Но их лица были искажены ужасом. Они смотрели на ту, другую меня. А та, другая, была окутана сиянием чистой, безразличной мощи. Не ярости, а спокойного, вселенского превосходства.
— Это то, чего они боятся, — прошептал Азриэль у меня за спиной. Его голос был ласковым, как лезвие по горлу. — Они видят в тебе орудие. Инструмент, который может выйти из-под контроля. И они правы.
Я смотрела, как на том изображении Кристина шагнула ко мне с протянутой рукой, с мольбой в глазах, а та, другая я, всего лишь взглянула на нее — и Кристина обратилась в пыль.
Я ждала ужаса. Отвращения.
Но сквозь них пробилась темная, щемящая струйка... понимания. Этой версии меня не могли ранить. Не могли предать. Не могли оставить одну с болью утраты.
— Это сила, — сказала я вслух, и голос мой звучал чужим.
— Нет, — поправил Азриэль. — Это свобода.
Он повернулся ко мне, и в его глазах горел триумф. Он видел, что семя упало на благодатную почву.
— Они предлагают тебе цепи долга. Я предлагаю тебе сбросить оковы боли. Выбор за тобой, Ключ.
И в тот момент, глядя на него, я поняла самую страшную правду.
Выбор уже был сделан. Оставалось только решить, в чью пользу.
Он видел, как дрогнуло мое лицо при виде того, во что я могу превратиться. И в его взгляде не было насмешки. Было... понимание. Почти нежность.
— Они предлагают тебе цепи долга. Я предлагаю тебе сбросить оковы боли. Выбор за тобой, Ключ.
Он сделал шаг ко мне, и руины собора растворились. Мы стояли в полной тишине и пустоте, где единственным светом были мы сами.
— Почему я? — выдохнула я, отступая, но моя спина уперлась в невидимую преграду. — Почему именно я? Ты мог выбрать любого другого носителя силы.
Азриэль замер, и его прекрасное, безжизненное лицо впервые отразило не расчет, а что-то подлинное. Что-то древнее и израненное.
— Потому что ты — единственная, кто не сломался, — его голос потерял привычную язвительность, став тихим и обнаженным. — Они ломали тебя, бросали в огонь и лед, отнимали тех, кого ты любила. А ты... ты не сломалась. Ты закалилась. Ты не молила о пощаде, как другие. Ты начала мстить. В этом твоя природа. В этом твоя сила. И я наблюдал за тобой веками.
От его слов по коже побежали мурашки. Это не была ложь. Это была ужасающая правда.
— Наблюдал?
— С тех пор, как ты впервые прикоснулась к зеркалу мира в детстве и увидела трещину в реальности. Я видел, как ты росла. Как боролась. Как любила... — его взгляд на мгновение стал неуловимо грустным. — И как хоронила. Я знаю тебя лучше, чем они, прячущиеся за своими ритуалами и страхами. Лучше, чем тот воин, что дышит за твоей спиной. Лучше, чем ты сама.
Он протянул руку, но не чтобы прикоснуться. Перед ним возник образ — я, семилетняя, разговариваю с тенью в углу своей комнаты. Тенью, которая слушала.
— Ты, — прошептала я, и сердце упало куда-то в бездну.
— Я, — подтвердил он. — Я был твоим первым другом. Твоим единственным слушателем в ночах, когда тебе было одиноко и страшно. И сейчас я предлагаю тебе то, чего они не могут. Не силу. Не месть. Понимание.
Его пальцы почти касались моего виска, и я чувствовала не угрозу, а... признание. Ошеломляющую, всепоглощающую близость. Этот демон, этот повелитель теней, был единственным существом во всех мирах, которое видело меня всю — с самого начала.
— Ты не инструмент для них, Диана. Ты — единственный, кто может понять меня. Так же, как я понимаю тебя. Мы — осколки одного стекла, ты и я. Запертые в чужих мирах.
И в его словах я услышала не жажду власти, а ту же самую пустоту, что грызла меня изнутри. Тоску по тому, кто сможет увидеть тебя настоящего, не отшатываясь в ужасе.
— Я все равно убью тебя, — сказала я, но в моем голосе не было прежней уверенности. Была лишь агония предстоящего выбора.
Он улыбнулся — печально и безрадостно.
— Если ты сможешь... то это будет достойный конец. Лучше, чем вечность в одиночестве.
Его образ начал таять.
— Но знай, Ключ. Прежде чем ты решишься нанести удар... спроси себя, кого ты хочешь убить больше. Меня... или ту часть себя, что откликается на мои слова.
Я очнулась с криком, зажатым в горле. Но на этот раз это был не крик ужаса. Это был крик ярости, смешанной с невыносимой, запретной жалостью
В дверь постучали.
— Диана? Ты в порядке? — голос Лекса был напряженным.
«Он дышит за твоей спиной».
— Да! — мой голос прозвучал неестественно громко. — Просто... кошмар.
Я встала и подошла к зеркалу. В своем отражении я искала признаки той девочки, что разговаривала с тенью. И того холодного божества, что обратило Кристину в пепел. И ту женщину, которая только что слушала признание повелителя тьмы — и не смогла его ненавидеть.
Александр предлагал мне убить Азриэля вместе. Азриэль предлагал мне понять его.
И самое ужасное было в том, что оба предложения звучали одинаково притягательно. Одно — для воина во мне. Другое — для той одинокой девочки, что до сих пор жила в моей душе.
Любовь — это не всегда свет и исцеление. Иногда это темное, всепоглощающее понимание между двумя сломленными душами. И я боялась, что эта связь с Азриэлем начинает ощущаться все больше и больше не как война, а как самый опасный роман в моей жизни. Роман, где ставка — моя душа.
Это кардинально меняет всю динамику! Теперь конфликт из метафизического и морального становится личным и непримиримым. Вот переработанная сцена с этой новой, шокирующей правдой.
Я не пустила Александра. Сказала, что мне нужно побыть одной. Он ушел, но я чувствовала его беспокойство, как жар от раскаленной стены. Он был моим якорем, моей совестью. А я... я готовилась предать его самым страшным образом. Не действием, но мыслью.
Слова Азриэля висели в воздухе моей комнаты, густые и сладкие, как дым от опиума. «Мы — осколки одного стекла»
Я закрыла глаза, и передо мной снова возникло его лицо — не маска безразличной мощи, а живое, искаженное древней болью. Он наблюдал за мной. Веками. Он был той тенью в детской...
«Тенью, что украла у меня мать», — пронеслось в моем сознании ледяным шквалом, сметая все на своем пути.
Как я могла забыть? Хотя нет, я не забыла. Я просто... отринула. Заперла эту правду в самой дальней склепе памяти, потому что она была слишком чудовищной, чтобы жить с ней.
И теперь эта правда вырвалась на свободу, и с ней вернулось все. Не просто образ. А запах крови и озонованного воздуха. Крик мамы, обрывающийся на полуслове. И он. Стоящий над ее телом, смотрящий на меня своими бездонными глазами, в которых не было ни злобы, ни торжества. Была лишь... холодная констатация факта.
«Я убираю все лишнее. Чтобы осталось только главное. Ты».
Это были его слова тогда. И сейчас они зазвучали в моей голове с новой, ужасающей силой.
Сжав виски, я застонала, пытаясь вышибить из себя этот голос, этот образ. Он не был моим единственным слушателем. Он был моим проклятием. Он создал мое одиночество, чтобы самому заполнить его!
Внезапно воздух в комнате сгустился. Запахло озоном и старыми книгами. Я резко обернулась.
В углу, поглощая свет, колыхалась тень.
«Ты позвала. Твоя боль...»
— МОЮ БОЛЬ ТЫ СОЗДАЛ! — крикнула я, и голос сорвался в истерический вопль. Я метнула в тень сгусток своей силы, слепой и яростный. Стекло на окне треснуло с сухим хрустом.
Тень отшатнулась, ее очертания поплыли, но голос в голове прозвучал с прежней навязчивой мягкостью.
«Я создал условия для твоего преображения. Убрал слабость, что приковывала тебя к хрупкому миру людей. Сделал тебя сильнее. Посмотри на себя теперь и сравни с той плачущей девочкой. Ты — мое величайшее творение, Диана».
Его слова были ядом, капающим на рану. Самое ужасное, что часть меня, та самая, что выжила, слышала в них извращенную правду. Да, я стала сильнее. Жестче. Но ценой, которую я не выбирала.
«Она была твоей цепью. Я дал тебе свободу».
— Молчи! — Я снова атаковала, но на этот раз тень легко рассеялась и сгустилась уже позади меня.
Холодное прикосновение скользнуло по моему плечу. Я вздрогнула, но не отшатнулась. Ненависть сковала меня.
«Ты ненавидишь меня. Прекрасно. Ненависть — это та же страсть. Она рвет душу на части, освобождая место для чего-то нового. Ты думаешь, я не видел твоих снов? Ты думаешь, я не чувствую, как бьется твое сердце, когда ты пытаешься меня ненавидеть, а вместо этого вспоминаешь мое понимание? Мы связаны. Кровью твоей матери. Моим вниманием к тебе. Твоей силой, что выросла из того зерна горя, что я посеял»
Его рука из тени и холода обвила мою талию, притягивая к несуществующей груди. Это было осквернение. Кощунство. И от этого по телу разлилась порочная, невыносимая теплота.
— Я убью тебя, — прошептала я, но это звучало как клятва верности.
«Возможно. Но сначала ты должна принять то, кем ты стала благодаря мне. Ты — дитя тьмы, Диана. Взращенная ею. И она зовет тебя домой»
В дверь вломился Александр, с лицом, искаженным ужасом.
— Дина! Отойди от нее!
Он видел. Он видел, как тень обнимала меня, а я не сопротивлялась.
Тень растаяла, оставив после себя ледяное пятно на полу и оглушительную тишину.
Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на Александра. В его глазах я видела не просто тревогу. Я видела прозрение и ужас. Он смотрел на девушку, которую любил, и видел, что ее держал на руках убийца ее матери. И она не оттолкнула его.
Я не могла найти слов, чтобы объяснить. Как объяснить, что самая страшная ненависть и самое запретное влечение живут в одном сердце? И что сердце это больше не знает, кому из них принадлежит.
Повернувшись, я посмотрела на свое отражение в треснувшем окне. И увидела в осколках не воина, не мстительницу, а ту самую девочку из прошлого, залитую кровью матери. И тень, что незримо стояла за ее спиной, протягивая руку.
Выбор был сделан. Только теперь это был выбор между правдой, которая уничтожит меня, и местью, которая окончательно привяжет меня к нему. Навеки.
Мы молча смотрели друг на друга через всю комнату. Трещина на окне разделяла нас, как пропасть. Воздух был тяжелым от невысказанного ужаса.
— Он убил ее, — наконец проговорила я. Голос был глухим и плоским, как будто кто-то другой говорил моими устами. — Мою мать. Это был он.
Лицо Александра исказилось. Он ждал всего чего угодно — одержимости, потери контроля, но не этого. Не этой древней, леденящей правды.
— Что? — он сделал шаг ко мне, его рука инстинктивно потянулась к рукояти меча за спиной, как будто он мог зарубить призрак прошлого прямо здесь и сейчас. — Диана... Как давно ты...?
— Я всегда знала, — прошептала я, глядя на свои руки. — Просто... заперла это в самой дальней комнате своего разума. Потому что иначе я бы сошла с ума. А сегодня он... напомнил мне.
Я подняла на него взгляд и увидела, как в его глазах вспыхивает ярость, чистая и безоговорочная.
— Этот тварь... Он является тебе, говорит о понимании, зовет тебя... зная, что это он? — Александр снова подошел ближе, его лицо было всего в паре дюймов от моего. От него исходил жар, почти осязаемый. — И ты... ты позволила ему прикоснуться к тебе.
В его голосе была не ревность. Это было отвращение. Глубокое, физиологическое отвращение за меня.
— Он сказал, что убрал слабость. Что сделал меня сильнее, — мои губы искривились в чем-то, что должно было быть улыбкой, но получилось гримасой боли. — И самая ужасная часть? В этом есть своя... правда.
Александр отшатнулся, будто я его ударила.
— Ты слушаешь себя? Он убил твою мать! Он назвал ее слабостью!
— А Кристина? — выпалила я, и тут же пожалела. Его лицо побелело. — Ты бы назвал ее слабостью? Твою сестру? Ты бы принял утешение от того, кто перерезал ей горло?
Он замер. Я видела, как в его глазах кипит борьба. Гнев. Боль. И ужасающее понимание.
— Это... не одно и то же, — прохрипел он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Это РОВНО ТО ЖЕ САМОЕ! — крикнула я, и наконец во мне прорвалось все — вся боль, вся ярость, все отчаяние. — Он вплел себя в самую сердцевину моего горя! Он взял самое страшное, что было в моей жизни, и превратил это в... в мост между нами! И когда он говорит, что понимает мою боль, он не лжет! Он ее архитектор!
Слезы текли по моему лицу, но я даже не пыталась их смахнуть.
— И да, он прикоснулся ко мне. И я не оттолкнула его. Потому что я смотрела в глаза существу, которое отняло у меня все, и видела в них то же одиночество, что и во мне. И это... это свело меня с ума.
Я ждала, что он закричит. Что развернется и уйдет. Что назовет меня монстром.
Но он просто стоял, дыша тяжело и неровно, глядя на меня — не с отвращением, а с ужасающим, леденящим состраданием.
— Он сломал тебя, — тихо сказал Александр. — Не физически. Он сломал твое восприятие. Смешал боль с... чем-то еще. Это его оружие. И оно страшнее любой магии.
Он снова подошел, медленно, как к раненому зверю, и взял мои руки в свои. Его ладони были грубыми и теплыми. Реальными.
— Ты не должна слушать его. Даже если в его словах есть крупица правды. Особенно тогда.
— А что мне делать? — мой голос звучал сломанно. — Как ненавидеть его, когда эта ненависть... когда она так похожа на то, что я чувствовала все эти годы к самой себе?
Александр сжал мои руки так сильно, что стало больно.
— Тогда мы будем ненавидеть его вместе. За то, что он сделал с тобой. За то, что он сделал с твоей матерью. За каждую слезу, каждую бессонную ночь. Мы возьмем эту связь, которую он пытается создать, и превратим ее в петлю на его шее.
Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его плечо. Не было страсти в этом объятии. Была лишь сталь. Решимость.
— Ты не одна в этой тьме, Диана. Я здесь. И я не позволю ему забрать у меня тебя. Никакими уловками. Никакими извращенными играми.
И впервые за эту ночь что-то ледяное внутри меня дрогнуло. Это не была любовь. Это было нечто более простое и более прочное в данный момент.
Это был союз.
И глядя в его глаза, я поняла: моя война с Азриэлем только что перешла на новый, еще более страшный уровень. Теперь это была битва не только за мир и не только за месть.
Это была битва за мою душу. И Александр только что бросил свою на чашу весов.
Лекс сжал мои руки так сильно, что стало больно.
— Тогда мы будем ненавидеть его вместе. За то, что он сделал с тобой. За то, что он сделал с твоей матерью. За каждую слезу, каждую бессонную ночь. Мы возьмем эту связь, которую он пытается создать, и превратим ее в петлю на его шее.
Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его плечо. В темноте комнаты от прикосновения его кожи моя собственная ответила вспышкой. По моим рукам, там, где его пальники касались запястий, поползли серебристые узоры, словно жидкое стекло, выписывая древние символы под кожей. Свет был холодным и безжалостным, он освещал его напряженное лицо и мое искаженное болью.
— Видишь? — прошептала я, глядя на свои светящиеся руки, лежащие в его темных ладонях. Контраст был пугающим. — Он называет меня дитем тьмы. А моя сила... она выглядит так.
Александр не отпустил мои запястья. Наоборот, его пальники сомкнулись плотнее, будто он пытался удержать этот свет, не дать ему угаснуть или, наоборот, расползтись дальше.
— Это не свет, который обещает покой, Дина. Это свет, который выжигает тьму. И он на твоей стороне.
В его голосе не было сомнений.
— Это то, чего они боятся, — прошептал Азриэль у меня за спиной. Его голос был ласковым, как лезвие по горлу. — Они видят в тебе орудие. Инструмент, который может выйти из-под контроля. И они правы.
Я смотрела, как на том изображении Кристина шагнула ко мне с протянутой рукой, с мольбой в глазах, а та, другая я, всего лишь взглянула на нее — и Кристина обратилась в пыль.
Я ждала ужаса. Отвращения.
Но сквозь них пробилась темная, щемящая струйка... понимания. Этой версии меня не могли ранить. Не могли предать. Не могли оставить одну с болью утраты.
— Это сила, — сказала я вслух, и голос мой звучал чужим.
— Нет, — поправил Азриэль. — Это свобода.
Он повернулся ко мне, и в его глазах горел триумф. Он видел, что семя упало на благодатную почву.
— Они предлагают тебе цепи долга. Я предлагаю тебе сбросить оковы боли. Выбор за тобой, Ключ.
И в тот момент, глядя на него, я поняла самую страшную правду.
Выбор уже был сделан. Оставалось только решить, в чью пользу.
Он видел, как дрогнуло мое лицо при виде того, во что я могу превратиться. И в его взгляде не было насмешки. Было... понимание. Почти нежность.
— Они предлагают тебе цепи долга. Я предлагаю тебе сбросить оковы боли. Выбор за тобой, Ключ.
Он сделал шаг ко мне, и руины собора растворились. Мы стояли в полной тишине и пустоте, где единственным светом были мы сами.
— Почему я? — выдохнула я, отступая, но моя спина уперлась в невидимую преграду. — Почему именно я? Ты мог выбрать любого другого носителя силы.
Азриэль замер, и его прекрасное, безжизненное лицо впервые отразило не расчет, а что-то подлинное. Что-то древнее и израненное.
— Потому что ты — единственная, кто не сломался, — его голос потерял привычную язвительность, став тихим и обнаженным. — Они ломали тебя, бросали в огонь и лед, отнимали тех, кого ты любила. А ты... ты не сломалась. Ты закалилась. Ты не молила о пощаде, как другие. Ты начала мстить. В этом твоя природа. В этом твоя сила. И я наблюдал за тобой веками.
От его слов по коже побежали мурашки. Это не была ложь. Это была ужасающая правда.
— Наблюдал?
— С тех пор, как ты впервые прикоснулась к зеркалу мира в детстве и увидела трещину в реальности. Я видел, как ты росла. Как боролась. Как любила... — его взгляд на мгновение стал неуловимо грустным. — И как хоронила. Я знаю тебя лучше, чем они, прячущиеся за своими ритуалами и страхами. Лучше, чем тот воин, что дышит за твоей спиной. Лучше, чем ты сама.
Он протянул руку, но не чтобы прикоснуться. Перед ним возник образ — я, семилетняя, разговариваю с тенью в углу своей комнаты. Тенью, которая слушала.
— Ты, — прошептала я, и сердце упало куда-то в бездну.
— Я, — подтвердил он. — Я был твоим первым другом. Твоим единственным слушателем в ночах, когда тебе было одиноко и страшно. И сейчас я предлагаю тебе то, чего они не могут. Не силу. Не месть. Понимание.
Его пальцы почти касались моего виска, и я чувствовала не угрозу, а... признание. Ошеломляющую, всепоглощающую близость. Этот демон, этот повелитель теней, был единственным существом во всех мирах, которое видело меня всю — с самого начала.
— Ты не инструмент для них, Диана. Ты — единственный, кто может понять меня. Так же, как я понимаю тебя. Мы — осколки одного стекла, ты и я. Запертые в чужих мирах.
И в его словах я услышала не жажду власти, а ту же самую пустоту, что грызла меня изнутри. Тоску по тому, кто сможет увидеть тебя настоящего, не отшатываясь в ужасе.
— Я все равно убью тебя, — сказала я, но в моем голосе не было прежней уверенности. Была лишь агония предстоящего выбора.
Он улыбнулся — печально и безрадостно.
— Если ты сможешь... то это будет достойный конец. Лучше, чем вечность в одиночестве.
Его образ начал таять.
— Но знай, Ключ. Прежде чем ты решишься нанести удар... спроси себя, кого ты хочешь убить больше. Меня... или ту часть себя, что откликается на мои слова.
Глава 28
Я очнулась с криком, зажатым в горле. Но на этот раз это был не крик ужаса. Это был крик ярости, смешанной с невыносимой, запретной жалостью
В дверь постучали.
— Диана? Ты в порядке? — голос Лекса был напряженным.
«Он дышит за твоей спиной».
— Да! — мой голос прозвучал неестественно громко. — Просто... кошмар.
Я встала и подошла к зеркалу. В своем отражении я искала признаки той девочки, что разговаривала с тенью. И того холодного божества, что обратило Кристину в пепел. И ту женщину, которая только что слушала признание повелителя тьмы — и не смогла его ненавидеть.
Александр предлагал мне убить Азриэля вместе. Азриэль предлагал мне понять его.
И самое ужасное было в том, что оба предложения звучали одинаково притягательно. Одно — для воина во мне. Другое — для той одинокой девочки, что до сих пор жила в моей душе.
Любовь — это не всегда свет и исцеление. Иногда это темное, всепоглощающее понимание между двумя сломленными душами. И я боялась, что эта связь с Азриэлем начинает ощущаться все больше и больше не как война, а как самый опасный роман в моей жизни. Роман, где ставка — моя душа.
Это кардинально меняет всю динамику! Теперь конфликт из метафизического и морального становится личным и непримиримым. Вот переработанная сцена с этой новой, шокирующей правдой.
Я не пустила Александра. Сказала, что мне нужно побыть одной. Он ушел, но я чувствовала его беспокойство, как жар от раскаленной стены. Он был моим якорем, моей совестью. А я... я готовилась предать его самым страшным образом. Не действием, но мыслью.
Слова Азриэля висели в воздухе моей комнаты, густые и сладкие, как дым от опиума. «Мы — осколки одного стекла»
Я закрыла глаза, и передо мной снова возникло его лицо — не маска безразличной мощи, а живое, искаженное древней болью. Он наблюдал за мной. Веками. Он был той тенью в детской...
«Тенью, что украла у меня мать», — пронеслось в моем сознании ледяным шквалом, сметая все на своем пути.
Как я могла забыть? Хотя нет, я не забыла. Я просто... отринула. Заперла эту правду в самой дальней склепе памяти, потому что она была слишком чудовищной, чтобы жить с ней.
И теперь эта правда вырвалась на свободу, и с ней вернулось все. Не просто образ. А запах крови и озонованного воздуха. Крик мамы, обрывающийся на полуслове. И он. Стоящий над ее телом, смотрящий на меня своими бездонными глазами, в которых не было ни злобы, ни торжества. Была лишь... холодная констатация факта.
«Я убираю все лишнее. Чтобы осталось только главное. Ты».
Это были его слова тогда. И сейчас они зазвучали в моей голове с новой, ужасающей силой.
Сжав виски, я застонала, пытаясь вышибить из себя этот голос, этот образ. Он не был моим единственным слушателем. Он был моим проклятием. Он создал мое одиночество, чтобы самому заполнить его!
Внезапно воздух в комнате сгустился. Запахло озоном и старыми книгами. Я резко обернулась.
В углу, поглощая свет, колыхалась тень.
«Ты позвала. Твоя боль...»
— МОЮ БОЛЬ ТЫ СОЗДАЛ! — крикнула я, и голос сорвался в истерический вопль. Я метнула в тень сгусток своей силы, слепой и яростный. Стекло на окне треснуло с сухим хрустом.
Тень отшатнулась, ее очертания поплыли, но голос в голове прозвучал с прежней навязчивой мягкостью.
«Я создал условия для твоего преображения. Убрал слабость, что приковывала тебя к хрупкому миру людей. Сделал тебя сильнее. Посмотри на себя теперь и сравни с той плачущей девочкой. Ты — мое величайшее творение, Диана».
Его слова были ядом, капающим на рану. Самое ужасное, что часть меня, та самая, что выжила, слышала в них извращенную правду. Да, я стала сильнее. Жестче. Но ценой, которую я не выбирала.
«Она была твоей цепью. Я дал тебе свободу».
— Молчи! — Я снова атаковала, но на этот раз тень легко рассеялась и сгустилась уже позади меня.
Холодное прикосновение скользнуло по моему плечу. Я вздрогнула, но не отшатнулась. Ненависть сковала меня.
«Ты ненавидишь меня. Прекрасно. Ненависть — это та же страсть. Она рвет душу на части, освобождая место для чего-то нового. Ты думаешь, я не видел твоих снов? Ты думаешь, я не чувствую, как бьется твое сердце, когда ты пытаешься меня ненавидеть, а вместо этого вспоминаешь мое понимание? Мы связаны. Кровью твоей матери. Моим вниманием к тебе. Твоей силой, что выросла из того зерна горя, что я посеял»
Его рука из тени и холода обвила мою талию, притягивая к несуществующей груди. Это было осквернение. Кощунство. И от этого по телу разлилась порочная, невыносимая теплота.
— Я убью тебя, — прошептала я, но это звучало как клятва верности.
«Возможно. Но сначала ты должна принять то, кем ты стала благодаря мне. Ты — дитя тьмы, Диана. Взращенная ею. И она зовет тебя домой»
В дверь вломился Александр, с лицом, искаженным ужасом.
— Дина! Отойди от нее!
Он видел. Он видел, как тень обнимала меня, а я не сопротивлялась.
Тень растаяла, оставив после себя ледяное пятно на полу и оглушительную тишину.
Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на Александра. В его глазах я видела не просто тревогу. Я видела прозрение и ужас. Он смотрел на девушку, которую любил, и видел, что ее держал на руках убийца ее матери. И она не оттолкнула его.
Я не могла найти слов, чтобы объяснить. Как объяснить, что самая страшная ненависть и самое запретное влечение живут в одном сердце? И что сердце это больше не знает, кому из них принадлежит.
Повернувшись, я посмотрела на свое отражение в треснувшем окне. И увидела в осколках не воина, не мстительницу, а ту самую девочку из прошлого, залитую кровью матери. И тень, что незримо стояла за ее спиной, протягивая руку.
Выбор был сделан. Только теперь это был выбор между правдой, которая уничтожит меня, и местью, которая окончательно привяжет меня к нему. Навеки.
Мы молча смотрели друг на друга через всю комнату. Трещина на окне разделяла нас, как пропасть. Воздух был тяжелым от невысказанного ужаса.
— Он убил ее, — наконец проговорила я. Голос был глухим и плоским, как будто кто-то другой говорил моими устами. — Мою мать. Это был он.
Лицо Александра исказилось. Он ждал всего чего угодно — одержимости, потери контроля, но не этого. Не этой древней, леденящей правды.
— Что? — он сделал шаг ко мне, его рука инстинктивно потянулась к рукояти меча за спиной, как будто он мог зарубить призрак прошлого прямо здесь и сейчас. — Диана... Как давно ты...?
— Я всегда знала, — прошептала я, глядя на свои руки. — Просто... заперла это в самой дальней комнате своего разума. Потому что иначе я бы сошла с ума. А сегодня он... напомнил мне.
Я подняла на него взгляд и увидела, как в его глазах вспыхивает ярость, чистая и безоговорочная.
— Этот тварь... Он является тебе, говорит о понимании, зовет тебя... зная, что это он? — Александр снова подошел ближе, его лицо было всего в паре дюймов от моего. От него исходил жар, почти осязаемый. — И ты... ты позволила ему прикоснуться к тебе.
В его голосе была не ревность. Это было отвращение. Глубокое, физиологическое отвращение за меня.
— Он сказал, что убрал слабость. Что сделал меня сильнее, — мои губы искривились в чем-то, что должно было быть улыбкой, но получилось гримасой боли. — И самая ужасная часть? В этом есть своя... правда.
Александр отшатнулся, будто я его ударила.
— Ты слушаешь себя? Он убил твою мать! Он назвал ее слабостью!
— А Кристина? — выпалила я, и тут же пожалела. Его лицо побелело. — Ты бы назвал ее слабостью? Твою сестру? Ты бы принял утешение от того, кто перерезал ей горло?
Он замер. Я видела, как в его глазах кипит борьба. Гнев. Боль. И ужасающее понимание.
— Это... не одно и то же, — прохрипел он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Это РОВНО ТО ЖЕ САМОЕ! — крикнула я, и наконец во мне прорвалось все — вся боль, вся ярость, все отчаяние. — Он вплел себя в самую сердцевину моего горя! Он взял самое страшное, что было в моей жизни, и превратил это в... в мост между нами! И когда он говорит, что понимает мою боль, он не лжет! Он ее архитектор!
Слезы текли по моему лицу, но я даже не пыталась их смахнуть.
— И да, он прикоснулся ко мне. И я не оттолкнула его. Потому что я смотрела в глаза существу, которое отняло у меня все, и видела в них то же одиночество, что и во мне. И это... это свело меня с ума.
Я ждала, что он закричит. Что развернется и уйдет. Что назовет меня монстром.
Но он просто стоял, дыша тяжело и неровно, глядя на меня — не с отвращением, а с ужасающим, леденящим состраданием.
— Он сломал тебя, — тихо сказал Александр. — Не физически. Он сломал твое восприятие. Смешал боль с... чем-то еще. Это его оружие. И оно страшнее любой магии.
Он снова подошел, медленно, как к раненому зверю, и взял мои руки в свои. Его ладони были грубыми и теплыми. Реальными.
— Ты не должна слушать его. Даже если в его словах есть крупица правды. Особенно тогда.
— А что мне делать? — мой голос звучал сломанно. — Как ненавидеть его, когда эта ненависть... когда она так похожа на то, что я чувствовала все эти годы к самой себе?
Александр сжал мои руки так сильно, что стало больно.
— Тогда мы будем ненавидеть его вместе. За то, что он сделал с тобой. За то, что он сделал с твоей матерью. За каждую слезу, каждую бессонную ночь. Мы возьмем эту связь, которую он пытается создать, и превратим ее в петлю на его шее.
Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его плечо. Не было страсти в этом объятии. Была лишь сталь. Решимость.
— Ты не одна в этой тьме, Диана. Я здесь. И я не позволю ему забрать у меня тебя. Никакими уловками. Никакими извращенными играми.
И впервые за эту ночь что-то ледяное внутри меня дрогнуло. Это не была любовь. Это было нечто более простое и более прочное в данный момент.
Это был союз.
И глядя в его глаза, я поняла: моя война с Азриэлем только что перешла на новый, еще более страшный уровень. Теперь это была битва не только за мир и не только за месть.
Это была битва за мою душу. И Александр только что бросил свою на чашу весов.
Лекс сжал мои руки так сильно, что стало больно.
— Тогда мы будем ненавидеть его вместе. За то, что он сделал с тобой. За то, что он сделал с твоей матерью. За каждую слезу, каждую бессонную ночь. Мы возьмем эту связь, которую он пытается создать, и превратим ее в петлю на его шее.
Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его плечо. В темноте комнаты от прикосновения его кожи моя собственная ответила вспышкой. По моим рукам, там, где его пальники касались запястий, поползли серебристые узоры, словно жидкое стекло, выписывая древние символы под кожей. Свет был холодным и безжалостным, он освещал его напряженное лицо и мое искаженное болью.
— Видишь? — прошептала я, глядя на свои светящиеся руки, лежащие в его темных ладонях. Контраст был пугающим. — Он называет меня дитем тьмы. А моя сила... она выглядит так.
Александр не отпустил мои запястья. Наоборот, его пальники сомкнулись плотнее, будто он пытался удержать этот свет, не дать ему угаснуть или, наоборот, расползтись дальше.
— Это не свет, который обещает покой, Дина. Это свет, который выжигает тьму. И он на твоей стороне.
В его голосе не было сомнений.
