Неожиданно остро захотелось ухватить нахала за шкирку и вышвырнуть из зала к черту. А лучше сразу отправить в компанию к Гроверту, пусть там геройствует, раз такой храбрый. И плевать, что это будет форменным безобразием и спектаклем похлеще пьес Штенмайера. Но Астор не успел сделать ничего. Даже додумать отличный план по вышвыриванию. Потому что услышал Рену и почувствовал уверенную хватку на локте.
— Я непременно верну вам обещанный контрданс, барон. Когда-нибудь после. Но сейчас… раз уж моему супругу удалось отвлечься от государственных дел и посетить этот вечер, все мои танцы принадлежат ему.
И Астор, оставив барончика стоять столбом и не обращая внимания на мгновенно разлетевшийся по залу восторженный шепот: как же, скандал! Да с участием самого Черного Ястреба! — подхватил Рену за талию и повел в вальсе. Наконец-то всматриваясь в ее лицо, улыбку, глаза, пытаясь очень быстро оценить, как она отнеслась к устроенной им сцене? И то, что он видел, совсем ему не нравилось. Казалось, что Эрдбирен приняла его такое экстравагантное приглашение только ради того, чтобы не тешить еще больше любителей сплетен. Насколько Астор вообще мог понимать женщин — а он не строил иллюзий и не считал себя большим знатоком, но все же и совсем уж неопытным не был! — его супруга злилась. И чем дольше она будет молчать и улыбаться, тем сильнее будет взрыв. Хуже некуда, когда женщина держит злость в себе: с каждой минутой сдержанности ее негодование только растет и растет.
— Что изменилось, ваше сиятельство? — ровно, чересчур ровно и отстраненно спросила вдруг Рена. — Не больше получаса назад вы, кажется, не желали танцевать со мной.
Да, похоже, все даже еще хуже, чем он предполагал.
— Полчаса назад вы застали меня врасплох, — честно ответил он. — Я шел к Арнольду вывалить на его бедную голову кучу новых проблем и совершенно не ожидал увидеть вас. Не знал, что этот бал уже сегодня. Все эти дни… чего я точно ни разу не делал, так это не смотрел в календарь. Как-то не до того было.
— А потом вы раздели его величество, — Эрдбирен подняла глаза. Смотрела внимательно, пристально, будто то ли пыталась отыскать в его лице ответ на какой-то вопрос, то ли прислушивалась к чему-то. — Почему?
— Потому что одно дело ввалиться на бал грязным и закопченным случайно, и совсем другое — в таком непотребном виде танцевать с самой соблазнительной и желанной женщиной на этом чертовом балу. А отправляться домой только ради переодевания… с вами успели бы перетанцевать все, кроме меня!
— А вас почему-то ужасно раздражает эта перспектива. Раздражает и… злит?
— Бесит.
Она вдруг усмехнулась, а Астор отчетливо ощутил, как расслабляются на его плечах ее ладони, какой податливой и гибкой становится под его руками талия, и как Эрдбирен вдруг оказывается гораздо ближе, чем была еще минуту назад.
— Не знай я точно, что передо мной человек, который настолько занят, что даже не смотрит в календарь и, возможно, не уверен, какой сейчас месяц, решила бы, что вы успели соскучиться и ревнуете.
— Ревную, — почему-то показалось, что глупо отрицать настолько очевидное. Не после того способа, которым он пригласил ее на этот вальс. — Вы, черт возьми, моя жена. И я соскучился настолько, что с гораздо большим удовольствием раздел бы вас, чем одевался сам.
— Надеюсь, не прямо здесь? — спросила Эрдбирен шепотом, прильнув на мгновение к нему на грани всего допустимого и возможного в бальном зале и вызвав этим острое желание схватить ее и утащить в первую попавшуюся пустую комнату. — Кажется, сегодня мы уже обеспечили Кронбург поводами для потрясений и сплетен едва ли не на несколько месяцев вперед.
Музыка смолкла, но Астор не спешил отпускать Рену, да и она не торопилась отстраняться.
— Вас очень волнуют чужие потрясения? — дрогнувшим от внезапного волнения голосом спросил он.
— Не очень. Если их устраиваете вы.
— В таком случае, — он прижал ее крепче, с жадным восторгом чувствуя ответное движение навстречу, — пойдемте со мной прямо сейчас. Кому как не мне знать, где в этом дворце можно остаться наедине.
— Ведите, — выдохнула Эрдбирен.
Осторожно. Сцена 16++ ))
Астор давно не оставался во дворце дольше необходимого, но свои комнаты у него здесь, конечно же, были. Туда он и намеревался повести жену; но она так жарко к нему льнула, а сам он настолько горел от желания, что путь по коридорам, галереям и лестницам показался неимоверно длинным. И Астор свернул в первый попавшийся будуар с вычурным диванчиком — место для уединенных разговоров, тихого отдыха, но никак не для любовных утех. Впрочем, здесь можно было закрыться, и прямо сейчас было достаточно и этого.
Едва шагнув внутрь, он запер дверь, прижал к ней Рену и впился поцелуем в губы. Сладкие, мягкие, торопливо раскрывающиеся ему навстречу. Он жадно сминал их своими, напирал, теряя дыхание. Чувствовал ответную жадность, руки Рены на шее. Ладони скользили по гладкому шелку и раздражающе жесткому корсету, но связываться с ним — легче сразу разломать к черту. Астор ограничился тем, что с силой оттянул лиф, высвобождая грудь, сводящую с ума одной мыслью о ней. Мягкую, объемную, призывно льнущую к его рукам. Наконец-то сжал, дурея от нахлынувших ощущений, перехватил низкий стон, отдавшийся, кажется, едва ли не в кончиках пальцев, и, не отрываясь от губ Рены, прижался к ней сам, всем телом ощущая то ли ее, то ли собственную нетерпеливую дрожь.
Взять ее прямо сейчас. Задрать платье, почувствовать, как она крепко обхватит его коленями. О, сейчас он не сомневался, что Рена не стала бы возражать, но… даже такой диван, как здесь, все же лучше, чем дверь.
Астор подхватил жену на руки, в два шага оказался у дивана. И все рациональные мысли на этом закончились. Корсет он пощадил. Но эти глупые панталоны… О, на самом деле совсем не глупые, тонкие, кружевные, с соблазнительными завязками, но абсолютно неуместные здесь и сейчас. Пощады они не заслуживали. И наконец, когда все неуместное испарилось, как не было, какая-то вышитая подушка с кистями оказалась под головой Рены, на хлипкой ручке дивана, ее лодыжка на его талии, а колено — на уровне его локтя, Астор на одно вязкое, бесконечное мгновение встретился с ней глазами и сделал наконец то, чего, оказывается, жаждал так бесконечно долго, что не снилось никаким календарям — отпустил себя.
Это ничем не напоминало их первую ночь. У Астора не осталось терпения на прелюдии, да Рене, похоже, они и не требовались. Его жена отдавалась ему с горячечной готовностью, принимала его жадно и страстно. Подавалась навстречу его движениям. Диван отчаянно скрипел, в такт его скрипу колыхалась круглая грудь с манящими сосками, и Астор не удержался, поймал сосок губами, втянул. Рена тягуче застонала, сжала колени сильнее, и внутри тоже сжалась, будто хотела вплавиться в него, стать одним целым. Это желание, такое явное, которое она и не думала скрывать, словно сорвало в голове Астора замок с давным-давно позабытой двери и выпустило наружу то, что было там заперто много лет. Что он забыл, запретил себе помнить — после Ульрики. Безумная, безудержная страсть, в которой теряешь себя, умираешь и рождаешься заново обновленным.
Рена не была Ульрикой. И слава всем богам, что не была. Она была яркой, обжигающе-солнечной, откровенной. Наверное, именно поэтому, когда Астор сорвался в такое же яркое, обжигающе-горячее наслаждение, он видел даже с закрытыми глазами не колючий снег и острые звезды, не серебряный блеск волос и манящую улыбку, которые мучили его столько одиноких ночей и уже так давно не вспоминались, а своенравные каштановые кудри, сияющие теплом и радостью голубые глаза и мягкий изгиб пьянящих губ Эрдбирен.
Пьянящая, теплая истома, охватившая все тело, никак не рассеивалась. Было лень даже поднять веки, не то что пошевелить рукой, а тем более сесть или хотя бы перевернуться на бок. Только почувствовав, как поднимается и устраивается рядом Астор, Эрдбирен открыла глаза. Ее потерянный на несколько бесконечно длинных недель муж наконец-то был рядом. Несмотря на такое бурное и прекрасное воссоединение, поверить в это было нелегко. Наверное, поэтому Рена разглядывала его теперь с таким пристальным вниманием. Будто если хоть на секунду отведет взгляд — муж рассеется, как метельный морок, или снова куда-нибудь сбежит.
Глупо было бы думать, что за эти дни Астор может как-то измениться. Но Рена, отмечая мелочи, с жадностью вглядывалась в самое важное. Ей хотелось рассмотреть больше, чем могут показать снятый с короля парадный камзол и, кажется, наспех приглаженные, а теперь, конечно, совсем неприлично растрепанные волосы.
Астор, откинувшийся на спинку хлипкого диванчика, который каким-то чудом все-таки пережил их близость в целости, выглядел умиротворенным. Рена до сих пор чувствовала его удовольствие — то ли эхо общего, разделенного на двоих во время близости, то ли новое — пришедшее вместе с сытой расслабленностью и истомой. Сейчас его неожиданное раздражение, а потом и вовсе — откровенный гнев, как и ее обида, переросшая в яркую, разъедающую вспышку злости, казались ужасно далекими, глупыми и абсолютно неважными.
Расстегнутая рубашка, небрежно брошенный через спинку королевский камзол, чудом не оказавшийся на полу вместе с ее туфлями и тем, что осталось от панталон, полурасстегнутые брюки — все это детали. Притягательные, соблазнительные, волнующие. Они погружали в только что пережитое и снова разжигали едва успевшее стихнуть возбуждение. Как легко было бы позволить им сбить себя с толку и не обратить внимания на другое.
Тени под глазами. Не такие, как бывают от бессонных ночей, глубокие и темные. А скорее те, что появляются от усталости и постоянного напряжения. Уже слегка пробивающаяся щетина. Признак довольно давнего и не слишком старательного бритья. Или небрежных чар. Еще, конечно, рубашка. По-хорошему ее непременно должна была постигнуть участь несчастного брошенного где-то камзола. Рена теперь знала, что если вжаться в нее лицом, то отчетливо ощущается запах гари, непонятно откуда взявшийся, и сырости — той особенной сырости, которая живет в комнатах старых домов, замков или крепостей. Там всегда не хватает тепла, даже если хорошенько протопить. В стыки между старыми камнями, в узкие окна-бойницы любят проникать сквозняки и дыханье стылых снежных ветров. Сейчас для них еще рано, но осенние ветра бывают коварнее зимних.
Чем, спрашивается, все это время занимался Керт? Рена знала, что Астор забрал его с собой. Но что такого случилось, чтобы преданный слуга настолько показательно не заботился о своем господине? Куда бы они ни отправились, должно было произойти что-то из ряда вон выходящее, чтобы Керт не взял с собой сменной одежды.
Астора не было в столице, это понятно. Значит, он мог быть где угодно. В Стормберге бесчисленное множество старых замков и крепостей. Но гарь… Костры или огненные заклятья? Почему-то казалось, что второе ближе к правде. И опять же — незадолго до его исчезновения были ведь какие-то сложности в Чернолесье. К тому же, там был и Эберт со своими людьми. Судя по виду Астора и по тому, что он говорил о своем появлении во дворце, в Чернолесье или где-то еще творилось что-то опасное, чреватое множеством проблем для короны и королевства.
Рена нахмурилась. Значит, говорить об этом с Астором сейчас точно не стоит. Короткий момент передышки должен принадлежать только им двоим. Такая мелочь по сравнению с несколькими неделями. Но мелочь, необходимая, кажется, не только ей. А может, и не столько. Ведь герцогиня Гросс все это время жила себе спокойно в столичном особняке. Даже на ее здоровье никто больше не покушался. Разве что на моральное. Но такое даже сравнивать сложно с проблемами целой страны, слишком уж проигрывает в масштабности.
Вдруг нестерпимо захотелось оказаться ближе к мужу, и Рена все-таки поднялась. Уселась, подобрав под себя ноги. Задумалась на секунду, упрятать ли голую грудь обратно в платье — уж слишком вызывающе та смотрелась. Но вдруг поняла, что это совершенно ее не волнует. Да и почему бы должно? Рядом только муж, который эту самую грудь и оголил. Значит, пусть любуется, а если вдруг надоест, пусть сам и убирает ее туда, откуда взял. Мысль была невероятно забавной, особенно если представить реакцию Астора, выскажи она все это вслух. Рена подняла голову и встретилась взглядом с мужем.
— Я испортил тебе прическу, — выдал вдруг тот, и она, не выдержав, все-таки рассмеялась.
— Это последнее, о чем я стала бы волноваться. Хоть сейчас, хоть когда-нибудь еще. — Рена фыркнула, придвинулась ближе, не отводя взгляда. — Но вы, ваше сиятельство муж, покусились на сохранность и вообще на существование моих несчастных панталон, и вот это уже гораздо серьезнее. Раскаиваетесь ли вы хоть немного?
У Астора вдруг сделался невероятно забавный вид. Сначала недоуменный, даже, пожалуй, обескураженный. Будто он никак не мог взять в толк, в самом ли деле слышал то, что слышал, и не подводят ли его уши. Потом недоумение трансформировалось в изумленное понимание и наконец добралось до стадии веселого одобрения.
— И не думаю! Ваши панталоны вели себя почти как государственные преступники: они посмели препятствовать исполнению моих прямых обязанностей.
— Что вы говорите! — “ужаснулась” Эрдбирен. — Так это было не покушение на самую беззащитную деталь моего гардероба, а пресечение преступных замыслов? Тогда, конечно, я исключительно за и всеми силами поддерживаю ваше начинание!
— Как и положено исключительно верной подданной нашего короля? — откровенно поддразнил он. — Или герцогине Гросс, которая волнуется о делах своего мужа, как подобает супруге?
— Как не положено, но ужасно хочется просто Эрдбирен. Которая очень скучала и сама с радостью покарала бы все слои одежды на одном до крайности соблазнительном, но слишком одетом сиятельстве.
— Камзол Арнольда предлагаю пощадить, он не виноват, что подвернулся мне под руку, — и эта самая рука самым непристойным, но удивительно правильным образом опустилась на ее так и оставшуюся открытой грудь, — что до остального, я с радостью отдам на вашу милость хоть весь свой гардероб. Вы, как моя жена, имеете все права казнить его или миловать.
Она осторожно, едва касаясь, провела кончиками пальцев по его щеке. И все-таки спросила о том, что казалось, может быть, и не категорически важным, но точно беспокоящим:
— Скажи, господин супруг мой, твои дороги вдали от дома были настолько сложны и запутаны, что где-то на повороте ты потерял личного слугу и не заметил?
А вот теперь случилось что-то сродни прозрению. Рена изумленно впитывала в себя эти абсолютно нетипичные для мужа эмоции.
— Черт! Керт! Я так и оставил его в крепости! — Астор поймал ее взгляд и объяснил: — Он вывел меня из себя своей неуемной заботой. Ему, видите ли, не понравилось, чем тамошний повар меня угощает. Я и отправил его на кухню, обучать поваров крепости столичным рецептам. А сам… — он покачал головой и коротко рассмеялся. — “Сложны и запутаны” — это еще мягко сказано. Ты могла убедиться, что на этих дорогах я позабыл даже о сегодняшнем бале. Еще немного, и не успел бы потанцевать с собственной женой! Не говоря уж о… — и его словно в рассеянности поглаживающие грудь пальцы вдруг сменились губами.
— Я непременно верну вам обещанный контрданс, барон. Когда-нибудь после. Но сейчас… раз уж моему супругу удалось отвлечься от государственных дел и посетить этот вечер, все мои танцы принадлежат ему.
И Астор, оставив барончика стоять столбом и не обращая внимания на мгновенно разлетевшийся по залу восторженный шепот: как же, скандал! Да с участием самого Черного Ястреба! — подхватил Рену за талию и повел в вальсе. Наконец-то всматриваясь в ее лицо, улыбку, глаза, пытаясь очень быстро оценить, как она отнеслась к устроенной им сцене? И то, что он видел, совсем ему не нравилось. Казалось, что Эрдбирен приняла его такое экстравагантное приглашение только ради того, чтобы не тешить еще больше любителей сплетен. Насколько Астор вообще мог понимать женщин — а он не строил иллюзий и не считал себя большим знатоком, но все же и совсем уж неопытным не был! — его супруга злилась. И чем дольше она будет молчать и улыбаться, тем сильнее будет взрыв. Хуже некуда, когда женщина держит злость в себе: с каждой минутой сдержанности ее негодование только растет и растет.
— Что изменилось, ваше сиятельство? — ровно, чересчур ровно и отстраненно спросила вдруг Рена. — Не больше получаса назад вы, кажется, не желали танцевать со мной.
Прода от 12.08.2024, 09:52
Да, похоже, все даже еще хуже, чем он предполагал.
— Полчаса назад вы застали меня врасплох, — честно ответил он. — Я шел к Арнольду вывалить на его бедную голову кучу новых проблем и совершенно не ожидал увидеть вас. Не знал, что этот бал уже сегодня. Все эти дни… чего я точно ни разу не делал, так это не смотрел в календарь. Как-то не до того было.
— А потом вы раздели его величество, — Эрдбирен подняла глаза. Смотрела внимательно, пристально, будто то ли пыталась отыскать в его лице ответ на какой-то вопрос, то ли прислушивалась к чему-то. — Почему?
— Потому что одно дело ввалиться на бал грязным и закопченным случайно, и совсем другое — в таком непотребном виде танцевать с самой соблазнительной и желанной женщиной на этом чертовом балу. А отправляться домой только ради переодевания… с вами успели бы перетанцевать все, кроме меня!
— А вас почему-то ужасно раздражает эта перспектива. Раздражает и… злит?
— Бесит.
Она вдруг усмехнулась, а Астор отчетливо ощутил, как расслабляются на его плечах ее ладони, какой податливой и гибкой становится под его руками талия, и как Эрдбирен вдруг оказывается гораздо ближе, чем была еще минуту назад.
— Не знай я точно, что передо мной человек, который настолько занят, что даже не смотрит в календарь и, возможно, не уверен, какой сейчас месяц, решила бы, что вы успели соскучиться и ревнуете.
— Ревную, — почему-то показалось, что глупо отрицать настолько очевидное. Не после того способа, которым он пригласил ее на этот вальс. — Вы, черт возьми, моя жена. И я соскучился настолько, что с гораздо большим удовольствием раздел бы вас, чем одевался сам.
— Надеюсь, не прямо здесь? — спросила Эрдбирен шепотом, прильнув на мгновение к нему на грани всего допустимого и возможного в бальном зале и вызвав этим острое желание схватить ее и утащить в первую попавшуюся пустую комнату. — Кажется, сегодня мы уже обеспечили Кронбург поводами для потрясений и сплетен едва ли не на несколько месяцев вперед.
Музыка смолкла, но Астор не спешил отпускать Рену, да и она не торопилась отстраняться.
— Вас очень волнуют чужие потрясения? — дрогнувшим от внезапного волнения голосом спросил он.
— Не очень. Если их устраиваете вы.
— В таком случае, — он прижал ее крепче, с жадным восторгом чувствуя ответное движение навстречу, — пойдемте со мной прямо сейчас. Кому как не мне знать, где в этом дворце можно остаться наедине.
— Ведите, — выдохнула Эрдбирен.
Прода от 15.08.2024, 10:55
Осторожно. Сцена 16++ ))
Астор давно не оставался во дворце дольше необходимого, но свои комнаты у него здесь, конечно же, были. Туда он и намеревался повести жену; но она так жарко к нему льнула, а сам он настолько горел от желания, что путь по коридорам, галереям и лестницам показался неимоверно длинным. И Астор свернул в первый попавшийся будуар с вычурным диванчиком — место для уединенных разговоров, тихого отдыха, но никак не для любовных утех. Впрочем, здесь можно было закрыться, и прямо сейчас было достаточно и этого.
Едва шагнув внутрь, он запер дверь, прижал к ней Рену и впился поцелуем в губы. Сладкие, мягкие, торопливо раскрывающиеся ему навстречу. Он жадно сминал их своими, напирал, теряя дыхание. Чувствовал ответную жадность, руки Рены на шее. Ладони скользили по гладкому шелку и раздражающе жесткому корсету, но связываться с ним — легче сразу разломать к черту. Астор ограничился тем, что с силой оттянул лиф, высвобождая грудь, сводящую с ума одной мыслью о ней. Мягкую, объемную, призывно льнущую к его рукам. Наконец-то сжал, дурея от нахлынувших ощущений, перехватил низкий стон, отдавшийся, кажется, едва ли не в кончиках пальцев, и, не отрываясь от губ Рены, прижался к ней сам, всем телом ощущая то ли ее, то ли собственную нетерпеливую дрожь.
Взять ее прямо сейчас. Задрать платье, почувствовать, как она крепко обхватит его коленями. О, сейчас он не сомневался, что Рена не стала бы возражать, но… даже такой диван, как здесь, все же лучше, чем дверь.
Астор подхватил жену на руки, в два шага оказался у дивана. И все рациональные мысли на этом закончились. Корсет он пощадил. Но эти глупые панталоны… О, на самом деле совсем не глупые, тонкие, кружевные, с соблазнительными завязками, но абсолютно неуместные здесь и сейчас. Пощады они не заслуживали. И наконец, когда все неуместное испарилось, как не было, какая-то вышитая подушка с кистями оказалась под головой Рены, на хлипкой ручке дивана, ее лодыжка на его талии, а колено — на уровне его локтя, Астор на одно вязкое, бесконечное мгновение встретился с ней глазами и сделал наконец то, чего, оказывается, жаждал так бесконечно долго, что не снилось никаким календарям — отпустил себя.
Это ничем не напоминало их первую ночь. У Астора не осталось терпения на прелюдии, да Рене, похоже, они и не требовались. Его жена отдавалась ему с горячечной готовностью, принимала его жадно и страстно. Подавалась навстречу его движениям. Диван отчаянно скрипел, в такт его скрипу колыхалась круглая грудь с манящими сосками, и Астор не удержался, поймал сосок губами, втянул. Рена тягуче застонала, сжала колени сильнее, и внутри тоже сжалась, будто хотела вплавиться в него, стать одним целым. Это желание, такое явное, которое она и не думала скрывать, словно сорвало в голове Астора замок с давным-давно позабытой двери и выпустило наружу то, что было там заперто много лет. Что он забыл, запретил себе помнить — после Ульрики. Безумная, безудержная страсть, в которой теряешь себя, умираешь и рождаешься заново обновленным.
Рена не была Ульрикой. И слава всем богам, что не была. Она была яркой, обжигающе-солнечной, откровенной. Наверное, именно поэтому, когда Астор сорвался в такое же яркое, обжигающе-горячее наслаждение, он видел даже с закрытыми глазами не колючий снег и острые звезды, не серебряный блеск волос и манящую улыбку, которые мучили его столько одиноких ночей и уже так давно не вспоминались, а своенравные каштановые кудри, сияющие теплом и радостью голубые глаза и мягкий изгиб пьянящих губ Эрдбирен.
Прода от 19.08.2024, 09:54
ГЛАВА 2
Пьянящая, теплая истома, охватившая все тело, никак не рассеивалась. Было лень даже поднять веки, не то что пошевелить рукой, а тем более сесть или хотя бы перевернуться на бок. Только почувствовав, как поднимается и устраивается рядом Астор, Эрдбирен открыла глаза. Ее потерянный на несколько бесконечно длинных недель муж наконец-то был рядом. Несмотря на такое бурное и прекрасное воссоединение, поверить в это было нелегко. Наверное, поэтому Рена разглядывала его теперь с таким пристальным вниманием. Будто если хоть на секунду отведет взгляд — муж рассеется, как метельный морок, или снова куда-нибудь сбежит.
Глупо было бы думать, что за эти дни Астор может как-то измениться. Но Рена, отмечая мелочи, с жадностью вглядывалась в самое важное. Ей хотелось рассмотреть больше, чем могут показать снятый с короля парадный камзол и, кажется, наспех приглаженные, а теперь, конечно, совсем неприлично растрепанные волосы.
Астор, откинувшийся на спинку хлипкого диванчика, который каким-то чудом все-таки пережил их близость в целости, выглядел умиротворенным. Рена до сих пор чувствовала его удовольствие — то ли эхо общего, разделенного на двоих во время близости, то ли новое — пришедшее вместе с сытой расслабленностью и истомой. Сейчас его неожиданное раздражение, а потом и вовсе — откровенный гнев, как и ее обида, переросшая в яркую, разъедающую вспышку злости, казались ужасно далекими, глупыми и абсолютно неважными.
Расстегнутая рубашка, небрежно брошенный через спинку королевский камзол, чудом не оказавшийся на полу вместе с ее туфлями и тем, что осталось от панталон, полурасстегнутые брюки — все это детали. Притягательные, соблазнительные, волнующие. Они погружали в только что пережитое и снова разжигали едва успевшее стихнуть возбуждение. Как легко было бы позволить им сбить себя с толку и не обратить внимания на другое.
Тени под глазами. Не такие, как бывают от бессонных ночей, глубокие и темные. А скорее те, что появляются от усталости и постоянного напряжения. Уже слегка пробивающаяся щетина. Признак довольно давнего и не слишком старательного бритья. Или небрежных чар. Еще, конечно, рубашка. По-хорошему ее непременно должна была постигнуть участь несчастного брошенного где-то камзола. Рена теперь знала, что если вжаться в нее лицом, то отчетливо ощущается запах гари, непонятно откуда взявшийся, и сырости — той особенной сырости, которая живет в комнатах старых домов, замков или крепостей. Там всегда не хватает тепла, даже если хорошенько протопить. В стыки между старыми камнями, в узкие окна-бойницы любят проникать сквозняки и дыханье стылых снежных ветров. Сейчас для них еще рано, но осенние ветра бывают коварнее зимних.
Чем, спрашивается, все это время занимался Керт? Рена знала, что Астор забрал его с собой. Но что такого случилось, чтобы преданный слуга настолько показательно не заботился о своем господине? Куда бы они ни отправились, должно было произойти что-то из ряда вон выходящее, чтобы Керт не взял с собой сменной одежды.
Астора не было в столице, это понятно. Значит, он мог быть где угодно. В Стормберге бесчисленное множество старых замков и крепостей. Но гарь… Костры или огненные заклятья? Почему-то казалось, что второе ближе к правде. И опять же — незадолго до его исчезновения были ведь какие-то сложности в Чернолесье. К тому же, там был и Эберт со своими людьми. Судя по виду Астора и по тому, что он говорил о своем появлении во дворце, в Чернолесье или где-то еще творилось что-то опасное, чреватое множеством проблем для короны и королевства.
Рена нахмурилась. Значит, говорить об этом с Астором сейчас точно не стоит. Короткий момент передышки должен принадлежать только им двоим. Такая мелочь по сравнению с несколькими неделями. Но мелочь, необходимая, кажется, не только ей. А может, и не столько. Ведь герцогиня Гросс все это время жила себе спокойно в столичном особняке. Даже на ее здоровье никто больше не покушался. Разве что на моральное. Но такое даже сравнивать сложно с проблемами целой страны, слишком уж проигрывает в масштабности.
Вдруг нестерпимо захотелось оказаться ближе к мужу, и Рена все-таки поднялась. Уселась, подобрав под себя ноги. Задумалась на секунду, упрятать ли голую грудь обратно в платье — уж слишком вызывающе та смотрелась. Но вдруг поняла, что это совершенно ее не волнует. Да и почему бы должно? Рядом только муж, который эту самую грудь и оголил. Значит, пусть любуется, а если вдруг надоест, пусть сам и убирает ее туда, откуда взял. Мысль была невероятно забавной, особенно если представить реакцию Астора, выскажи она все это вслух. Рена подняла голову и встретилась взглядом с мужем.
— Я испортил тебе прическу, — выдал вдруг тот, и она, не выдержав, все-таки рассмеялась.
Прода от 22.08.2024, 09:28
— Это последнее, о чем я стала бы волноваться. Хоть сейчас, хоть когда-нибудь еще. — Рена фыркнула, придвинулась ближе, не отводя взгляда. — Но вы, ваше сиятельство муж, покусились на сохранность и вообще на существование моих несчастных панталон, и вот это уже гораздо серьезнее. Раскаиваетесь ли вы хоть немного?
У Астора вдруг сделался невероятно забавный вид. Сначала недоуменный, даже, пожалуй, обескураженный. Будто он никак не мог взять в толк, в самом ли деле слышал то, что слышал, и не подводят ли его уши. Потом недоумение трансформировалось в изумленное понимание и наконец добралось до стадии веселого одобрения.
— И не думаю! Ваши панталоны вели себя почти как государственные преступники: они посмели препятствовать исполнению моих прямых обязанностей.
— Что вы говорите! — “ужаснулась” Эрдбирен. — Так это было не покушение на самую беззащитную деталь моего гардероба, а пресечение преступных замыслов? Тогда, конечно, я исключительно за и всеми силами поддерживаю ваше начинание!
— Как и положено исключительно верной подданной нашего короля? — откровенно поддразнил он. — Или герцогине Гросс, которая волнуется о делах своего мужа, как подобает супруге?
— Как не положено, но ужасно хочется просто Эрдбирен. Которая очень скучала и сама с радостью покарала бы все слои одежды на одном до крайности соблазнительном, но слишком одетом сиятельстве.
— Камзол Арнольда предлагаю пощадить, он не виноват, что подвернулся мне под руку, — и эта самая рука самым непристойным, но удивительно правильным образом опустилась на ее так и оставшуюся открытой грудь, — что до остального, я с радостью отдам на вашу милость хоть весь свой гардероб. Вы, как моя жена, имеете все права казнить его или миловать.
Она осторожно, едва касаясь, провела кончиками пальцев по его щеке. И все-таки спросила о том, что казалось, может быть, и не категорически важным, но точно беспокоящим:
— Скажи, господин супруг мой, твои дороги вдали от дома были настолько сложны и запутаны, что где-то на повороте ты потерял личного слугу и не заметил?
А вот теперь случилось что-то сродни прозрению. Рена изумленно впитывала в себя эти абсолютно нетипичные для мужа эмоции.
— Черт! Керт! Я так и оставил его в крепости! — Астор поймал ее взгляд и объяснил: — Он вывел меня из себя своей неуемной заботой. Ему, видите ли, не понравилось, чем тамошний повар меня угощает. Я и отправил его на кухню, обучать поваров крепости столичным рецептам. А сам… — он покачал головой и коротко рассмеялся. — “Сложны и запутаны” — это еще мягко сказано. Ты могла убедиться, что на этих дорогах я позабыл даже о сегодняшнем бале. Еще немного, и не успел бы потанцевать с собственной женой! Не говоря уж о… — и его словно в рассеянности поглаживающие грудь пальцы вдруг сменились губами.
