— Да я тебя… — плетельщик задыхался. — Ты сам ни черта не делаешь, только медитируешь!
— Медитирую?! Да ты хоть знаешь, что это слово значит?!
Их растащили, а вечером Гаргья вызвал обоих. К их удивлению, ни наказаний, ни порицаний не последовало.
— Ты, — кивнул он пастуху. — Что почувствовал, когда он сказал «для баб»?
—Гнев! — сухо ответил тот.
—А до гнева? — допытывался Юра.
Пастух сморщился.
—Стыд. Будто меня обокрали.
—Почему? Ты поверил ему? Или испугался, что он прав?
Пастух вдруг сел на землю, будто у него подкосились ноги. Он впервые заглянул за собственную ярость и увидел там страх. Плетельщик смотрел на это, и его самоуверенность таяла на глазах. Юра, глядя на них, осознал новую опасность. Его слова перестали быть игрой, они меняли и ломали людей. А сломленный человек непредсказуем, таких надо отсеивать сразу. Он начал тщательно отбирать людей. Тех, кто слишком буквально понимал его слова, он охлаждал молчанием, и их пыл, не находя пищи, гас. Спустя какое-то время он выделил двух самых разумных. Тот самый пастух Анже и одна из вдов, Мита. Она мало говорила, но её наблюдения были пугающе точны и полны житейской проницательности. Он начал давать им поручения, не совсем духовные, скорее земные.
Анже, например, дал задание:
—Иди в деревню, на базар. Сядь и смотри. Как торгуются, как обманывают, как улыбаются. Вечером расскажешь не что было, а что ты увидел.
Мите же поручил:
—Слушай, о чём женщины говорят у костра. О чём молчат и чего боятся на самом деле. Не пересказывай сплетни, а пойми суть.
Они стали его глазами и ушами там, куда он сам, как гуру, пройти не мог. И платили беспрекословной лояльностью, чувствуя свою избранность.
Поток паломников тем временем рос, и дошло до того, что стали приводить больных. Привели бредившую девочку с лихорадкой. Юра посмотрел на горящие глаза родителей, на трясущееся тельце и почувствовал приступ беспомощной ярости. «Блять, но я же не врач!». Но сдаваться без боя было нельзя.
— Оставьте её здесь, — сказал он с напускной уверенностью так, что родители замерли. — Но вы уйдёте, потому что ваш страх ей вредит. Аджита, отведи их, дай работу. Мита, принеси чистой воды, нарви тряпок из самой чистой ткани. Анже, разведи отдельный костёр и вскипяти воду.
Он не стал устраивать шоу из молитв и ритуалов, а просто создал все условия карантина. Девочку обтирали, поили отваром из трав, которые знала Мита. Юра же сидел рядом, менял компрессы, думая о бактериях, о которых здесь никто не подозревает. Ночь была долгой, но главное, что к утру жар спал, и девочка открыла глаза, в которых не было следов лихорадки. Это была удача и элементарный уход, но для всего ашрама это было чудо. И Юра прекрасно понимал, что нужно пресекать это на корню. Иначе следующий больной может умереть у него на руках, и всё рухнет.
Он собрал всех на рассвете.
—Вы видели, — сказал он сухим и усталым голосом. — Девочка жива, но не потому что я призвал богов. А потому что мы создали условия: тишину, чистоту и покой. Её выходили ваши руки, а не мои слова. Запомните. Сила не в одном человеке, а в правильном коллективном действии.
Это была гениальная подстраховка. Он перенёс источник «чуда» с себя на общину. Но давление продолжало расти. Однажды появились двое незваных гостей, тучный брахман в богатых белых одеждах и тощий писарь с бегающими глазами. Сели в сторонке и молча наблюдали. Юра не стал искушать судьбу и вёл нейтральный разговор о форме и сути.
После окончания круга брахман наконец подошёл.
—Любопытные речи ты ведёшь, отшельник. Слышал, ты отвергаешь необходимость обрядов?
—Я ничего не отвергаю, — парировал Гаргья, глядя ему прямо в глаза. — Я спрашиваю: для кого совершается обряд? Для бога или для того, кто его совершает? Если для бога — разве он в нём нуждается? А если для человека, что именно в этом действии меняет человека? Я не даю ответов, а помогаю найти вопросы.
Брахман хмыкнул. Его взгляд был цепким и умным. Юра прекрасно понимал, что перед ним не фанатик, а человек, разбирающийся в людях.
—Вопросы бывают опасны для простых людей, — продолжил нагнетать брахман.
— Опасны не вопросы, — покачал головой Юра. — Опасна глупость. Глупость — это камень на дороге, — продолжил он. — Один споткнётся, другой перешагнёт, а третий возьмёт его в руку и станет сильнее.
Брахман ушёл, так и не дав понять, друг он или враг. Писарь же во время разговора всё время что-то царапал на своей дощечке. В ту ночь Юра очень плохо спал. Он привлёк внимание системы, а значит, нужно обзаводиться союзниками. Утром он дал Аджите задание купить лучшего риса и хорошей шерсти. Аккуратно всё это упаковать и отнести в дом к этому брахману, как скромный дар от общины Кашьяпы. Дар возымел действие. Через неделю мимо ашрама прошла церемониальная процессия. Брахман, шедший впереди, склонил голову в сторону баньяна, и Юра воспринял это как перемирие. Но расслабляться было нельзя, и он начал вплетать в речи почтительные упоминания о «вечной мудрости Вед». Его радикальные для многих идеи теперь подавались как личное понимание древних истин. И, как ему казалось, это был блестящий реверанс.
Лагерь постепенно менялся, появлялись свои ритуалы... утренний круг молчания, вечерние рассказы о том, что «увидели»… Юра старался комментировать всё реже, но авторитет от этого только рос...
Менялся не только ашрам, но и он сам. Тело его окончательно преобразилось, исчезла дряблость мышц и худоба дистрофика. Он становился жилистым и выносливым, приобретая тело аскета-мастера...
Как-то вечером Мита пришла с отчётом.
—Женщины боятся. Боятся, что всё это… — она обвела рукой лагерь, — развалится. Что ты уйдёшь. Они привыкли думать, а это для них ново и страшно.
Юра смотрел на пламя и думал. Они боятся потерять то, что построили. Значит, они уже вросли в это место.
—Скажи им, что если бы они не боялись, я бы забеспокоился. Страх — это знак, что им есть что терять. А значит, они уже что?то нашли.
Мита кивнула. Она стала его переводчиком с языка отвлечённых понятий на язык простых чувств.
Как-то утром из леса вышел человек. Одетый в простые, но чистые вещи. Волосы связаны в пучок, глаза выдают умного человека.
Он подошёл прямо к камню и сел напротив, не дожидаясь приглашения.
—Я слышал, здесь говорят об истине и я пришёл послушать.
Юра молча кивнул и оглядел круг, который в этот день был необычайно многолюден. В центре которого застыл пришелец, сидевший недвижимо. А в это время Юра, не обращая на него внимания, вёл свою беседу о свободе, чувствуя, как натягивается невидимая струна.
Когда один из учеников в отчаянии воскликнул: «Но как же найти эту свободу? Я не понимаю!», незнакомец наконец проявил себя и заговорил ровным и спокойным голосом.
— Свобода не там, где её ищут. Она там, где прекращают искать. Всё, что говорит этот человек, — он кивнул на Гаргью, — новые цепи для ума. Новые идеи, за которые можно ухватиться. Истина же вне идей, а в молчании ума.
Повисла тишина, и все смотрели то на него, то на Гаргью. Юра не шелохнулся, а в душе усмехнулся, что наконец появилось подобие достойного противника.
—Молчание ума, — повторил он задумчиво. — Прекрасные слова. Скажи, а ум, который их произносит, в этот момент молчит? Или он рождает новую идею о молчании?
Пришелец чуть дрогнул, но продолжил гнуть свою линию.
—Слова — как палец, указывающий на луну.
—Согласен, — легко согласился Юра. — Но что, если кто-то так увлёкся созерцанием пальца, что забыл про луну? Твои слова о молчании — такой же палец. Ты указываешь им на мои слова. А где твоя луна?
Началась дуэль. Они давили друг друга парадоксами и отточенными формулировками. Пришелец был хорош, имел заготовки на все случаи жизни. Но он был рабом одной идеи: «всё, что не абсолютное отрешение — иллюзия». Юра же играл, а не защищал конкретную систему. Он показывал, что любая система, даже система отрицания систем, — это ловушка.
— Ты проповедуешь отказ от всего. Но посмотри на себя... Ты можешь прямо сейчас отказаться от этого спора? Или ты в нём увяз, потому что уверен в своей правоте? Не кажется ли тебе, что твоё «отречение» стало твоей главной зависимостью?
Ответом стала злобная гримасса, скривившая лицо пришельца. Он встал и, не произнеся ни звука, ушёл в лес, признавая тем самым своё публичное поражение. Однако его прямая спина говорила не о смирении, а о глубокой обиде, которая будет отмщена.
Вечером Гаргья собрал Аджиту, Анже и Миту.
—Запомните этого человека. Он вернётся не один и будет говорить, что мы — лжеучители. Нужно быть готовыми.
Прошло ещё несколько недель, и появились первые признаки сезона дождей. Юра почти перестал думать о учебниках будущего. Им овладевала другая страсть — одержимость собственника. Нынешний ашрам был его творением и его волей, воплощённой в сорока судьбах. И это перевешивало для него все мысли о посмертной славе.
И вот однажды к его камню подошёл старый Кашьяпа. Старик редко вставал со своего места, превратившись в часть пейзажа. Но сейчас он встал и медленно, скрипя суставами, подошёл к Гаргье. Выглядел старик высохшим, но в его глазах появился пронзительный блеск ясности. Он долго смотрел на Гаргью. Потом сел на землю, спиной к спине с ним, в странном, молчаливом единстве.
— Я наблюдал, — Проговорил он тихим голосом. А потом замолчал, будто он забыл, о чём говорил. — Все эти месяцы... Ты не учишь их добру или злу. — Он кашлянул, затем снова продолжил. — Ты учишь их... видеть. А это... страшнее. Ты разбиваешь им зеркала. В которых они... любовались собой. Оставляешь наедине с тем... что за ними.
...
—Они пойдут за тобой. До конца. — Старик с трудом сглотнул. — Потому что назад... пути нет. Ты сделал из них других. Теперь они... твои. Понимаешь?
—Понимаю. — согласился Юра.
—Тогда запомни... — Кашьяпа с хрустом повернул голову. Его дыхание обожгло щёку Юры. — Кто ломает идолов... обязан дать что-то взамен. Не веру... нет. Ты дал им сомнение — это хороший инструмент. — Он снова замолчал и засопел. — Но инструментом... можно пораниться. Поранятся и придут к тебе за исцелением. А ты... что дашь? Ещё сомнений?
Он не ждал ответа, поэтому просто поднялся и поплёлся обратно к своему баньяну. Он сделал своё дело, передав последнее и, возможно, самое важное предупреждение.
Юра остался сидеть, а дождь усилился, зашуршав по листьям. Капли начали пробиваться сквозь листву, падая ему на голову и плечи. Кашьяпа был прав. Он зашёл слишком далеко. Он создал общину искателей, зависимую от его личности и от его идей сомнения. Что будет, если он исчезнет? Всё рассыплется или породит чудовищные искажения. Он стал для них отцом, матерью и богом и нёс теперь полную ответственность за всех. Дождь лил уже сплошным потоком, смывая пыль с камней, а внутри него бушевало всеобъемлющее понимание. Он заигрался...
Юра встал. Вода стекала с его волос, а одежда прилипла к телу. Он вышел на открытое пространство перед лагерем, под проливной дождь, который бил его по плечам, как крупный град. В горле стоял крик требовавший выхода, но его не последовало. Вместо этого его кулаки сжались, и он с силой ударил себя ладонью в грудь... один раз, другой... Глухой стук руки о мокрую плоть растворился в рёве ливня. Физическая боль была понятна и приглушила шум в голове. Он вытер лицо, ощущая под пальцами не дождь и не слёзы, а просто воду. Завтра всё продолжится. Но теперь он знал цену этого «всё». Он был не пророк и не гуру. Он был путником, который, обернувшись, увидел, что за ним идут. И теперь не может свернуть.
Глава 15. Посев сомнений
Проснувшись, Юра опустил ноги с ложа на сплетённый из пальмовых волокон коврик. Маленькая роскошь, существование которой он год назад не мог даже вообразить. За дверью послышался шёпот караульных, дожидавшихся, когда он проснётся. Юра натянул чистую одежду, подаренную одним купцом, из красивой ткани и вышел. Утро было уже в разгаре, и солнце ударило в глаза. Как всегда, выход Юры остановил время вокруг.
Три женщины у общего очага замерли с горшками в руках, а двое молодых учеников, таскавших воду, поставили кувшины и выпрямились, словно по команде. Аджита отделился от тени стены и метнулся к нему, как верный пёс, учуявший хозяина. За год он почти не вырос, но в его душе поселилась непоколебимая уверенность, что он стал частью чего-то большего. Частью Гаргьи.
— Учитель, доброго дня! Мы ждали тебя! — голос его пищал, и в нём была отчётливая готовность к службе.
— Вижу, — сухо бросил Юра, двигаясь к своему месту под разлапистым баньяном. — Что-то случилось?
— Ссора, учитель! Сыновья старосты Гопала! Разругались из-за рисового поля! Уже до драки дошло, отец пригнал их сюда, чтобы ты рассудил!
Юра усмехнулся про себя. Год назад проблемой Гаргьи был переполненный ночной горшок Кашьяпы, а теперь ему вели взрослых мужиков, чтобы он делил между ними землю. Под деревом теперь стояло два сиденья из тёсаного дерева, на которых лежало по подушке. Одно предназначалось Юре, а второе — Кашьяпе. Старик уже сидел там, закутанный в своё выцветшее оранжевое покрывало. Казалось, что за год он стал ещё меньше и прозрачнее. Он не спал, а смотрел в пространство перед собой, и взгляд его был пуст. Как будто Кашьяпа видел конец пути, и этот конец был здесь, под этим деревом. Юра сел, откинувшись спиной на ствол. Власть — это когда можно не принимать позу, а просто быть собой. Спустя пару минут братья были доставлены. Два здоровых, коренастых детины с разбитыми носами и глазами, полными взаимной ненависти.
— Он начал! — прохрипел младший, тыча грязным пальцем в брата. — Он канаву прокопал ночью, чтобы вода с моего участка уходила к нему!
— Врёшь, как всегда! Твоя часть выше по склону! Ты всю воду себе забрал!
— По праву старшинства поле моё!
— А по праву ума — моё!
Юра смотрел на них, и ему хотелось заорать от смеха, но не над ними, а над всей этой бесконечной и тупой комедией. Гиперборейские воины, римские патриции, астронавты будущего… И вот апофеоз. Два идиота в набедренных повязках, готовые перерезать друг другу глотки из-за клочка грязи, на котором что-то растёт. Ничего не менялось от эпохи к эпохе. Он дал им выкричаться и даже кивнул, когда они особенно яростно перебивали друг друга. Пусть думают, что он вникает в суть их спора. Потом, когда они замолкли, тяжело дыша, он спросил тихо:
— Вы хотите решить, кому достанется поле? Или хотите решить, кто из вас прав?
Они переглянулись, сбитые с толку простотой вопроса.
— Это… одно и то же, учитель, — пробурчал старший, недовольно морща лоб.
— Нет, — мягко сказал Юра. — Поле — это земля. Её можно разделить пополам или продать, а деньги поделить. Проблему поля решает один день и воля отца. А вот проблему «кто прав»… — он сделал паузу, позволив тишине втянуть их внимание, — …это можно решать всю жизнь. И умереть с мыслью, что ты был прав, а он — нет. Вы готовы к такой награде?
Он видел, как в их глазах промелькнула тень здравого смысла. Он подменил им предмет спора. Вместо земли — их собственное упрямое тщеславие, которое внезапно показалось им мелким и убогим на фоне бесконечности неба над этим баньяном.
