Только твердая, как камень, уверенность. И в этот момент я почувствовала, как узоры на коже вспыхивают ярче, откликаясь на его веру. Они горели не просто силой, а яростью. Той самой яростью, что Азриэль называл нашей общей чертой.
— Он хочет, чтобы я приняла свою тьму. А что, если... — я медленно подняла руку, разглядывая переплетения света под кожей, — ...мне стоит заставить его принять мой свет?
Идея родилась тихо, но с ужасающей ясностью. Это была не защита. Это было нападение. Обратное проклятие.
Александр замер, следя за моим взглядом.
— Что ты задумала?
— Он говорит, что мы связаны. Что мы — осколки одного стекла, — я сжала кулак, и свет сконцентрировался в костяшках, заливая комнату призрачным сиянием. — Что ж, возможно, пришло время вогнать один из этих осколков ему в сердце. Не сталью. А этим.
Впервые за эту ночь в уголках его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Не радостную, а предвкушающую. Жестокую.
— Звучит как достойный ответ на его игры.
Я кивнула, все еще глядя на свои руки. Светящиеся узоры уже начинали меркнуть, оставляя на коже легкое, почти невидимое свечение, как память. Теперь это была не просто сила. Это было оружие. И самое ужасное, что я чувствовала — как внутри меня шевелится та самая тьма, которую я собиралась обратить против него, с холодным, порочным интересом. Она не боялась света. Она хотела посмотреть, что будет, когда они столкнутся.
Решение созрело во мне холодным, отполированным клинком. Он хотел тьмы? Он хотел связи? Он их получит. Но я приправлю их светом, который выжжет его изнутри.
— Ему нужен Ключ, — сказала я, и мой голос обрел новую, странную твердость. — Так я стану Ключом. Но не тем, что отпирает его тюрьму. А тем, что запрёт его в ней навеки.
Александр смотрел на меня, и в его глазах я видела не одобрение, и не ужас. Видела расчет. Расчет командира, оценивающего единственный возможный ход в безнадежной партии.
— Он почувствует ловушку. Его разум...
— Его разум жаждет меня, — перебила я, и от этих слов во рту был вкус пепла. — Его гордыня ослепит его. Он верит, что понял меня. Что я — его творение. Он не поверит, что его творение может обратиться против него.
Я подняла руку, концентрируясь. Серебристые узоры вспыхнули снова, но на этот раз их свет был не яростным, а... целенаправленным. Холодным. Я направляла в него не свою боль, не свою ярость. Я направляла ту самую леденящую пустоту, которую он в себе пробудил.
— Мне нужна приманка, — прошептала я, глядя, как свет изгибается, образуя сложную, похожую на замок мандалу на моей ладони. — И оружие. В одном лице.
Лекс медленно кивнул.
— Что тебе нужно?
— Уединение. И твое молчание. Никто, даже Денис и Кристина, не должны знать. Если он прочтет их мысли... всё пропало.
Он сомкнул челюсти. Просьба была чудовищной — скрывать нечто столь важное от своей же команды. Но он видел необходимость.
— Я буду твоим щитом, — просто сказал он. — И твоим свидетелем.
Следующие несколько дней я провела в медитации, погружаясь в самые тёмные уголки своей души. Я не пыталась их изгнать. Нет. Я изучала их. Лелеяла. Я вспоминала каждый момент боли, каждую слезу, каждое предательство. Я позволила ненависти к Азриэлю — и к той части себя, что откликалась на него, — вырасти до небес.
И затем... я начала вплетать в эту тьму свой свет.
Это было похоже на впрыскивание яда в собственные вены. Агония была не физической, а метафизической. Я чувствовала, как две противоборствующие части моей сути сражаются, рвут меня на части. По моей коже то вспыхивали, то гаснули светящиеся узоры, оставляя после себя легкие, дымчатые ожги.
Я создавала ловушку. Я готовила себя стать живым контрактом, уставом которого будет его уничтожение.
Как-то ночью, когда я сидела в центре нарисованной на полу защитной окружности, воздух задрожал.
«Ты зовешь, Диана. Громче, чем прежде».
Он материализовался не как тень, а почти что телесно. Его прекрасное, проклятое лицо было серьезным. Он чувствовал перемену во мне. Мощь, что я в себе взрастила.
— Ты был прав, — сказала я, не поднимаясь. Я позволила ему увидеть усталость на своем лице, разрыв внутри. Это не было игрой. Это была правда. — Я устала бороться. С тобой. С собой.
Он подошел ближе, его шаги были беззвучны. Его глаза, две бездны, изучали меня.
«Борьба — это то, что делает нас сильными. Но приходит время сложить оружие и принять свою природу».
— Моя природа... — я подняла на него взгляд, и в моих глазах стояла не притворная, а самая что ни на есть настоящая боль, — ...это боль. Ты дал ее мне. И теперь она единственное, что у меня осталось.
Я протянула к нему руку. По моей коже от запястья до плеча поползли светящиеся узоры, но на этот раз их свет был приглушенным, почти угасшим, затоненным в черноту моей одежды и мраком комнаты.
«Боль — это фундамент. На нем можно построить все что угодно. Даже вечность».
Он протянул свою руку, чтобы коснуться моей. Это был момент истины. Если он почувствует замысел..
Но его пальцы коснулись моей ладони.
И в тот же миг я отпустила все барьеры.
Свет, который я копила и сжимала в себе — не исцеляющий, а карающий, рожденный из отчаяния и гнева, — вырвался наружу. Он не ослепил, он впился в него. Серебристые узоры с моей руки перекинулись на его, вжигаясь в его плоть, слово раскаленное клеймо.
Азриэль вскрикнул — не от боли, а от шока, от осквернения. Его темная эссенция вскипела, столкнувшись с этим синтезированным светом-ядом.
Он отшвырнул мою руку и отступил, глядя на свое дымящееся предплечье, где светящиеся линии пульсировали, медленно расползаясь дальше.
«Что ты сделала?» — его голос впервые за все время прозвучал не как шепот в голове, а как настоящий, искаженный яростью рык.
Я поднялась на ноги. Вся моя кожа теперь светилась изнутри этим холодным, неумолимым светом. Я была не человеком, не демоном. Я была воплощенным заклятьем.
— Я приняла свою природу, Азриэль. Я — боль. Твоя боль. И я пришла домой.
Он смотрел на меня, и в его бесконечно древних глазах я впервые увидела не влечение, не одержимость, а нечто иное.
Ужас.
И я улыбнулась. Потому что знала — охота только началась. И на этот раз добыча сама пришла к охотнику.
Это момент триумфа и начала настоящей войны. Давайте посмотрим, что происходит после этой сцены.
Он отступил в тень, унося на своей руке светящееся клеймо моего заклятья. Воздух в комнате завыл, стекла задрожали, и с дистанционным грохотом где-то посыпалась штукатурка. Его ярость была физической силой, рвущей реальность.
Но он не атаковал.
Он смотрел на меня — свою боль, свое творение, обратившееся против него, — и в его глазах бушевала буря из оскорбленного величия, ярости и... чего-то еще, чего я не могла определить.
«Ты думаешь, это меня остановит?» — его голос прорвался сквозь хаос, и каждый слог был обжигающе холодным. «Ты лишь сделала игру интереснее. Я ломал богов и стирал цивилизации. Ты — всего лишь очередной вызов. И самый сладостный из всех»
С этими словами его фигура распалась на клубящийся дым, но его последняя фраза повисла в воздухе, ядовитая и обжигающая:
«Мы посмотрим, сколько времени твой хлипкий свет продержится против вечности моей тьмы, маленький Ключ».
Он исчез. Напряжение спало, и я рухнула на колени, дрожа всем телом. Светящиеся узоры на коже погасли, оставив после себя жгучую ломоту в каждой клетке, будто я пропустила через себя ток невероятного напряжения. Я чувствовала себя пустой. Выпотрошенной.
Дверь распахнулась, и ворвался Лекс с обнаженным клинком в руке.
— Дина!
Он подхватил меня, прежде чем я полностью осела на пол. Его руки были твердыми и надежными.
— Сработало, — прошептала я, уткнувшись лицом в его плечо. — Он... почувствовал это.
— Я видел, — его голос был напряженным. Он видел не только мое состояние, но и последствия — трещины на стенах, разбитую люстру. — Денис и Кристина уже в пути. Им придется что-то сказать.
— Правду, — выдохнула я. — Или ее часть. Что он приходил. Что я дала отпор. Но не то, как именно.
Он кивнул, понимая. Наша тайна оставалась нашим оружием.
Когда Кристина и Денис ворвались в комнату, я уже сидела на кровати, закутавшись в одеяло, все еще бледная и дрожащая. Александр стоял на страже, его мрачный вид красноречиво говорил о произошедшем.
— Что случилось? Энергетический всплеск был на уровне землетрясения! — Денис тут же принялся сканировать комнату своими приборами, глаза его расширились от показаний. — Это... это его сигнатура, но она... обожжена. Чем-то чужим.
Кристина подошла ко мне, ее проницательный взгляд скользнул по моему лицу, затем по рукам.
— Ты контактировала с ним. Прямо здесь. Что ты сделала?
— Он снова пришел в сон, — сказала я, и это была правда. — Но на этот раз... я не стала его слушать. Я... ударила его. Не физически. Своей силой. — Я посмотрела на свои руки. — Я вложила в удар всю свою боль. Всю свою ненависть. Кажется, это его... обожгло.
Я не лгала. Я просто не договаривала. Не говорила, что это был не спонтанный удар, а спланированная атака. Не говорила, что я позволила ему прикоснуться к мне, чтобы нанести его.
Кристина медленно кивнула, в ее глазах читалось одобрение, смешанное с тревогой.
— Это рискованно. Ты связала свою боль с его сущностью. Это создает еще более прочную связь.
«Вы не представляете насколько», — пронеслось у меня в голове.
— Но это сработало, — парировал Александр. — Он отступил. И, кажется, не без последствий.
Денис поднял голову от приборов.
— Да. Его энергетический след... поврежден. Как будто в него вплели чужеродный код, который пытается его разъедать. Но... — он покачал головой, — ...это не надолго. Он слишком могущественен. Он выведет этот "яд".
— Но теперь он знает, что я могу кусаться, — тихо сказала я. — И он знает, что боль, которую он мне причинил, может обратиться против него. Это меняет правила игры.
Я посмотрела на Александра, и в его глазах я прочитала ту же мысль. Это была не победа. Это была первая битва в новой, еще более опасной войне. Войне, где я была одновременно и полем боя, и оружием.
И где наш единственный шанс заключался в том, чтобы заставить повелителя тьмы бояться собственного отражения в моей душе.
Тишина после бури оказалась обманчивой. В следующие несколько дней база напоминала растревоженный улей. Денис, заручившись моим смутным описанием «атаки», днями и ночами корпел над архивами, пытаясь найти упоминания о подобном феномене — чтобы понять, как долго продержится метафизический яд и как Азриэль будет от него избавляться. Кристина усилила барьеры, ее лицо было напряженным маской. Она чувствовала, что я скрываю что-то важное, но не давила. Пока.
А я... я пыталась прийти в себя. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо — не прекрасную маску, а искаженное болью и яростью воплощение тьмы. И чувствовала на своей ладони отзвук того жжения, когда мой свет вживался в его плоть. Это было отвратительно. И порочно. И часть меня, та самая, что он взрастил, ликовала.
Я избегала Лекса. Его взгляд, полный решимости и веры, обжигал сильнее, чем прикосновение Азриэля. Он видел в меня солдата, одержавшего тактическую победу. А я чувствовала себя алхимиком, который, пытаясь создать лекарство, случайно вывел новый, еще более страшный штамм чумы.
Именно в таком состоянии я и заснула на третий день, с головой, тяжелой от мыслей, и душой, разрывающейся на части.
Он пришел не как буря. Он пришел как тихий, ядовитый туман.
Сон был другим. Не руины, не пустота. Мы стояли в точной копии моей старой квартиры, где я жила с мамой. На столе стояли ее любимые желтые тюльпаны.
Азриэль стоял у окна, спиной ко мне. Его силуэт был напряженным. На его правой руке, лежавшей на подоконнике, все еще светились серебристые узоры. Они не угасали, а лишь медленно пульсировали, как живое клеймо.
«Оно горит», — его голос был тихим и лишенным прежней театральности. «Постоянно. Как раскаленная игла под кожей. Никакая магия не гасит его. Только... притупляет».
Я не ответила. Я ждала подвоха, новой атаки, насмешки.
Он обернулся. Его лицо было бледным, а в глазах стояла не ярость, а усталая, древняя ясность.
«Я ошибался в тебе, Диана. Я видел в тебе родственную душу. Осколок. Но ты... ты не осколок. Ты — точильный камень. И острие, что ты выковала...»— он посмотрел на свою горящую руку, — «...оно беспокоит».
Это было не ожидаемо. Никаких предложений, никаких угроз. Только... констатация. И в этой простоте было что-то более пугающее, чем все его прежние речи.
— Чего ты хочешь? — наконец спросила я, не в силах вынести это молчание.
«Я хочу, чтобы это прекратилось», — он сделал шаг ко мне. От него не исходило прежней давящей мощи, только холодная, сконцентрированная решимость. «Ты вплела в меня свою боль. Она стала частью меня. Есть только один способ избавиться от нее».
Он остановился в шаге от меня. Его необъятная тьма и мой ядовитый свет вибрировали в такт, создавая невыносимый диссонанс.
«Я должен сделать ее своей», — прошептал он. «Не просто принять. А поглотить. Переварить. Стать ею. И когда я это сделаю...»
Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела не конец игры, а ее новое, ужасающее начало.
«...твоя боль больше не будет иметь надо мной власти. А твой свет... станет моим».
Мое сердце замерло. Это была не атака. Это была эволюция. Я пыталась отравить его, а он... учился иммунитету. И для этого ему нужно было не уничтожить мою боль, а понять ее так, как не понимал даже я.
— Ты не сможешь, — выдохнула я, но это звучало как молитва.
Он снова посмотрел на свою руку, затем на меня. И в уголке его губ дрогнула та самая, знакомая тень улыбки. Теперь в ней была не насмешка, а нечто вроде уважения.
«Мы оба знаем, что это неправда. Я начинаю понимать правила твоей игры, Ключ. И я принимаю их. Готовься. В следующий раз, когда мы встретимся... я буду говорить с тобой на языке твоей же боли. И посмотрим, выдержит ли твой свет то, что я в него вложу».
Он растворился, и на этот раз не со взрывом, а с тихим выдохом. Сон медленно распадался, унося с собой образ тюльпанов и жгучее осознание: я разбудила в нем нечто гораздо более опасное, чем жажда власти или одержимость.
Я разбудила в нем ученика.
Проснувшись, я первым делом посмотрела на свою ладонь. Светящихся узоров не было. Но я почувствовала... пульсацию. Тихий, отдаленный отзвук его присутствия. Не как угрозу. Как звонок на урок.
Война только что перешла на новый, неизведанный уровень. Теперь мы не просто сражались. Мы учились друг у друга. И цена за неверно усвоенный урок могла быть равна цене всей реальности.
Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по мне ползет холодная испарина. Отзвук присутствия Азриэля был как фантомная боль в ампутированной конечности. Он был прав — наша связь теперь была прочнее стали, отравленной моим собственным светом.
Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть.
— Войди, — выдавила я, голос сорвался в шепот.
Дверь открылась, и на пороге стоял Александр. Он держал два стакана с чем-то дымящимся. Не чай. Что-то покрепче, судя по запаху.
— Не спится? — его голос был низким и хриплым от усталости.
Он вошел, поставил стакан на тумбочку и сел на край кровати.
— Он хочет, чтобы я приняла свою тьму. А что, если... — я медленно подняла руку, разглядывая переплетения света под кожей, — ...мне стоит заставить его принять мой свет?
Идея родилась тихо, но с ужасающей ясностью. Это была не защита. Это было нападение. Обратное проклятие.
Александр замер, следя за моим взглядом.
— Что ты задумала?
— Он говорит, что мы связаны. Что мы — осколки одного стекла, — я сжала кулак, и свет сконцентрировался в костяшках, заливая комнату призрачным сиянием. — Что ж, возможно, пришло время вогнать один из этих осколков ему в сердце. Не сталью. А этим.
Впервые за эту ночь в уголках его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Не радостную, а предвкушающую. Жестокую.
— Звучит как достойный ответ на его игры.
Я кивнула, все еще глядя на свои руки. Светящиеся узоры уже начинали меркнуть, оставляя на коже легкое, почти невидимое свечение, как память. Теперь это была не просто сила. Это было оружие. И самое ужасное, что я чувствовала — как внутри меня шевелится та самая тьма, которую я собиралась обратить против него, с холодным, порочным интересом. Она не боялась света. Она хотела посмотреть, что будет, когда они столкнутся.
Глава 29
Решение созрело во мне холодным, отполированным клинком. Он хотел тьмы? Он хотел связи? Он их получит. Но я приправлю их светом, который выжжет его изнутри.
— Ему нужен Ключ, — сказала я, и мой голос обрел новую, странную твердость. — Так я стану Ключом. Но не тем, что отпирает его тюрьму. А тем, что запрёт его в ней навеки.
Александр смотрел на меня, и в его глазах я видела не одобрение, и не ужас. Видела расчет. Расчет командира, оценивающего единственный возможный ход в безнадежной партии.
— Он почувствует ловушку. Его разум...
— Его разум жаждет меня, — перебила я, и от этих слов во рту был вкус пепла. — Его гордыня ослепит его. Он верит, что понял меня. Что я — его творение. Он не поверит, что его творение может обратиться против него.
Я подняла руку, концентрируясь. Серебристые узоры вспыхнули снова, но на этот раз их свет был не яростным, а... целенаправленным. Холодным. Я направляла в него не свою боль, не свою ярость. Я направляла ту самую леденящую пустоту, которую он в себе пробудил.
— Мне нужна приманка, — прошептала я, глядя, как свет изгибается, образуя сложную, похожую на замок мандалу на моей ладони. — И оружие. В одном лице.
Лекс медленно кивнул.
— Что тебе нужно?
— Уединение. И твое молчание. Никто, даже Денис и Кристина, не должны знать. Если он прочтет их мысли... всё пропало.
Он сомкнул челюсти. Просьба была чудовищной — скрывать нечто столь важное от своей же команды. Но он видел необходимость.
— Я буду твоим щитом, — просто сказал он. — И твоим свидетелем.
Следующие несколько дней я провела в медитации, погружаясь в самые тёмные уголки своей души. Я не пыталась их изгнать. Нет. Я изучала их. Лелеяла. Я вспоминала каждый момент боли, каждую слезу, каждое предательство. Я позволила ненависти к Азриэлю — и к той части себя, что откликалась на него, — вырасти до небес.
И затем... я начала вплетать в эту тьму свой свет.
Это было похоже на впрыскивание яда в собственные вены. Агония была не физической, а метафизической. Я чувствовала, как две противоборствующие части моей сути сражаются, рвут меня на части. По моей коже то вспыхивали, то гаснули светящиеся узоры, оставляя после себя легкие, дымчатые ожги.
Я создавала ловушку. Я готовила себя стать живым контрактом, уставом которого будет его уничтожение.
Как-то ночью, когда я сидела в центре нарисованной на полу защитной окружности, воздух задрожал.
«Ты зовешь, Диана. Громче, чем прежде».
Он материализовался не как тень, а почти что телесно. Его прекрасное, проклятое лицо было серьезным. Он чувствовал перемену во мне. Мощь, что я в себе взрастила.
— Ты был прав, — сказала я, не поднимаясь. Я позволила ему увидеть усталость на своем лице, разрыв внутри. Это не было игрой. Это была правда. — Я устала бороться. С тобой. С собой.
Он подошел ближе, его шаги были беззвучны. Его глаза, две бездны, изучали меня.
«Борьба — это то, что делает нас сильными. Но приходит время сложить оружие и принять свою природу».
— Моя природа... — я подняла на него взгляд, и в моих глазах стояла не притворная, а самая что ни на есть настоящая боль, — ...это боль. Ты дал ее мне. И теперь она единственное, что у меня осталось.
Я протянула к нему руку. По моей коже от запястья до плеча поползли светящиеся узоры, но на этот раз их свет был приглушенным, почти угасшим, затоненным в черноту моей одежды и мраком комнаты.
«Боль — это фундамент. На нем можно построить все что угодно. Даже вечность».
Он протянул свою руку, чтобы коснуться моей. Это был момент истины. Если он почувствует замысел..
Но его пальцы коснулись моей ладони.
И в тот же миг я отпустила все барьеры.
Свет, который я копила и сжимала в себе — не исцеляющий, а карающий, рожденный из отчаяния и гнева, — вырвался наружу. Он не ослепил, он впился в него. Серебристые узоры с моей руки перекинулись на его, вжигаясь в его плоть, слово раскаленное клеймо.
Азриэль вскрикнул — не от боли, а от шока, от осквернения. Его темная эссенция вскипела, столкнувшись с этим синтезированным светом-ядом.
Он отшвырнул мою руку и отступил, глядя на свое дымящееся предплечье, где светящиеся линии пульсировали, медленно расползаясь дальше.
«Что ты сделала?» — его голос впервые за все время прозвучал не как шепот в голове, а как настоящий, искаженный яростью рык.
Я поднялась на ноги. Вся моя кожа теперь светилась изнутри этим холодным, неумолимым светом. Я была не человеком, не демоном. Я была воплощенным заклятьем.
— Я приняла свою природу, Азриэль. Я — боль. Твоя боль. И я пришла домой.
Он смотрел на меня, и в его бесконечно древних глазах я впервые увидела не влечение, не одержимость, а нечто иное.
Ужас.
И я улыбнулась. Потому что знала — охота только началась. И на этот раз добыча сама пришла к охотнику.
Это момент триумфа и начала настоящей войны. Давайте посмотрим, что происходит после этой сцены.
Он отступил в тень, унося на своей руке светящееся клеймо моего заклятья. Воздух в комнате завыл, стекла задрожали, и с дистанционным грохотом где-то посыпалась штукатурка. Его ярость была физической силой, рвущей реальность.
Но он не атаковал.
Он смотрел на меня — свою боль, свое творение, обратившееся против него, — и в его глазах бушевала буря из оскорбленного величия, ярости и... чего-то еще, чего я не могла определить.
«Ты думаешь, это меня остановит?» — его голос прорвался сквозь хаос, и каждый слог был обжигающе холодным. «Ты лишь сделала игру интереснее. Я ломал богов и стирал цивилизации. Ты — всего лишь очередной вызов. И самый сладостный из всех»
С этими словами его фигура распалась на клубящийся дым, но его последняя фраза повисла в воздухе, ядовитая и обжигающая:
«Мы посмотрим, сколько времени твой хлипкий свет продержится против вечности моей тьмы, маленький Ключ».
Он исчез. Напряжение спало, и я рухнула на колени, дрожа всем телом. Светящиеся узоры на коже погасли, оставив после себя жгучую ломоту в каждой клетке, будто я пропустила через себя ток невероятного напряжения. Я чувствовала себя пустой. Выпотрошенной.
Дверь распахнулась, и ворвался Лекс с обнаженным клинком в руке.
— Дина!
Он подхватил меня, прежде чем я полностью осела на пол. Его руки были твердыми и надежными.
— Сработало, — прошептала я, уткнувшись лицом в его плечо. — Он... почувствовал это.
— Я видел, — его голос был напряженным. Он видел не только мое состояние, но и последствия — трещины на стенах, разбитую люстру. — Денис и Кристина уже в пути. Им придется что-то сказать.
— Правду, — выдохнула я. — Или ее часть. Что он приходил. Что я дала отпор. Но не то, как именно.
Он кивнул, понимая. Наша тайна оставалась нашим оружием.
Когда Кристина и Денис ворвались в комнату, я уже сидела на кровати, закутавшись в одеяло, все еще бледная и дрожащая. Александр стоял на страже, его мрачный вид красноречиво говорил о произошедшем.
— Что случилось? Энергетический всплеск был на уровне землетрясения! — Денис тут же принялся сканировать комнату своими приборами, глаза его расширились от показаний. — Это... это его сигнатура, но она... обожжена. Чем-то чужим.
Кристина подошла ко мне, ее проницательный взгляд скользнул по моему лицу, затем по рукам.
— Ты контактировала с ним. Прямо здесь. Что ты сделала?
— Он снова пришел в сон, — сказала я, и это была правда. — Но на этот раз... я не стала его слушать. Я... ударила его. Не физически. Своей силой. — Я посмотрела на свои руки. — Я вложила в удар всю свою боль. Всю свою ненависть. Кажется, это его... обожгло.
Я не лгала. Я просто не договаривала. Не говорила, что это был не спонтанный удар, а спланированная атака. Не говорила, что я позволила ему прикоснуться к мне, чтобы нанести его.
Кристина медленно кивнула, в ее глазах читалось одобрение, смешанное с тревогой.
— Это рискованно. Ты связала свою боль с его сущностью. Это создает еще более прочную связь.
«Вы не представляете насколько», — пронеслось у меня в голове.
— Но это сработало, — парировал Александр. — Он отступил. И, кажется, не без последствий.
Денис поднял голову от приборов.
— Да. Его энергетический след... поврежден. Как будто в него вплели чужеродный код, который пытается его разъедать. Но... — он покачал головой, — ...это не надолго. Он слишком могущественен. Он выведет этот "яд".
— Но теперь он знает, что я могу кусаться, — тихо сказала я. — И он знает, что боль, которую он мне причинил, может обратиться против него. Это меняет правила игры.
Я посмотрела на Александра, и в его глазах я прочитала ту же мысль. Это была не победа. Это была первая битва в новой, еще более опасной войне. Войне, где я была одновременно и полем боя, и оружием.
И где наш единственный шанс заключался в том, чтобы заставить повелителя тьмы бояться собственного отражения в моей душе.
Тишина после бури оказалась обманчивой. В следующие несколько дней база напоминала растревоженный улей. Денис, заручившись моим смутным описанием «атаки», днями и ночами корпел над архивами, пытаясь найти упоминания о подобном феномене — чтобы понять, как долго продержится метафизический яд и как Азриэль будет от него избавляться. Кристина усилила барьеры, ее лицо было напряженным маской. Она чувствовала, что я скрываю что-то важное, но не давила. Пока.
А я... я пыталась прийти в себя. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо — не прекрасную маску, а искаженное болью и яростью воплощение тьмы. И чувствовала на своей ладони отзвук того жжения, когда мой свет вживался в его плоть. Это было отвратительно. И порочно. И часть меня, та самая, что он взрастил, ликовала.
Я избегала Лекса. Его взгляд, полный решимости и веры, обжигал сильнее, чем прикосновение Азриэля. Он видел в меня солдата, одержавшего тактическую победу. А я чувствовала себя алхимиком, который, пытаясь создать лекарство, случайно вывел новый, еще более страшный штамм чумы.
Именно в таком состоянии я и заснула на третий день, с головой, тяжелой от мыслей, и душой, разрывающейся на части.
Он пришел не как буря. Он пришел как тихий, ядовитый туман.
Сон был другим. Не руины, не пустота. Мы стояли в точной копии моей старой квартиры, где я жила с мамой. На столе стояли ее любимые желтые тюльпаны.
Азриэль стоял у окна, спиной ко мне. Его силуэт был напряженным. На его правой руке, лежавшей на подоконнике, все еще светились серебристые узоры. Они не угасали, а лишь медленно пульсировали, как живое клеймо.
«Оно горит», — его голос был тихим и лишенным прежней театральности. «Постоянно. Как раскаленная игла под кожей. Никакая магия не гасит его. Только... притупляет».
Я не ответила. Я ждала подвоха, новой атаки, насмешки.
Он обернулся. Его лицо было бледным, а в глазах стояла не ярость, а усталая, древняя ясность.
«Я ошибался в тебе, Диана. Я видел в тебе родственную душу. Осколок. Но ты... ты не осколок. Ты — точильный камень. И острие, что ты выковала...»— он посмотрел на свою горящую руку, — «...оно беспокоит».
Это было не ожидаемо. Никаких предложений, никаких угроз. Только... констатация. И в этой простоте было что-то более пугающее, чем все его прежние речи.
— Чего ты хочешь? — наконец спросила я, не в силах вынести это молчание.
«Я хочу, чтобы это прекратилось», — он сделал шаг ко мне. От него не исходило прежней давящей мощи, только холодная, сконцентрированная решимость. «Ты вплела в меня свою боль. Она стала частью меня. Есть только один способ избавиться от нее».
Он остановился в шаге от меня. Его необъятная тьма и мой ядовитый свет вибрировали в такт, создавая невыносимый диссонанс.
«Я должен сделать ее своей», — прошептал он. «Не просто принять. А поглотить. Переварить. Стать ею. И когда я это сделаю...»
Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела не конец игры, а ее новое, ужасающее начало.
«...твоя боль больше не будет иметь надо мной власти. А твой свет... станет моим».
Мое сердце замерло. Это была не атака. Это была эволюция. Я пыталась отравить его, а он... учился иммунитету. И для этого ему нужно было не уничтожить мою боль, а понять ее так, как не понимал даже я.
— Ты не сможешь, — выдохнула я, но это звучало как молитва.
Он снова посмотрел на свою руку, затем на меня. И в уголке его губ дрогнула та самая, знакомая тень улыбки. Теперь в ней была не насмешка, а нечто вроде уважения.
«Мы оба знаем, что это неправда. Я начинаю понимать правила твоей игры, Ключ. И я принимаю их. Готовься. В следующий раз, когда мы встретимся... я буду говорить с тобой на языке твоей же боли. И посмотрим, выдержит ли твой свет то, что я в него вложу».
Он растворился, и на этот раз не со взрывом, а с тихим выдохом. Сон медленно распадался, унося с собой образ тюльпанов и жгучее осознание: я разбудила в нем нечто гораздо более опасное, чем жажда власти или одержимость.
Я разбудила в нем ученика.
Проснувшись, я первым делом посмотрела на свою ладонь. Светящихся узоров не было. Но я почувствовала... пульсацию. Тихий, отдаленный отзвук его присутствия. Не как угрозу. Как звонок на урок.
Война только что перешла на новый, неизведанный уровень. Теперь мы не просто сражались. Мы учились друг у друга. И цена за неверно усвоенный урок могла быть равна цене всей реальности.
Глава 30
Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по мне ползет холодная испарина. Отзвук присутствия Азриэля был как фантомная боль в ампутированной конечности. Он был прав — наша связь теперь была прочнее стали, отравленной моим собственным светом.
Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть.
— Войди, — выдавила я, голос сорвался в шепот.
Дверь открылась, и на пороге стоял Александр. Он держал два стакана с чем-то дымящимся. Не чай. Что-то покрепче, судя по запаху.
— Не спится? — его голос был низким и хриплым от усталости.
Он вошел, поставил стакан на тумбочку и сел на край кровати.
