—А если течение ведет к водопаду? Слепое следование — это же гибель!
—Нет! Течение — это сама жизнь! Отказ от него — это и есть смерть!
—Но ты же сам сказал вчера, что жизнь может быть сном! Значит, и течение сна!
Голоса перебивали друг друга, споря уже с самой идеей, которую он подбросил. Он видел, как два ремесленника горячо обсуждали что-то свое, рабочее. Видел, как одна из женщин, прижимая к груди сонного ребенка, смотрит в землю, и ее лицо напряжено внутренней борьбой. Она, наверное, каждый день «плыла по течению» — от очага к реке, от реки к детям, от детей к очагу. И вот кто-то сказал, что так может плыть только мертвая рыба.
Кашьяпа, как и договаривались, хранил молчание. Лишь когда спор достиг наивысшего накала и два молодых ученика вот-вот готовы были дойти до рукоприкладства, старик, не открывая глаз, медленно, с видом бесконечной, уставшей мудрости, кивнул.
Жест был замечен всеми, и спор на мгновение стих. Этот кивок можно было истолковать как угодно — как согласие с Юрой, как одобрение жаркой дискуссии, как печальное принятие неразрешимости вопроса. Он ничего не означал и в то же время означал все. Это была гениальная мистификация, и Юре стоило усилий сдержать довольную ухмылку. Он позволил им еще немного покричать, почувствовать вкус собственных заблудших мыслей. Потом снова поднял руку. На этот раз тишина наступила мгновенно.
—Вы устали, — констатировал он. Не «ум утомился», а именно — «вы устали». Физически. — Когда горшок слишком долго бурлит на огне, все ценное выкипает и остаются только гарь и накипь. Оставьте эти слова в себе и пусть они остынут за ночь.
Он сказал это с легкой усталостью, как утомленный наставник, жалеющий своих учеников. И добавил, уже поднимаясь:
—Завтра до полудня — практика молчания и занятие своим трудом. После полудня я буду здесь для тех, у кого появятся новые вопросы.
Он дал последнюю инструкцию и, не оглядываясь, пошел в сторону реки. Нужно было дождаться, пока все разойдутся, чтобы вернуться к своей циновке под деревом. Он чувствовал на спине два десятка пар глаз. Дав им паузу, Юра создал дефицит. Превратил свое время и свои слова в ограниченный и ценный ресурс. Все прошло, как задумано, и даже лучше. Кашьяпа сработал безупречно. Аудитория проглотила простую, но цепкую метафору. Он не дал ответов, но заставил их усомниться в основах собственного автоматического существования.
Спустя час он вернулся к дереву, разложил циновку и прилег. Телу нужно было отдохнуть перед еще одной тренировкой. Пусть и не большой, но в нынешнем состоянии такой тяжелой. Не прошло и десяти минут, как в мраке густеющих сумерек появилась фигура.
—Подойди, — лениво позволил Юра.
Подошел Аджита. В руках он держал небольшую деревянную миску, накрытую широким листом.
—Гаргья-джи… это от женщин. Творог с медом.
Юра кивнул, принимая миску. Пища была простой, но питательной. Не в пример стандартной баланде из чечевицы.
—Спасибо. Садись.
Аджита сел на корточки рядом, подобравшись, как верный щенок.
—Твои слова сегодня… они как острый нож, который режет путы.
—Не режет путы, Аджита, — поправил его Юра, зачерпывая пальцами сладкую, плотную массу. — Он лишь показывает, где эти путы находятся. Резать их или нет — выбор каждого.—Я хочу научиться так видеть! — вырвалось у юноши.
—Для этого нужно сначала разглядеть, что ты видишь сейчас. А что ты видел сегодня, когда все спорили о рыбе и течении?
Аджита задумался. Его обычно озаренное эмоциями лицо стало серьезным.
—Я видел страх у плетельщика. Он боится, что если поплывет против течения, его циновки никто не купит. И злость у парня из дальней деревни. Он злился, что все время плыл по течению, даже не задумываясь.
—Хорошо, — сказал Юра. — Вот тебе и начало. Наблюдай дальше, но не за словами, а за тем, что прячется за ними.
Он отпустил Аджиту с этим «заданием», и парень ушел, переполненный важностью новой миссии. Юра доел творог. Приятная теплота сытости разлилась по телу. Он подождал, пока в ашраме окончательно стихнут звуки и последние огни в хижинах не погаснут. Полная луна, поднявшись высоко, заглянула под крону баньяна, выхватив из тьмы его собственные босые ноги.
Тогда он медленно встал и начал двигаться. Сначала попробовал низкую стойку, которую помнил телом Аркта. Колени дрожали от непривычки, а позвоночник сразу же запросил пощады. Он начал переносить вес с ноги на ногу, крошечными движениями, стараясь почувствовать связь с землей через подошвы. Потом медленные и контролируемые приседания. Мускулы бедер загорелись огнем, но он не останавливался. Выдох на подъеме, вдох на погружении. Сейчас он делал это не ради силы, а ради связи. Чтобы это хилое и всё ещё чужое тело стало хоть на немного послушнее..
Пот катился градом по вискам и спине. В груди бешено колотилось сердце. Он сделал несколько жалких отжиманий, а затем, лежа на циновке, чувствовал, как ноет и дрожит всё тело. Эта боль была осмысленная и почти приятная в своей конкретности. Пока все спали, видя сны о «течении» и «мертвых рыбах», их новый мудрец тренировался, чтобы банально не сдохнуть от поноса или неудачного падения. И сквозь усталость, как сквозь толщу воды, пробивалось глубокое удовлетворение. Это было почти циничное чувство хорошо выполненной работы дня. Он провел его как опытный тактик: расставил фигуры, спровоцировал нужные ходы и сохранил контроль над полем.
«Неплохой денек, Гаргья, — подумал он, обращаясь к телу, в котором был заперт. — Мы с тобой кое-чего добились. Ты будешь есть получше. А я… я буду думать и говорить. И, глядишь, как-нибудь выберемся отсюда».
Он закрыл глаза, и последней мыслью перед сном была простая и приземленная картинка: полная миска такого же творога с медом… и новая, еще более многочисленная партия слушателей… Впервые за все эти бесконечные и нелепые жизни игра наконец-то пошла по его правилам.
Глава 14. Посев сомнений
Утро как всегда началось со скрипа колёс прибывающих телег с дороги за холмом. Этот звук в последнее время сменил пение птиц в качестве будильника. Гаргья лежал в нише между корнями баньяна и слушал. Пустая телега обычно звучала жалобно, а гружёная поскрипывала, утюжа колею. Сегодня скрипели несколько телег, а значит, кто-то приехал издалека.
Он открыл глаза, поднялся, потянулся и окинул взглядом окрестности. За три месяца хаос ашрама обрёл чёткие контуры управления. Ашрам Кашьяпы разросся. Под великим баньяном, по-прежнему словно живая икона, восседал "немой" старик. В десяти шагах от него находился камень Гаргьи, обложенный принесёнными учениками булыжниками. Рядом со сценой словесных баталий появились шалаши новых учеников, пришедших из соседних деревень. У реки сам собой образовался базар, на который люди из окрестных деревень привозили еду и увозили обрывки услышанных дискуссий. Ашрам кормил округу духом, округа кормила ашрам рисом и овощами. Под рукой у Гаргьи было около сорока постоянных ртов и неиссякаемый поток паломников. Иерархия выстроилась сама собой: он как источник мудрости, Кашьяпа как сакральный символ и Аджита, ставший кем-то вроде старосты. Но даже отлаженная иерархия не могла предсказать житейские абсурды. Один раз, например, пастух Анже, устроил сцену, отказавшись есть, пока «не поймёт суть голода». Гаргья не стал его уговаривать. К вечеру же глядя на то, как другие уплетают похлёбку, Анже сам пришёл к «пониманию», что голод — это просто голод. С тех пор он ел молча и очень внимательно. Таких мелких абсурдов в жизни лагеря было много, и они скрепляли его крепче любых проповедей.
Гаргья ещё раз потянулся, почувствовав упругое напряжение связок, а не хруст всего тела как раньше. Три месяца хорошего питания и постепенно нарастающих тренировок сделали своё дело. Он вышел на прохладный песок и сделал первое обязательное упражнение. Присел и обхватил предплечьями огромный кувшин с водой. Прижал к груди и медленно поднялся. Мускулы на его худых руках и плечах напряглись. Он отнёс воду к чану для омовений, а, умывшись, снова вернулся к камню. Где его уже ожидал Аджита с каким-то незнакомцем. Мужчина был в дорожной пыли, но усталости на его выветренном лице не наблюдалось.
— Гаргья-джи, это путник с большой дороги, из-за реки Сарсути. Хочет попросить твоего совета.
Гаргья улыбнулся и жестом пригласил сесть рядом. Все его «советы» путникам на самом деле были ничем иным, как инструментом разведки. Путник оказался торговцем медной утварью и охотно рассказывал о ценах и пошлинах в разных княжествах.
— А правитель там, за рекой, — спросил Гаргья между делом, — он более внимает голосу брахманов или голосу собственной казны?
Словоохотливый торговец оживился и продолжил делиться нужной информацией.
— Раджа Вирасинха? Брахманов он чтит, дары храмам преподносит щедрые. Но если брахман толкует о высоком, а счетовод о земной прибыли, раджа сначала выслушает счетовода. Ну а потом, как водится для очищения кармы, сходит в храм.
Гаргья медленно кивал. Всё понятно. Опасный прагматик, но с ним явно можно иметь дело. Такой не сожжёт еретика по первому доносу, а сначала оценит пользу, которую можно получить.
— Карма, — сказал Гаргья задумчиво, — подобна долговой расписке. Мудрый правитель не даёт долгам расти, но и не позволяет кредиторам сесть себе на шею.
Торговец просиял. Вот она, мудрость, которую он жаждал услышать. Всё просто и ясно! После его ухода Гаргья обменялся взглядом с Аджитой. Тот тоже всё запоминал. Юрина тактика работала без сбоев. Никто не врал «святому» о таких приземлённых вещах, как налоги и нравы власть имущих. День разгорался, и у камня собрался круг человек в двадцать. Гаргья вёл сегодня разговор о «зеркалах».
— Вы злитесь на брата, который не поделился рисом. Но спросите себя, что в вас откликается на это? Ваша нужда? Обида? Или старая боль из детства, когда у вас самого что-то отняли? Гнев — это часто боль старой раны, увидевшей своё отражение в поступке другого.
Люди сидели и обдумывали услышанное, сморщив лбы. Для них гнев был как удар молнии, которая всегда бьёт извне, а тут им говорят, что гроза находится внутри. В середине беседы его взгляд зацепился за двух женщин на окраине круга. Это были две вдовы из деревни. Старшая смотрела в землю, а младшая на него. Ей было лет тридцать. Взгляд у неё был оценивающий и практичный. Вечером, когда повторный круг разошёлся, они подошли вместе, с опущенными глазами.
— Гаргья-джи… у нас к тебе вопрос о привязанностях. Как отпустить тепло, которое уже не вернуть?
Он посмотрел на их загрубевшие руки и на простые, чистые одежды. Сознание, вечно занятое расчётами, на миг отступило, и по телу прошёлся животный импульс, вспыхнувший в паху. Три месяца вынужденной аскезы под маской мудрости — он обманывал окружающих, но не тело. И телу сейчас было абсолютно плевать на избирательность его прошлых стандартов. Подойдёт любая. «Пока дают, надо брать. А то совсем в монахи записался. И для дела полезно — пусть видят, что я не икона, а человек. А то, того и гляди, на мою тень начнут молиться.»
Он поднялся и негромко сказал:
—Такие вопросы не обсуждаются на людях. Пойдёмте.
Он повёл их к старой, полуразвалившейся хижине на отшибе. Внутри витал запах пыли и сухой глины, а на полу лежало грубое шерстяное одеяло. Обе женщины остановились у входа.
— Говорите, — произнёс он мягким голосом.
Младшая подняла глаза.
—Все говорят об отречении для укрепления духа. Но если тело просит тепла и ласки. Разве это грех?
— Грех — это насилие, ложь и глупость, — отрезал Гаргья. — А тепло между мужчиной и женщиной — это часть того самого опыта, о котором я говорю.
Он говорил и наблюдал, как они обе расслабились, расцвели, и разговоры стали больше не нужны. Теперь говорили дыхание, объятия и тепло касаний. Язык тела был проще и честнее любого древнего учения…
Проснувшись, Юра их не застал, что позволило избежать утренней неловкости, которая непременно возникла бы. Он вышел из хижины, ощущая приятную усталость в мышцах, и пошёл к реке смывать запахи ночи. Вода была холодной и плясала мелкой дрожью. Он посмотрел на своё отражение, танцующее на поверхности. Худое, бородатое лицо и глаза, вечно привыкшие щуриться от безжалостного солнца. «Цвет лица стал здоровее, Гаргья», — подмигнул он изображению.
И вдруг в бездонной кладовой его памяти всплыло имя... Гаргья. Полумифический мудрец, упоминающийся в нескольких священных источниках. Чьё учение растворилось в общем потоке, а историки спорили, был ли он реальной личностью или литературным призраком. А что если это не случайность? Что если «Гаргья» из тех учебников будущего — это он? Тот, кто стоит здесь сейчас? Его слова уйдут в мир, обрастут мифами, но останется след. Пусть спорный и крошечный, но это будет след в истории. Мысль была чудовищной и ослепительной. Он всегда считал свои перерождения бессмысленной каторгой. А что если Ульфгард, сам того не ведая, указал ему путь? Путь демиурга, а не духовного растворения? Ведь он принёс сюда знание, которого здесь нет… Он вышел на берег и вытерся своей же рубахой. Внутри всё горело азартом. Впервые за все смерти цель обрела грандиозные и нестираемые контуры. Он мог оставить след и творить историю. Возможно, именно эта жизнь станет выходом из колеса сансары через действие. Он посмотрел на просыпающийся ашрам, на дымок от первого костра. На Аджиту, который с улыбкой нёс ему утреннюю похлёбку. Это его люди и его наследие…
«Хорошо, — подумал он, и мысль была тихой, но твёрдой. — Внесу свою лепту в историю, но и про себя любимого не забуду. Если это финальная жизнь, то нужно её прожить с комфортом».
Последующие дни потекли иначе. Теперь, обдумывая фразы для учеников, он ловил себя на мысли: «А как это запишут? Как процитируют?» Это лишало покоя, и он стал жестче. Его учение начало обрастать структурами и различными «практиками».
— Завтра, до полудня, — объявил он кругу, — будете дышать и считать вдохи. Считаете до десяти, если сбились, то начинаете сначала.
Аджита, как и подобает самому фанатичному, взял на себя обязанность надзирателя. К концу практики половина учеников была в ярости от бессмысленной пытки, а другая половина в слезах от открывшейся простоты. Юра наблюдал за своим экспериментом и запоминал реакции.
Второй практикой стала «тихая работа». Он выбирал одного трудящегося и приказывал остальным просто наблюдать. Сначала все смущённо смеялись над необычной практикой, но потом смех затихал, сменяясь гипнотическим вниманием. Работающий же человек под прицелом взглядов толпы начинал двигаться неестественно, будто его труд стал сакральным действием.
— Вы смотрели на работу, — спрашивал потом Гаргья. — А видели ли человека? Его усталость? Его гордыню? Или только результат?
Он ставил перед ними зеркала и по-прежнему не давал ответов. Люди начинали видеть отражение собственного восприятия, а это ломало привычный ум сильнее любой аскезы. Через месяц в ашраме случилась первая драка. Молодой пастух вцепился в глотку плетельщику, который заявил, что «осознанное дыхание — для баб».
— А ну, рот закрой! — пастух тряс его за грудки. — Ты только и умеешь, что языком чесать!
