошему быстро привыкаешь. Я и забыла, что можно жить так -- в доме с крашеными полами и полосатыми вязаными ковриками на полу, с удобствами во дворе.
Мы завели мотоцикл за калитку, поднялись на невысокое крыльцо, и Митя позвонил в дверь. Послышался скрип защёлки и негромкое шарканье ног.
-- Кто там ещё? -- прокаркал хриплый женский голос.
-- Это я, Митя. Открывай, баба Катя, -- громко сказал друг и, обратившись ко мне, добавил:
-- Бабуля немного глуховата, ты её не бойся, в целом, она неплохая.
-- Я и не боюсь, -- ответила, изо всех сил пытаясь спрятать свой страх.
Заскрипели замки, и дверь открылась. На пороге стояла седая старушка в тёплом халате и мягких войлочных сапожках. Она исподлобья недобро посмотрела на Митю, а потом на меня:
-- А это ещё кто? Не было уговора всяких… в дом приводить…
-- Брось, баб Кать, это моя подруга, Ася, хорошая девушка, пусти в дом -- мы замёрзли и устали.
-- Тоже мне, подруга, знаю я таких! -- проворчала старушка, но посторонилась, пропуская нас внутрь.
Я крепко вцепилась в Митину руку, и он ободряюще пожал её в ответ. Сняв куртки и сапоги в маленькой терраске, вошли на кухню.
-- Ну, чего встали? Мойте руки и садитесь за стол, разносолов не обещаю, но чаю налью, -- проворчала сердитая бабуля. Она без особого гостеприимства поставила звякнувшие чашки и чайник на цветастую скатерть. На меня косилась с подозрением, и под её пронзительным взглядом я сжалась, не смея поднять глаз.
-- Баб Кать, перестань запугивать Асю, ей и так пришлось несладко, а тут ещё ты волком смотришь.
Бабуля хмыкнула и, недолго погремев посудой, не вытерпела, присаживаясь с нами за стол:
-- А что с ней приключилось-то, Мить? -- она обращалась только к нему, словно меня не было рядом.
И тут началось -- я чуть не подавилась чаем, челюсть падала всё ниже и ниже, пока слушала, как вдохновенно и с чувством друг-фантазёр сочинял «мою историю». Вот в ком пропадал талант, о котором и не подозревала. Да -- «враль» он оказался отличный, такое придумал, что баба Катя в конце пустила слезу и стала называть меня «деточкой». К пустому чаю на столе вдруг прибавились бутерброды, печенье и даже конфеты. И всё для "бедняжки"…
Оказывается, у меня была нелёгкая судьба: росла без матери, отец, изверг, издевался и бил, а вскоре женился на настоящей ведьме, приведя в дом мачеху. Дальше Митя, похоже, пересказывал какой-то сериал, в котором сам выступал в качестве несчастного влюблённого, в конце концов похитившего бедную девочку на своём мотоцикле.
Прямо заслушалась. В другое время не обошлось бы без ехидных комментариев с моей стороны, но сейчас я благоразумно помалкивала. Выпив не меньше литра чая и согревшись, «сирота» начала клевать носом, рискуя заснуть прямо за столом. Заметив это, Митя пожелал расчувствовавшейся бабуле спокойной ночи и повел «похищенную подругу» в маленькую комнату, отделённую от большой тонкой перегородкой с самодельной дверью.
В комнате Мити, которую он уже давно снимал у бабы Кати, из мебели были только кровать, старая тумбочка и несколько вешалок с одеждой на прибитом к стене кронштейне. Картину довершали небольшое окошко, закрытое пёстрой занавеской, и лампочка без абажура на крашеном потолке.
Я осмотрелась вокруг слипающимися глазами:
-- А где мне спать?
Митя с усмешкой указал на кровать:
-- Выбирай…
-- Что? Тут же одна… мы должны… да ни за что на свете…
-- Ложись к стенке, -- со вздохом сказал Митя, -- но сначала давай провожу тебя во двор к «удобствам»…
Мы прогулялись, вернувшись в комнату, и я сердито проворчала:
-- Отвернись…
Он покорно вышел, и, скинув старые, одолженные бабулей тапки, я прямо в одежде нырнула под толстое лоскутное одеяло, повернувшись лицом к стене. Митя выключил свет и лёг, осторожно пристроившись рядом и сохраняя между нами дистанцию. Вместо «спокойной ночи», буркнула:
-- Попробуешь тронуть -- тебе не жить…
-- Даже и в мыслях не было, спи уже…
Этот ответ меня устроил, и я почти мгновенно уснула.
Я спала так крепко, что снов не видела. Страшно представить, какие после пережитого вчера кошмара это могли быть сновидения, а так, удивительно, но даже выспалась. Было тепло и мягко; утопая в перине, я приоткрыла глаза, уставившись на выцветший бледно-голубой узор наволочки.
-- Странно, откуда у нас такое постельное бельё, может, папа с дачи привёз, но зачем? -- мысли текли лениво, думать совсем не хотелось. Я перевернулась на спину, разглядывая клочья паутины в углах и разводы краски на потолке:
-- А это что ещё за трещины, и куда пропала моя любимая итальянская люстра? -- сердце тревожно забарабанило, -- мамочка, где я?
Повернув голову набок, поняла, что то, на чём лежала моя голова -- никакая не наволочка. Это был Митин свитер, тот самый, который мне как-то пришлось стирать в своей машинке. Выходит, этой ночью я спала у парня на груди, вот чёрт… Он заворочался во сне, уткнувшись лицом в мою макушку, а потом обнял -- и я замерла, боясь пошевелиться. Но «продолжения», к счастью, не последовало: паршивец крепко спал, даже не пошевелившись, когда, осторожно сняв его руку со своего плеча, я пулей выскочила из кровати.
Вот тогда и вспомнила, как и почему оказалась здесь. Меня трясло словно в ознобе и хотелось плакать, но почему-то не получалось. Отыскав тапочки, прошмыгнула на кухню, где одуряюще вкусно пахло блинами -- баба Катя крутилась у плиты. Голодный живот заурчал, требуя немедленно «подкрепиться», но, увы, я была не дома, и блины тоже были не мои. С трудом нашла в себе силы вежливо поздороваться с бабулей, услышав в ответ:
-- Доброе утро, деточка! Хорошо спала? Видно, вчера так намаялась, что быстро уснула, бедняжка… Иди, иди, всё во дворе, ты знаешь где, а потом приходи, дам полотенце -- в баню пойдёшь, для вас с Митей с утра истопила…
-- Большое спасибо, -- смущенно пробормотала, тронутая её добротой; накинув куртку, влезла в сапоги и выбежала во двор.
Солнце стояло уже высоко и светило в полную силу. Оно пригрело мои щёки, и губы невольно тронула улыбка -- весна! Как же раньше я любила это чудесное время года, а теперь, наверное, буду проклинать. Ведь папы не стало именно весной. Глаза зажмурились от яркого слепящего света, но воздух был настолько чист и свеж, что, прежде чем вернуться в дом, захотелось хоть немного побыть на улице. Вокруг искрился ещё не потемневший снег -- не то, что в Москве, где он уже давно сошёл.
За домом раздалось подозрительное фырканье, и это меня насторожило. Я потихоньку заглянула за угол, и рот довольно растянулся до ушей в ехидной ухмылке -- там около сугроба стоял голый по пояс Митя, энергично растираясь снегом.
-- Надо же, успел встать. И как ему только не холодно? Закалённый, да? Подумаешь… -- я слепила снежок и со всей дури запустила его в друга. И судя потому, как он вскрикнул и что пообещал сделать с метким стрелком, -- не промахнулась. Быстро взбежав на крыльцо, была остановлена ответным снежком, попавшим прямо между лопаток. Ну, больно же…
-- Девушку бьёшь, герой? -- «обиделась» я.
-- Не я первый это начал, -- усмехаясь, ответил Митя, натягивая на ходу всё тот же полинявший свитер. Мне стало грустно -- вспомнилось, что второпях ничего с собой не взяла, даже переодеться не во что. Вот ведь бестолковая…
Митя быстро поднялся на крыльцо, взяв мои руки в свои ладони, и осторожно их растёр.
-- Твои пальчики замерзли, -- сказал он, словно оправдываясь, -- пойдём в дом, пока совсем не превратилась в Снегурочку.
-- А что ты имеешь против снегурочек?
-- Они мне не нравятся, очень уж холодные…
Мы вошли в терраску, и я поймала себя на ужасной мысли, что чуть не спросила его:
-- А я тебе нравлюсь? -- тут же мысленно надавав себе пощёчин:
-- Вот ведь ненормальная, папа… умер, как можно думать о таких глупостях, дура, дура…
В тёплой терраске нас поджидала баба Катя:
-- Что-то вы долго… Ася, на-ка, возьми пакет и иди в баню мыться, а потом будем есть блины.
-- А что там? -- удивилась я.
Она смущённо улыбнулась:
-- У тебя ж и вещей-то нет, ещё вчера заметила -- видно, некогда было собираться. Так я с утра сходила к подруге Валентине -- у неё дочка за границу укатила, учиться. Вещи почти все оставила, даже совсем новые. Валентина тебе их тут положила, ты уж не обессудь -- там и бельё есть…
У меня перехватило горло, не было сил говорить, слёзы, всё утро не желавшие проливаться -- вдруг хлынули потоком. Как же я была благодарна бабе Кате и этой незнакомой Валентине за доброту и внимание, поэтому крепко обняла её, поцеловав в морщинистую щёку, и, схватив пакет с вещами, побежала в баню. Я догадывалась, что старушка в тот момент вытирала слёзы уголком фартука, как когда-то делала моя бабушка…
Баня очищает не только тело, но и душу, в тот день я сама убедилась в этом -- вымывшись, почувствовала себя намного легче. Одежда и правда была совсем новой, оказавшись мне почти в самый раз. После бани все вместе пили вкусный чай, ели блины со сметаной и сгущёнкой. Баба Катя рассказывала о своей семье и улыбалась так светло, что все её морщинки разглаживались, и она казалась совсем не старой, а просто немного уставшей женщиной. Так в моей тёмной жизненной полосе блеснул первый лучик света…
-- И куда же вы теперь, детки? -- участливо спросила баба Катя.
-- Куда-нибудь подальше отсюда, туда, где нас не найдут, -- ответил Митя, но в его голосе не было большой уверенности, что нам это удастся.
-- А жить-то на что будете?
-- Найдём работу, мы молодые, справимся.
-- Да это, конечно. Но, может, останетесь -- живите, сколько хотите, а Асеньке работу подберём, у меня в городе много знакомых, пристроим. Худенькая она, да и не привыкла, видно, к тяжёлому труду. Ты только, Ася, на старуху не обижайся, трудно тебе будет, -- глядя на меня с жалостью, говорила бабуля.
Я понимала, что она права: папа баловал «дочурку», приучив жить на всём готовом, не зная забот, а теперь и учёбу придётся бросить, и работу искать. А куда меня возьмут, разве что официанткой в придорожное кафе? От таких мыслей стало совсем тоскливо. Нет, не о такой жизни я мечтала… Только сейчас начала понимать, насколько круто менялась моя судьба, раньше просто не было времени об этом подумать.
Вдруг Митя поднял руку, призывая нас к тишине, и прислушался. Его лицо стало серьёзным и напряжённым. Он встал из-за стола, обращаясь ко мне:
-- Ася, быстро собери вещи, оденься и будь готова.
-- К-к чему?
-- Убегать, -- просто бросил на ходу Митя, с тревогой глядя в окно. Одев куртку, он выскользнул за дверь, не проронив больше ни слова.
Мы с бабой Катей переглянулись и молча разошлись в разные стороны: я -- в Митину комнату, собираться, а баба Катя -- на кухню. Помимо рюкзака, забрала рубашки друга и вернулась. Гостеприимная хозяйка отдала мне свёрток с припасами, протянув небольшой нож в чехле:
-- Возьми, деточка, это моего покойного мужа. Он острый, будь с ним осторожнее, вдруг в дороге пригодится, -- и отвела взгляд, тихо добавив, -- этим ножом можно не только хлеб нарезать.
Я вздрогнула при мысли, что теперь придётся защищать свою жизнь и, кивнув, убрала подарок в рюкзак. Баба Катя как-то странно на меня посмотрела, что-то молча сунув в карман куртки.
Рассмотреть, что это было, я не успела, поскольку в комнату вошёл побледневший Митя -- ни слова не говоря, быстро забежал в свой закуток, обнял на прощание бабулю, уже готовую расплакаться, и, взяв меня за руку, сказал:
Со свадебной толпой мы благополучно выбрались из дома, дойдя до стоянки, где Митя помог мне сесть на показавшийся просто огромным мотоцикл. Я дрожала от страха, боясь с него упасть, крепко вцепившись руками в куртку друга и прижимаясь щекой к его спине. И только когда отъехали от дома, а встречный ветер, сорвав капюшон с головы, немного остудил разгорячённые волнением щёки - меня отпустило. Я, наконец, смогла зарыдать, что-то подсказывало -- вернусь сюда не скоро, если, конечно, вернусь…
Митя уверенно вёл свой огромный байк: быстро, но очень аккуратно, избегая широких проспектов и прокладывая маршрут по маленьким улочкам хорошо знакомого ему города. Мир сквозь слёзы расплывался, как в дрожащем мираже, причудливо меняя очертания привычных предметов и превращаясь в мелькающие яркие пятна людей и машин, бьющие по нервам звуки большого города и хлёсткий ветер на горящих щеках. Это повторялось снова и снова…
Я не помнила, сколько мы уже были в пути, когда байк вдруг остановился у небольшого магазинчика. Несмотря на бурные протесты и мольбы, Митя оставил меня одну, убежав внутрь. Время странным образом замедлилось, и все без исключения проходившие мимо люди казались мне подозрительными. Я натянула капюшон куртки, пряча лицо, и еле слышно считала до ста, бросая нетерпеливые взгляды на дверь магазина.
Наконец, он появился с большим пакетом в руках. Вместо того, чтобы наброситься на друга с упрёками за то, что бросил здесь одну, я вспомнила, насколько голодна -- с утра ничего не ела, а сейчас уже начинало темнеть. И когда Митя достал большой пластиковый стакан с кофе -- простила ему всё. Ещё мне достались две булочки с вареньем, самые вкусные из тех, что пробовала за свою короткую жизнь.
Митя грустно улыбнулся, наблюдая, как я жадно ем, смутив меня ещё больше.
-- Навязалась я на твою голову, да? -- жалобно спросила, принимая от него очередную булку.
-- Ешь и не говори глупости, малышка, -- ласково, совсем как папа, сказал он, отряхивая крошки с моей щеки. От этих слов сердце на мгновение остановилось, чтобы взорваться, отдаваясь грохотом в ушах:
-- Папа, папа, папа…
Дыхание перехватило, и я чуть не подавилась, испугавшись своего ледяного тона:
-- Никогда, слышишь, никогда меня так не называй! Только папа мог, больше никто…
Митя заглянул в мои глаза и отвёл взгляд:
-- Понял, не буду…
Я сразу же пожалела о том, что говорила с ним так резко. Есть расхотелось, и надкушенная булочка вернулась обратно в пакет. Друг молча убрал продукты в висевший за спиной рюкзак:
-- Садись, поедем.
-- Куда?
-- Ко мне, надо же где-то переночевать. Отдохнём, а потом решим, что делать дальше.
-- К тебе? А где это?
-- Скоро увидишь, -- ответил Митя, нахмурившись.
Мы двинулись дальше. Ужасно хотелось в туалет, но я стеснялась ему об этом сказать. Однако Митя, похоже, читал мои мысли -- отвёз на заправку, кивнув в сторону маленького кирпичного сооружения. Я не заставила себя упрашивать… Он заправил байк, и наше бегство в никуда продолжилось...
Погрузившись в своё горе, я больше не смотрела по сторонам. Уже совсем стемнело, когда мы въехали в небольшой подмосковный городок, так похожий на все остальные -- с современными высотными зданиями в центре и маленькими деревянными развалюхами на окраине. Мотоцикл остановился у одной из них.
Одноэтажный, неказистый на вид, давно требовавший ремонта дом, в одном из окошек которого горел неяркий свет. Я так устала и намучилась, что мне было всё равно -- лишь бы крыша над головой. В последнее время мы с папой жили в трёхкомнатной квартире почти в центре города, а к хорошему быстро привыкаешь. Я и забыла, что можно жить так -- в доме с крашеными полами и полосатыми вязаными ковриками на полу, с удобствами во дворе.
Мы завели мотоцикл за калитку, поднялись на невысокое крыльцо, и Митя позвонил в дверь. Послышался скрип защёлки и негромкое шарканье ног.
-- Кто там ещё? -- прокаркал хриплый женский голос.
-- Это я, Митя. Открывай, баба Катя, -- громко сказал друг и, обратившись ко мне, добавил:
-- Бабуля немного глуховата, ты её не бойся, в целом, она неплохая.
-- Я и не боюсь, -- ответила, изо всех сил пытаясь спрятать свой страх.
Заскрипели замки, и дверь открылась. На пороге стояла седая старушка в тёплом халате и мягких войлочных сапожках. Она исподлобья недобро посмотрела на Митю, а потом на меня:
-- А это ещё кто? Не было уговора всяких… в дом приводить…
-- Брось, баб Кать, это моя подруга, Ася, хорошая девушка, пусти в дом -- мы замёрзли и устали.
-- Тоже мне, подруга, знаю я таких! -- проворчала старушка, но посторонилась, пропуская нас внутрь.
Я крепко вцепилась в Митину руку, и он ободряюще пожал её в ответ. Сняв куртки и сапоги в маленькой терраске, вошли на кухню.
-- Ну, чего встали? Мойте руки и садитесь за стол, разносолов не обещаю, но чаю налью, -- проворчала сердитая бабуля. Она без особого гостеприимства поставила звякнувшие чашки и чайник на цветастую скатерть. На меня косилась с подозрением, и под её пронзительным взглядом я сжалась, не смея поднять глаз.
-- Баб Кать, перестань запугивать Асю, ей и так пришлось несладко, а тут ещё ты волком смотришь.
Бабуля хмыкнула и, недолго погремев посудой, не вытерпела, присаживаясь с нами за стол:
-- А что с ней приключилось-то, Мить? -- она обращалась только к нему, словно меня не было рядом.
И тут началось -- я чуть не подавилась чаем, челюсть падала всё ниже и ниже, пока слушала, как вдохновенно и с чувством друг-фантазёр сочинял «мою историю». Вот в ком пропадал талант, о котором и не подозревала. Да -- «враль» он оказался отличный, такое придумал, что баба Катя в конце пустила слезу и стала называть меня «деточкой». К пустому чаю на столе вдруг прибавились бутерброды, печенье и даже конфеты. И всё для "бедняжки"…
Оказывается, у меня была нелёгкая судьба: росла без матери, отец, изверг, издевался и бил, а вскоре женился на настоящей ведьме, приведя в дом мачеху. Дальше Митя, похоже, пересказывал какой-то сериал, в котором сам выступал в качестве несчастного влюблённого, в конце концов похитившего бедную девочку на своём мотоцикле.
Прямо заслушалась. В другое время не обошлось бы без ехидных комментариев с моей стороны, но сейчас я благоразумно помалкивала. Выпив не меньше литра чая и согревшись, «сирота» начала клевать носом, рискуя заснуть прямо за столом. Заметив это, Митя пожелал расчувствовавшейся бабуле спокойной ночи и повел «похищенную подругу» в маленькую комнату, отделённую от большой тонкой перегородкой с самодельной дверью.
В комнате Мити, которую он уже давно снимал у бабы Кати, из мебели были только кровать, старая тумбочка и несколько вешалок с одеждой на прибитом к стене кронштейне. Картину довершали небольшое окошко, закрытое пёстрой занавеской, и лампочка без абажура на крашеном потолке.
Я осмотрелась вокруг слипающимися глазами:
-- А где мне спать?
Митя с усмешкой указал на кровать:
-- Выбирай…
-- Что? Тут же одна… мы должны… да ни за что на свете…
-- Ложись к стенке, -- со вздохом сказал Митя, -- но сначала давай провожу тебя во двор к «удобствам»…
Мы прогулялись, вернувшись в комнату, и я сердито проворчала:
-- Отвернись…
Он покорно вышел, и, скинув старые, одолженные бабулей тапки, я прямо в одежде нырнула под толстое лоскутное одеяло, повернувшись лицом к стене. Митя выключил свет и лёг, осторожно пристроившись рядом и сохраняя между нами дистанцию. Вместо «спокойной ночи», буркнула:
-- Попробуешь тронуть -- тебе не жить…
-- Даже и в мыслях не было, спи уже…
Этот ответ меня устроил, и я почти мгновенно уснула.
Прода от 20.04.2022, 06:41
Глава 8
Я спала так крепко, что снов не видела. Страшно представить, какие после пережитого вчера кошмара это могли быть сновидения, а так, удивительно, но даже выспалась. Было тепло и мягко; утопая в перине, я приоткрыла глаза, уставившись на выцветший бледно-голубой узор наволочки.
-- Странно, откуда у нас такое постельное бельё, может, папа с дачи привёз, но зачем? -- мысли текли лениво, думать совсем не хотелось. Я перевернулась на спину, разглядывая клочья паутины в углах и разводы краски на потолке:
-- А это что ещё за трещины, и куда пропала моя любимая итальянская люстра? -- сердце тревожно забарабанило, -- мамочка, где я?
Повернув голову набок, поняла, что то, на чём лежала моя голова -- никакая не наволочка. Это был Митин свитер, тот самый, который мне как-то пришлось стирать в своей машинке. Выходит, этой ночью я спала у парня на груди, вот чёрт… Он заворочался во сне, уткнувшись лицом в мою макушку, а потом обнял -- и я замерла, боясь пошевелиться. Но «продолжения», к счастью, не последовало: паршивец крепко спал, даже не пошевелившись, когда, осторожно сняв его руку со своего плеча, я пулей выскочила из кровати.
Вот тогда и вспомнила, как и почему оказалась здесь. Меня трясло словно в ознобе и хотелось плакать, но почему-то не получалось. Отыскав тапочки, прошмыгнула на кухню, где одуряюще вкусно пахло блинами -- баба Катя крутилась у плиты. Голодный живот заурчал, требуя немедленно «подкрепиться», но, увы, я была не дома, и блины тоже были не мои. С трудом нашла в себе силы вежливо поздороваться с бабулей, услышав в ответ:
-- Доброе утро, деточка! Хорошо спала? Видно, вчера так намаялась, что быстро уснула, бедняжка… Иди, иди, всё во дворе, ты знаешь где, а потом приходи, дам полотенце -- в баню пойдёшь, для вас с Митей с утра истопила…
-- Большое спасибо, -- смущенно пробормотала, тронутая её добротой; накинув куртку, влезла в сапоги и выбежала во двор.
Солнце стояло уже высоко и светило в полную силу. Оно пригрело мои щёки, и губы невольно тронула улыбка -- весна! Как же раньше я любила это чудесное время года, а теперь, наверное, буду проклинать. Ведь папы не стало именно весной. Глаза зажмурились от яркого слепящего света, но воздух был настолько чист и свеж, что, прежде чем вернуться в дом, захотелось хоть немного побыть на улице. Вокруг искрился ещё не потемневший снег -- не то, что в Москве, где он уже давно сошёл.
За домом раздалось подозрительное фырканье, и это меня насторожило. Я потихоньку заглянула за угол, и рот довольно растянулся до ушей в ехидной ухмылке -- там около сугроба стоял голый по пояс Митя, энергично растираясь снегом.
-- Надо же, успел встать. И как ему только не холодно? Закалённый, да? Подумаешь… -- я слепила снежок и со всей дури запустила его в друга. И судя потому, как он вскрикнул и что пообещал сделать с метким стрелком, -- не промахнулась. Быстро взбежав на крыльцо, была остановлена ответным снежком, попавшим прямо между лопаток. Ну, больно же…
-- Девушку бьёшь, герой? -- «обиделась» я.
-- Не я первый это начал, -- усмехаясь, ответил Митя, натягивая на ходу всё тот же полинявший свитер. Мне стало грустно -- вспомнилось, что второпях ничего с собой не взяла, даже переодеться не во что. Вот ведь бестолковая…
Митя быстро поднялся на крыльцо, взяв мои руки в свои ладони, и осторожно их растёр.
-- Твои пальчики замерзли, -- сказал он, словно оправдываясь, -- пойдём в дом, пока совсем не превратилась в Снегурочку.
-- А что ты имеешь против снегурочек?
-- Они мне не нравятся, очень уж холодные…
Мы вошли в терраску, и я поймала себя на ужасной мысли, что чуть не спросила его:
-- А я тебе нравлюсь? -- тут же мысленно надавав себе пощёчин:
-- Вот ведь ненормальная, папа… умер, как можно думать о таких глупостях, дура, дура…
В тёплой терраске нас поджидала баба Катя:
-- Что-то вы долго… Ася, на-ка, возьми пакет и иди в баню мыться, а потом будем есть блины.
-- А что там? -- удивилась я.
Она смущённо улыбнулась:
-- У тебя ж и вещей-то нет, ещё вчера заметила -- видно, некогда было собираться. Так я с утра сходила к подруге Валентине -- у неё дочка за границу укатила, учиться. Вещи почти все оставила, даже совсем новые. Валентина тебе их тут положила, ты уж не обессудь -- там и бельё есть…
У меня перехватило горло, не было сил говорить, слёзы, всё утро не желавшие проливаться -- вдруг хлынули потоком. Как же я была благодарна бабе Кате и этой незнакомой Валентине за доброту и внимание, поэтому крепко обняла её, поцеловав в морщинистую щёку, и, схватив пакет с вещами, побежала в баню. Я догадывалась, что старушка в тот момент вытирала слёзы уголком фартука, как когда-то делала моя бабушка…
Баня очищает не только тело, но и душу, в тот день я сама убедилась в этом -- вымывшись, почувствовала себя намного легче. Одежда и правда была совсем новой, оказавшись мне почти в самый раз. После бани все вместе пили вкусный чай, ели блины со сметаной и сгущёнкой. Баба Катя рассказывала о своей семье и улыбалась так светло, что все её морщинки разглаживались, и она казалась совсем не старой, а просто немного уставшей женщиной. Так в моей тёмной жизненной полосе блеснул первый лучик света…
-- И куда же вы теперь, детки? -- участливо спросила баба Катя.
-- Куда-нибудь подальше отсюда, туда, где нас не найдут, -- ответил Митя, но в его голосе не было большой уверенности, что нам это удастся.
-- А жить-то на что будете?
-- Найдём работу, мы молодые, справимся.
-- Да это, конечно. Но, может, останетесь -- живите, сколько хотите, а Асеньке работу подберём, у меня в городе много знакомых, пристроим. Худенькая она, да и не привыкла, видно, к тяжёлому труду. Ты только, Ася, на старуху не обижайся, трудно тебе будет, -- глядя на меня с жалостью, говорила бабуля.
Я понимала, что она права: папа баловал «дочурку», приучив жить на всём готовом, не зная забот, а теперь и учёбу придётся бросить, и работу искать. А куда меня возьмут, разве что официанткой в придорожное кафе? От таких мыслей стало совсем тоскливо. Нет, не о такой жизни я мечтала… Только сейчас начала понимать, насколько круто менялась моя судьба, раньше просто не было времени об этом подумать.
Вдруг Митя поднял руку, призывая нас к тишине, и прислушался. Его лицо стало серьёзным и напряжённым. Он встал из-за стола, обращаясь ко мне:
-- Ася, быстро собери вещи, оденься и будь готова.
-- К-к чему?
-- Убегать, -- просто бросил на ходу Митя, с тревогой глядя в окно. Одев куртку, он выскользнул за дверь, не проронив больше ни слова.
Мы с бабой Катей переглянулись и молча разошлись в разные стороны: я -- в Митину комнату, собираться, а баба Катя -- на кухню. Помимо рюкзака, забрала рубашки друга и вернулась. Гостеприимная хозяйка отдала мне свёрток с припасами, протянув небольшой нож в чехле:
-- Возьми, деточка, это моего покойного мужа. Он острый, будь с ним осторожнее, вдруг в дороге пригодится, -- и отвела взгляд, тихо добавив, -- этим ножом можно не только хлеб нарезать.
Я вздрогнула при мысли, что теперь придётся защищать свою жизнь и, кивнув, убрала подарок в рюкзак. Баба Катя как-то странно на меня посмотрела, что-то молча сунув в карман куртки.
Рассмотреть, что это было, я не успела, поскольку в комнату вошёл побледневший Митя -- ни слова не говоря, быстро забежал в свой закуток, обнял на прощание бабулю, уже готовую расплакаться, и, взяв меня за руку, сказал:
