Орландо на меня покосился и покачал головой, словно сетуя, как можно не знать такие вещи. Но я не обратила на него внимания, целиком сосредоточившись на своем мурласе.
— Индальо, — ответил Роланд и будто немного смутился от того, что ему выпало примерить на себя эту роль.
— Красиво.
Мы обменялись взглядами, и Роланд крепче сжал мою руку.
— Разве не все мурласы и мурласки становятся риэльо и индальо, когда решают быть вместе?
— По-настоящему очень редко.
Я кивнула. Снова проглянула эта прежняя особость. Раньше все влюбленные сплетались воедино, как мы сегодня, а потом это стало происходить реже и реже, пока совсем не истаяло.
Но со мной почему-то получилось, как ночь лисьей любви, как я про себя называла ночь Лунного пламени. Я вздохнула, гоня тревожные мысли прочь, и некоторое время шла молча. Карабкалась по камням, перелазила через небольшие скальные выступы, спотыкалась, когда под ногами начинала твориться откровенная чертовщина.
— Далеко еще? — спросила я устало еще через некоторое время.
— Почти пришли, — ответил мурлас, и я увидела в его зеленых глазах беспокойство.
Он боялся, что родное племя встретит меня не лучше, чем в Шрумхейвене, где всем заправляла скользкая Инартим. Но не только этого.
Я проследила его взгляд и увидела, что тропа обрывается в пустоту. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.
— Там спуск? Ступеньки? — спросила я нервно.
— Да, — недобро ответил Орландо. — Спуск в двадцать орлиных махов. Отвесный.
Я сглотнула. А Роланд произнес:
— Это и есть Казас-Инта — третий переход. Не бойся. Осталось немного.
Мы стояли в почти полной темноте, остатки видимого мира съедал туман, а впереди ждала пропасть. Я старалась не бояться, но получалось не очень.
— Ууёрр, иии-уёрр! — прокричал птицей Орландо, сложив руки трубочкой.
Прошло минут пять. Ничего не происходило, а я нервничала все сильнее.
Мы стояли в темноте и тишине, и даже ветер отсюда куда-то улетел, не желая разорвать саван тумана и показать, наконец, что ждет впереди.
Внезапно туман заколыхался, зашевелился, послышались хлопки, словно кто-то расправлял влажные простыни. Нехорошие предчувствия шевельнулись во мне, словно змея, когда Орландо зачем-то близко подошел к краю и глянул во мглу, словно что-то прикидывая.
— Еще не забыл, как это делается? — усмехнувшись, спросил голубоглазый лис у Роланда, а я покосилась на него, будто дикая кобылица, которую какой-то сумасшедший решил напугать уздечкой.
— Что в крови, забыть невозможно. Вот только Алиса… Никогда не прыгала.
Он посмотрел на меня напряженно и взял за руки.
— Что? — будто уронила я и захлопнула рот, чтобы не наговорить лишнего.
Вот об этом и кричала моя чуйка, этого и боялась. Сумасшедшие лисы, мне больше ничего на ум не шло. Если первый переход представлял собой путь вдоль ручья и полоску на отвесной стене шириной в ладонь, второй — подъем наверх на шаткой деревяшке, то третий — это что, перелет через пропасть? Я что-то не знаю об их анатомии, у них крылья отрастают, стоит от земли оторваться? Да еще ночью. Теперь разговор мурласов, что ночью здесь лучше не бывать, заиграл новыми красками.
Я посмотрела на Роланда такими дикими глазами, что он смутился и проронил:
— По-другому туда не добраться. Доверься мне. Держи за руки и не отпускай.
— Пора, — весело сообщил Орландо, немного отошел от края, разбежался, оттолкнулся и исчез, словно нырнул в черную пустоту.
— Если бы не туман и ночь, было бы не так страшно, — продолжал увещевать меня Роланд, а я бы с ним поспорила. — Ниже мощный восходящий поток, нужно только как следует оттолкнуться. А потом нас поймают.
— Ясно, — сказала я, хотя мне было ничего не ясно.
Роланд сделал попытку подойти к краю, как до него это сделал Орландо. Но здесь что-то пошло не так, и я не сдвинулась с места, будто скальная глыба.
Тогда индальо взял мои ладони в свои, поднес их губам и принялся целовать внутреннюю поверхность. Первое, что я подумала: так нечестно. Но это было только начало. Нежные поцелуи словно вступили в сражение со страхом, нервами и напряжением.
— Закрой глаза и слушай мой голос, — нежно прошептал Роланд, а я удивилась, что он так может. — Слушай меня, Алиса. Я открыт.
Я подумала, это похоже на ритуальную фразу, приглашающую к обмену информацией. К этому времени губы Роланда изгнали из меня панические мысли, и я смогла спокойно прислушаться к нему. Меня окружил шум листьев и ветра. Здесь было свободно, просторно, высоко и невероятно красиво. Я поняла, что вижу воспоминания. Много лисьих мальчишек, для которых прыжки со скалы были сродни нашему катанию на санках с горки. Там они растопыривали руки и ноги и врезались в плотный поток воздуха, следуя с которым получалось достичь деревьев внизу почти безопасно.
Взрослые мурласы так не могли, поэтому их встречали наездники на орлах.
И один такой пролетел совсем недалеко от нас. Я открыла глаза и посмотрела на Роланда так, словно находилась еще где-то там.
— Готова? — спросил он, все еще держа мои ладони и массируя их внутреннюю часть пальцами.
Старая Алиса хотела спросить, нет ли другого пути и вообще действительно ли нам так нужно в Хайвейл? Но новая я — мурласка и риэльо — кивнула, хоть и неуверенно.
Он только этого и ждал, потому что мы задерживали орлиного всадника, и тот начинал сердиться. Его вызвали к посадочной скале, но никак не отваживались прыгнуть. Это было странно для лисьего народа и попахивало неуважением.
Я как во сне последовала за Роландом. Мы немного отбежали, потом понеслись вперед, оттолкнулись и прыгнули в темноту. В полете Роланд схватил меня за вторую руку, и мы закружились в восходящем потоке. Он словно обхватил нас, но не поймал, а стал пропускать сквозь себя, хоть и замедлив падение. Мы были слишком тяжелые и падали, а внутри меня все ближе к поверхности прорывалась старая я, и она была готова заорать во всю мочь от осознания, что я такая тупица, прыгнула со скалы, доверившись мурласу, чтобы разбиться в лепешку во цвете лет. И в этот момент меня ухватила здоровенная когтистая лапа, выжав из груди остатки воздуха и истерический смешок. Рядом в таком же виде повис Роланд, но он не отпустил мой руки и держал до самого Хайвейла.
Я не удержалась и попыталась рассмотреть крылатое существо, что натужно махало крыльями из-за двойной ноши. Это оказалось бесполезно: моя шея под таким углом не изгибалась. Но зверь этот, а точнее, птиц, выглядел мощно.
Весь покрытый коричневатыми перьями, он имел ноги толщиной с молодую березу. На конце каждой такой лапы красовались когти размером с ложку. Крылья гиганта достигали пяти или шести метров в размахе, а при движении они издавали те самые звуки мокрых простыней на ветру. Да что там, они этот ветер создавали.
Мы летели в сплошном темном тумане, и оставалось только надеяться, что наш наездник достаточно опытен и не врежется в какую-нибудь скалу.
Орел маневрировал, наклонялся набок, выравнивался, иногда клекотал. Порой мне казалось, он набирает высоту. Наверное, здесь было красиво в ясную погоду даже ночью.
Полет не продлился долго. Я только начала привыкать, как туман стал рассеиваться, и мы увидели впереди и внизу небольшую толпу народа с необычными подобиями факелов в руках. Они представляли собой толстые палки, на верхнем конце которых крепилось что-то похожее на светящиеся полосы. Потом оказалось, что это длинные, гибкие и узкие перья с флуоресцентным сиянием голубого цвета.
Мурласы ждали нас на зеленом пригорке, что спереди обрывался в пропасть, а сзади — терялся в темноте. Но вдали и внизу с другой стороны я видела еще голубоватый свет. Мы добрались до Хайвейла, который расположился на вершине утеса. Окруженный скалами, он был надежно защищен от чужих взглядов.
Орел начал снижаться, двигаясь кругами, и со второго захода весьма аккуратно поставил нас с Роландом на землю. Видимо, сказывался большой опыт. Сам птиц не остался, а улетел с наездником, и я даже не смогла рассмотреть, в какую сторону, потому что в этот момент все мое внимание заняли лисы, которые стали к нам подходить.
Больше всех выделялась одна пожилая мурласка с полуседыми толстыми косами и в широкополой шляпе. Она вышла вперед и какое-то мгновение пристально смотрела на нас с Роландом.
А потом громко и радостно воскликнула:
— Роли! Дорогая!
Первое было обращено к моему индальо, а второе… ко мне.
Я так опешила, что не заметила, как Роланд приобнял меня за талию и встал рядом, будто защищая. Лиса между тем протянула к нам руки и подошла, приговаривая:
— Какая новость! Ты вернулся! И не один, мой дорогой мальчик. Как ты изменился, как я рада, что ты нашел ту самую.
Я невольно улыбалась от теплоты в ее голосе. Теперь стало ясно, она каким-то образом увидела наши сплетенные спирали. И, конечно, это была бабушка Роланда.
— Познакомься, бабушка Розалия. Это Алиса, моя риэльо.
Вместо тысячи слов эта прекрасная женщина меня обняла. Прикрыла глаза и, кажется, немного послушала. Хотя это было личное, а мы только встретились, я не обиделась. А восприняла как акт заботы.
— Очень приятно, — произнесла я.
— Моя ты красавица. Ну пойдемте, что стоять у края. Вы с дороги, столько поднимались, да еще шли ночью. Сейчас отдыхать. А все разговоры завтра.
Впереди нас и по бокам пошли лисы со своими перьевыми факелами. Они показывали дорогу и перебрасывались с Роландом приветствиями и шутливыми вопросами. Здесь же шел и Орландо, который прилетел чуть раньше.
А я так устала, что у меня подкашивались ноги, и Роланду приходилось поддерживать меня, чтобы не упала. Но я ничего не могла поделать. Все эти погони, лазанье по горам, полет в лапах орла среди ночи и тумана. Я держалась только из необходимости быть готовой к очередным неприятностям. Ну, там, если бабушка Розалия окажется сродни пифии из Шрумхейвена. Той, что вылезла из полусгнившего грибодома и объявила меня Предательницей, заодно приговорив к смерти.
И когда Розалия этих ожиданий не оправдала, мой запал потух. Душа и тело просили отдыха, а все остальное перестало иметь значение.
Скоро мы подошли к городу в голубых огнях. Я смотрела во все глаза и никак не могла объять эту красоту, потому что зрелище ничуть не уступало грибному городу, где ночью все жило и мерцало разноцветными красками.
В Хайвейле царствовал один цвет: разных оттенков голубой. Большинство домов были каменные и стояли на земле весьма обычно, кроме одного момента. К каждому будто стебель шел от земли — дуга из окаменевшего темного материала и с круглым сечением. Сами дома были резные, похожие на полураспустившиеся бутоны цветов, опущенные книзу, или на длинные юбки танцовщиц, закружившихся в танце. Или на шатры. Двери, перила, окна, все было вырезано то ли из камня, то ли из дерева, очень на него похожего. Каждый дом был разукрашен символами и орнаментом краской голубого цвета от самого светлого, до густого и насыщенного с зеленоватым подтоном. Рисунки походили на ветер или облака, на небрежные мазки кистью или вихри лепестков, что осыпали стены, а еще на орлиные перья. Возможно, краску мурласы делали из тех же перьев, что светились в факелах, поэтому со всех сторон нас окружало голубоватое свечение.
Мельком вдалеке я увидела и другие дома. Они висели на ветвях высоких растений и напоминали то ли гигантские тыквы, то ли маковые коробочки. Те растения отдаленно походили на деревья, но мне показалось, что это старые, окаменевшие цветы высотой с трехэтажный дом. Их стебли были перекручены между собой и напоминали древесные корни, принявшие причудливые формы. Будто неведомый мастер скрутил из проволоки каркас, а затем обмотал его подручным материалом и привесил круглые комнаты-тыквы, вырезав в них перед этим оконца и двери. На них не было рисунков, но в щелях стволов выступала голубая субстанция, которая тоже светилась.
Все это я охватила взглядом мельком, а потом мы пришли к дому-шатру из тех, что стояли на земле. Розалия еще раз обняла меня и Роланда, а я вовремя вспомнила про фейри, который провел в моем шарфе уже два дня.
— Постойте, — остановила я Розалию, когда та собралась уходить, и сняла шейный платок. — В него попали из пращи. Ему нужна помощь.
Я протянула Чоха пожилой мурласке, и та озадаченно приняла сверток. Потом развернула, охнула и отдала другой лисе, возможно, своей помощнице.
— Мы о нем позаботимся, — заверила меня Розалия с нотками огорчения в голосе и добавила более бодро, — а теперь отдыхайте!
Другие мурласы стали прощаться и уходить, растворяясь в голубоватой тьме и что-то удивленно обсуждая. Орландо напоследок усмехнулся и произнес, будто со знанием дела:
— Ну, вы поосторожнее там. А то всякое бывает.
Я так устала, что просто ввалилась внутрь нашего пристанища. И только здесь, оказавшись в полукруглой комнате, которая одновременно служила прихожей и гостиной с элементами кухни, я приникла к стулу со столом и спросила у Роланда:
— Что он имел в виду?
Внутри оказалось мило. Дом-бутон был двухэтажный, со вторым светом. Нижний этаж пополам делила стена, от нее же наверх спиралью шла лестница к спальне. А в стене на первом этаже имелись две двери, возможно, там находилась ванная и еще комната. Все было выполнено в древесных, теплых оттенках и подсвечивалось желтым светом от светлячков в банках, расставленных и здесь, и там. На полу лежал толстый меховой ковер, на небольшом диванчике у стены — клетчатый плед с бахромой.
— Не обращай внимания. Просто мой друг — придурок.
Я прыснула, готовая уснуть, сидя за столом. Но Роланд не дал мне этого сделать, а просто поднял на руки и понес к одной из дверей на первом этаже. Там действительно оказалась ванна с причудливым деревянным корытом, раковиной, зеркалом и туалетом. Все деревянное, обработанное смолой, чтобы не впитывать запахи. Вокруг полно сухоцветов лаванды в простых глиняных горшках. Я немного ожила и смогла помыться и смыть большую часть дорожной грязи под тонкой струйкой воды. Роланд все это время ждал снаружи.
А потом меня, как маленькую отнесли наверх по скрипучей лестнице, уложили в кровать с благоухающими простынями и мягким матрасом. Я почти поверила, что в раю, и ради разнообразия это было неплохо. И почти сразу отрубилась, немного вынырнув из сна, лишь когда Роланд тоже пришел ложиться после ванны. Он обнял меня, прижался и зарылся носом в волосы. Что-то замурчал туда, словно большой кот, и заодно окутал теплом. В полусне я улыбнулась и тут же провалилась в крепкий, глубокий сон без сновидений.
Разбудил меня луч послеобеденного солнца. Он светил в резное решетчатое окошко, сделанное за каким-то лешим прямо в потолке. Наверное, чтобы разлеживаться в кровати ни у кого не вошло в привычку.
Я повернулась к Роланду и замерла. Солнечный луч светил не только мне в лицо, он подсвечивал и каждый волосок на голове мурласа, заряжая его золотистым свечением.
Лис спал на спине, его волосы разметались по подушке. Щетина за время нашего путешествия успела превратиться в небритость с короткими и уже ставшими мягкими волосками полупрозрачного, золотого в солнечном свете цвета.
«Какой красивый» — невольно подумала я, и длинные темные ресницы Роланда тут же дрогнули, будто он услышал.
Скорее всего, так и было. Это что же, теперь ни о чем и не подумаешь, чтобы об этом тотчас не стало известно твоему индальо?
— Индальо, — ответил Роланд и будто немного смутился от того, что ему выпало примерить на себя эту роль.
— Красиво.
Мы обменялись взглядами, и Роланд крепче сжал мою руку.
— Разве не все мурласы и мурласки становятся риэльо и индальо, когда решают быть вместе?
— По-настоящему очень редко.
Я кивнула. Снова проглянула эта прежняя особость. Раньше все влюбленные сплетались воедино, как мы сегодня, а потом это стало происходить реже и реже, пока совсем не истаяло.
Но со мной почему-то получилось, как ночь лисьей любви, как я про себя называла ночь Лунного пламени. Я вздохнула, гоня тревожные мысли прочь, и некоторое время шла молча. Карабкалась по камням, перелазила через небольшие скальные выступы, спотыкалась, когда под ногами начинала твориться откровенная чертовщина.
— Далеко еще? — спросила я устало еще через некоторое время.
— Почти пришли, — ответил мурлас, и я увидела в его зеленых глазах беспокойство.
Он боялся, что родное племя встретит меня не лучше, чем в Шрумхейвене, где всем заправляла скользкая Инартим. Но не только этого.
Я проследила его взгляд и увидела, что тропа обрывается в пустоту. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.
— Там спуск? Ступеньки? — спросила я нервно.
— Да, — недобро ответил Орландо. — Спуск в двадцать орлиных махов. Отвесный.
Я сглотнула. А Роланд произнес:
— Это и есть Казас-Инта — третий переход. Не бойся. Осталось немного.
Мы стояли в почти полной темноте, остатки видимого мира съедал туман, а впереди ждала пропасть. Я старалась не бояться, но получалось не очень.
— Ууёрр, иии-уёрр! — прокричал птицей Орландо, сложив руки трубочкой.
Прошло минут пять. Ничего не происходило, а я нервничала все сильнее.
Мы стояли в темноте и тишине, и даже ветер отсюда куда-то улетел, не желая разорвать саван тумана и показать, наконец, что ждет впереди.
Внезапно туман заколыхался, зашевелился, послышались хлопки, словно кто-то расправлял влажные простыни. Нехорошие предчувствия шевельнулись во мне, словно змея, когда Орландо зачем-то близко подошел к краю и глянул во мглу, словно что-то прикидывая.
— Еще не забыл, как это делается? — усмехнувшись, спросил голубоглазый лис у Роланда, а я покосилась на него, будто дикая кобылица, которую какой-то сумасшедший решил напугать уздечкой.
— Что в крови, забыть невозможно. Вот только Алиса… Никогда не прыгала.
Он посмотрел на меня напряженно и взял за руки.
— Что? — будто уронила я и захлопнула рот, чтобы не наговорить лишнего.
Вот об этом и кричала моя чуйка, этого и боялась. Сумасшедшие лисы, мне больше ничего на ум не шло. Если первый переход представлял собой путь вдоль ручья и полоску на отвесной стене шириной в ладонь, второй — подъем наверх на шаткой деревяшке, то третий — это что, перелет через пропасть? Я что-то не знаю об их анатомии, у них крылья отрастают, стоит от земли оторваться? Да еще ночью. Теперь разговор мурласов, что ночью здесь лучше не бывать, заиграл новыми красками.
Я посмотрела на Роланда такими дикими глазами, что он смутился и проронил:
— По-другому туда не добраться. Доверься мне. Держи за руки и не отпускай.
— Пора, — весело сообщил Орландо, немного отошел от края, разбежался, оттолкнулся и исчез, словно нырнул в черную пустоту.
— Если бы не туман и ночь, было бы не так страшно, — продолжал увещевать меня Роланд, а я бы с ним поспорила. — Ниже мощный восходящий поток, нужно только как следует оттолкнуться. А потом нас поймают.
— Ясно, — сказала я, хотя мне было ничего не ясно.
Роланд сделал попытку подойти к краю, как до него это сделал Орландо. Но здесь что-то пошло не так, и я не сдвинулась с места, будто скальная глыба.
Тогда индальо взял мои ладони в свои, поднес их губам и принялся целовать внутреннюю поверхность. Первое, что я подумала: так нечестно. Но это было только начало. Нежные поцелуи словно вступили в сражение со страхом, нервами и напряжением.
— Закрой глаза и слушай мой голос, — нежно прошептал Роланд, а я удивилась, что он так может. — Слушай меня, Алиса. Я открыт.
Я подумала, это похоже на ритуальную фразу, приглашающую к обмену информацией. К этому времени губы Роланда изгнали из меня панические мысли, и я смогла спокойно прислушаться к нему. Меня окружил шум листьев и ветра. Здесь было свободно, просторно, высоко и невероятно красиво. Я поняла, что вижу воспоминания. Много лисьих мальчишек, для которых прыжки со скалы были сродни нашему катанию на санках с горки. Там они растопыривали руки и ноги и врезались в плотный поток воздуха, следуя с которым получалось достичь деревьев внизу почти безопасно.
Взрослые мурласы так не могли, поэтому их встречали наездники на орлах.
И один такой пролетел совсем недалеко от нас. Я открыла глаза и посмотрела на Роланда так, словно находилась еще где-то там.
— Готова? — спросил он, все еще держа мои ладони и массируя их внутреннюю часть пальцами.
Старая Алиса хотела спросить, нет ли другого пути и вообще действительно ли нам так нужно в Хайвейл? Но новая я — мурласка и риэльо — кивнула, хоть и неуверенно.
Он только этого и ждал, потому что мы задерживали орлиного всадника, и тот начинал сердиться. Его вызвали к посадочной скале, но никак не отваживались прыгнуть. Это было странно для лисьего народа и попахивало неуважением.
Я как во сне последовала за Роландом. Мы немного отбежали, потом понеслись вперед, оттолкнулись и прыгнули в темноту. В полете Роланд схватил меня за вторую руку, и мы закружились в восходящем потоке. Он словно обхватил нас, но не поймал, а стал пропускать сквозь себя, хоть и замедлив падение. Мы были слишком тяжелые и падали, а внутри меня все ближе к поверхности прорывалась старая я, и она была готова заорать во всю мочь от осознания, что я такая тупица, прыгнула со скалы, доверившись мурласу, чтобы разбиться в лепешку во цвете лет. И в этот момент меня ухватила здоровенная когтистая лапа, выжав из груди остатки воздуха и истерический смешок. Рядом в таком же виде повис Роланд, но он не отпустил мой руки и держал до самого Хайвейла.
***
Я не удержалась и попыталась рассмотреть крылатое существо, что натужно махало крыльями из-за двойной ноши. Это оказалось бесполезно: моя шея под таким углом не изгибалась. Но зверь этот, а точнее, птиц, выглядел мощно.
Весь покрытый коричневатыми перьями, он имел ноги толщиной с молодую березу. На конце каждой такой лапы красовались когти размером с ложку. Крылья гиганта достигали пяти или шести метров в размахе, а при движении они издавали те самые звуки мокрых простыней на ветру. Да что там, они этот ветер создавали.
Мы летели в сплошном темном тумане, и оставалось только надеяться, что наш наездник достаточно опытен и не врежется в какую-нибудь скалу.
Орел маневрировал, наклонялся набок, выравнивался, иногда клекотал. Порой мне казалось, он набирает высоту. Наверное, здесь было красиво в ясную погоду даже ночью.
Полет не продлился долго. Я только начала привыкать, как туман стал рассеиваться, и мы увидели впереди и внизу небольшую толпу народа с необычными подобиями факелов в руках. Они представляли собой толстые палки, на верхнем конце которых крепилось что-то похожее на светящиеся полосы. Потом оказалось, что это длинные, гибкие и узкие перья с флуоресцентным сиянием голубого цвета.
Мурласы ждали нас на зеленом пригорке, что спереди обрывался в пропасть, а сзади — терялся в темноте. Но вдали и внизу с другой стороны я видела еще голубоватый свет. Мы добрались до Хайвейла, который расположился на вершине утеса. Окруженный скалами, он был надежно защищен от чужих взглядов.
Орел начал снижаться, двигаясь кругами, и со второго захода весьма аккуратно поставил нас с Роландом на землю. Видимо, сказывался большой опыт. Сам птиц не остался, а улетел с наездником, и я даже не смогла рассмотреть, в какую сторону, потому что в этот момент все мое внимание заняли лисы, которые стали к нам подходить.
Больше всех выделялась одна пожилая мурласка с полуседыми толстыми косами и в широкополой шляпе. Она вышла вперед и какое-то мгновение пристально смотрела на нас с Роландом.
А потом громко и радостно воскликнула:
— Роли! Дорогая!
Первое было обращено к моему индальо, а второе… ко мне.
Я так опешила, что не заметила, как Роланд приобнял меня за талию и встал рядом, будто защищая. Лиса между тем протянула к нам руки и подошла, приговаривая:
— Какая новость! Ты вернулся! И не один, мой дорогой мальчик. Как ты изменился, как я рада, что ты нашел ту самую.
Я невольно улыбалась от теплоты в ее голосе. Теперь стало ясно, она каким-то образом увидела наши сплетенные спирали. И, конечно, это была бабушка Роланда.
— Познакомься, бабушка Розалия. Это Алиса, моя риэльо.
Вместо тысячи слов эта прекрасная женщина меня обняла. Прикрыла глаза и, кажется, немного послушала. Хотя это было личное, а мы только встретились, я не обиделась. А восприняла как акт заботы.
— Очень приятно, — произнесла я.
— Моя ты красавица. Ну пойдемте, что стоять у края. Вы с дороги, столько поднимались, да еще шли ночью. Сейчас отдыхать. А все разговоры завтра.
Впереди нас и по бокам пошли лисы со своими перьевыми факелами. Они показывали дорогу и перебрасывались с Роландом приветствиями и шутливыми вопросами. Здесь же шел и Орландо, который прилетел чуть раньше.
А я так устала, что у меня подкашивались ноги, и Роланду приходилось поддерживать меня, чтобы не упала. Но я ничего не могла поделать. Все эти погони, лазанье по горам, полет в лапах орла среди ночи и тумана. Я держалась только из необходимости быть готовой к очередным неприятностям. Ну, там, если бабушка Розалия окажется сродни пифии из Шрумхейвена. Той, что вылезла из полусгнившего грибодома и объявила меня Предательницей, заодно приговорив к смерти.
И когда Розалия этих ожиданий не оправдала, мой запал потух. Душа и тело просили отдыха, а все остальное перестало иметь значение.
Скоро мы подошли к городу в голубых огнях. Я смотрела во все глаза и никак не могла объять эту красоту, потому что зрелище ничуть не уступало грибному городу, где ночью все жило и мерцало разноцветными красками.
В Хайвейле царствовал один цвет: разных оттенков голубой. Большинство домов были каменные и стояли на земле весьма обычно, кроме одного момента. К каждому будто стебель шел от земли — дуга из окаменевшего темного материала и с круглым сечением. Сами дома были резные, похожие на полураспустившиеся бутоны цветов, опущенные книзу, или на длинные юбки танцовщиц, закружившихся в танце. Или на шатры. Двери, перила, окна, все было вырезано то ли из камня, то ли из дерева, очень на него похожего. Каждый дом был разукрашен символами и орнаментом краской голубого цвета от самого светлого, до густого и насыщенного с зеленоватым подтоном. Рисунки походили на ветер или облака, на небрежные мазки кистью или вихри лепестков, что осыпали стены, а еще на орлиные перья. Возможно, краску мурласы делали из тех же перьев, что светились в факелах, поэтому со всех сторон нас окружало голубоватое свечение.
Мельком вдалеке я увидела и другие дома. Они висели на ветвях высоких растений и напоминали то ли гигантские тыквы, то ли маковые коробочки. Те растения отдаленно походили на деревья, но мне показалось, что это старые, окаменевшие цветы высотой с трехэтажный дом. Их стебли были перекручены между собой и напоминали древесные корни, принявшие причудливые формы. Будто неведомый мастер скрутил из проволоки каркас, а затем обмотал его подручным материалом и привесил круглые комнаты-тыквы, вырезав в них перед этим оконца и двери. На них не было рисунков, но в щелях стволов выступала голубая субстанция, которая тоже светилась.
Все это я охватила взглядом мельком, а потом мы пришли к дому-шатру из тех, что стояли на земле. Розалия еще раз обняла меня и Роланда, а я вовремя вспомнила про фейри, который провел в моем шарфе уже два дня.
— Постойте, — остановила я Розалию, когда та собралась уходить, и сняла шейный платок. — В него попали из пращи. Ему нужна помощь.
Я протянула Чоха пожилой мурласке, и та озадаченно приняла сверток. Потом развернула, охнула и отдала другой лисе, возможно, своей помощнице.
— Мы о нем позаботимся, — заверила меня Розалия с нотками огорчения в голосе и добавила более бодро, — а теперь отдыхайте!
Другие мурласы стали прощаться и уходить, растворяясь в голубоватой тьме и что-то удивленно обсуждая. Орландо напоследок усмехнулся и произнес, будто со знанием дела:
— Ну, вы поосторожнее там. А то всякое бывает.
Я так устала, что просто ввалилась внутрь нашего пристанища. И только здесь, оказавшись в полукруглой комнате, которая одновременно служила прихожей и гостиной с элементами кухни, я приникла к стулу со столом и спросила у Роланда:
— Что он имел в виду?
Внутри оказалось мило. Дом-бутон был двухэтажный, со вторым светом. Нижний этаж пополам делила стена, от нее же наверх спиралью шла лестница к спальне. А в стене на первом этаже имелись две двери, возможно, там находилась ванная и еще комната. Все было выполнено в древесных, теплых оттенках и подсвечивалось желтым светом от светлячков в банках, расставленных и здесь, и там. На полу лежал толстый меховой ковер, на небольшом диванчике у стены — клетчатый плед с бахромой.
— Не обращай внимания. Просто мой друг — придурок.
Я прыснула, готовая уснуть, сидя за столом. Но Роланд не дал мне этого сделать, а просто поднял на руки и понес к одной из дверей на первом этаже. Там действительно оказалась ванна с причудливым деревянным корытом, раковиной, зеркалом и туалетом. Все деревянное, обработанное смолой, чтобы не впитывать запахи. Вокруг полно сухоцветов лаванды в простых глиняных горшках. Я немного ожила и смогла помыться и смыть большую часть дорожной грязи под тонкой струйкой воды. Роланд все это время ждал снаружи.
А потом меня, как маленькую отнесли наверх по скрипучей лестнице, уложили в кровать с благоухающими простынями и мягким матрасом. Я почти поверила, что в раю, и ради разнообразия это было неплохо. И почти сразу отрубилась, немного вынырнув из сна, лишь когда Роланд тоже пришел ложиться после ванны. Он обнял меня, прижался и зарылся носом в волосы. Что-то замурчал туда, словно большой кот, и заодно окутал теплом. В полусне я улыбнулась и тут же провалилась в крепкий, глубокий сон без сновидений.
***
Разбудил меня луч послеобеденного солнца. Он светил в резное решетчатое окошко, сделанное за каким-то лешим прямо в потолке. Наверное, чтобы разлеживаться в кровати ни у кого не вошло в привычку.
Я повернулась к Роланду и замерла. Солнечный луч светил не только мне в лицо, он подсвечивал и каждый волосок на голове мурласа, заряжая его золотистым свечением.
Лис спал на спине, его волосы разметались по подушке. Щетина за время нашего путешествия успела превратиться в небритость с короткими и уже ставшими мягкими волосками полупрозрачного, золотого в солнечном свете цвета.
«Какой красивый» — невольно подумала я, и длинные темные ресницы Роланда тут же дрогнули, будто он услышал.
Скорее всего, так и было. Это что же, теперь ни о чем и не подумаешь, чтобы об этом тотчас не стало известно твоему индальо?
