— Но… традиция… старший сын… — начал один из них, но голос его сник.
— Традиция, — перебил Юра, — это когда мёртвые держат за руки живых, чтобы те не убежали слишком далеко. Ваш отец жив? Значит, решайте вместе. И решите обязательно сегодня. Не нужно тащить свой сор сюда. Это дерево растёт для тишины, а не для ваших криков.
Он отвернулся, глядя куда-то в сторону реки, демонстративно вычеркнув их из своего пространства. Его задача была лишить конфликт энергии, сделать его смешным и ничтожным, а не выносить приговор. И Юра, как всегда, отлично справился. Братья постояли, помялись немного, что-то буркнули в сторону дерева в знак благодарности и поплелись прочь. Они не помирились, но хотя бы отложили драку. И для всех, кто наблюдал, это было новое чудо. Учитель не стал судить, а как всегда своей мудростью растворил гнев.
После них были женщина с ребёнком, старик с письмом от сына-солдата, купцы с дарами и вопросами о сделках... Юра всем говорил обтекаемо, но так, что каждый слышал то, что хотел. Он был живым зеркалом, которое отражало тайные надежды и желания. Перед ним был конвейер человеческого страха, надежды и глупости, и Юра научился работать на нём без сбоев, давая ощущение близости ответа и иллюзию, что проблема уже не важна. По сути, он был администратором, а не философом, но чертовски эффективным.
Когда последние просители разошлись, а солнце начало клониться, Юра почувствовал моральную усталость от этой вечной игры, от необходимости быть «тем, кто знает». Иногда ему дико хотелось вскочить и заорать на всех: «Да заткнитесь вы! Решайте свои проблемы сами!». Но он не мог. Потому что эта роль, это сиденье, это уважение… это было лучше, чем таскать воду... чем окоп... чем рабство. Это была первая жизнь, где он чувствовал комфорт и власть. Пусть и над жалкой долиной, но это был наркотик.
Аджита принёс ему чашу с водой и горсть фиников.
—Учитель, подкрепись. Сегодня вечером… — он понизил голос, — …будет гостья из города. Очень знатная женщина.
В его голосе прозвучал благоговейный трепет.
—Какая женщина? — спросил Юра, хотя уже догадывался.
—Из семьи писца, говорят слуги. Просит частной аудиенции. О… женских делах и даровании потомства.
Юра взял финик, размял его в пальцах. Липкая сладость прилипла к коже. Он понимал, что значит «женские дела». Она захочет не его мудрости, а его семени, как амулет на удачу.
— Пусть подождёт до темноты, — хрипло сказал он Аджите. — И приходит после заката, когда стихнет жара.
Аджита поклонился, и глаза его горели. Для него это тоже было частью мистерии. Учитель настолько свят, что даже плотские утехи с ним становятся таинством. Юра откинулся на подушку, закрыл глаза. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на его лице горячие пятна. Он думал о женщине, которая придёт. О том, во что она будет одета и как от неё будет пахнуть... И поверх этих мыслей выползала другая. Власть всегда идёт в комплекте с соблазном, а за ним всегда стоят враги. Он уже слышал шёпотки про слухи, приходившие извне. От брахманов из храма в Нагаре, которые веками держали монополию на истину и на доступ к богам. Они давно заметили, что к какому-то выскочке-шудре потянулся народ. Что он решает споры, даёт советы, принимает дары, и у него появляются последователи. Это тихая и тлеющая угроза в виде слухов со временем может полыхнуть. Ему нужно начинать маневрировать, и возможно, эта женщина из семьи писцов… это не просто соблазн. Возможно, это шанс на покровительство власть имущих или, наоборот, ловушка. Он открыл глаза и выплюнул финиковую косточку в пыль.
«Хорошо, — подумал он, глядя на багровеющий закат. — Сыграем и в эту игру».
Но где-то в глубине души, что помнила рёв атмосферы Сатурна и хрип Йохана, умирающего в песке, что-то ёкнуло. Предупреждение о том, что любая игра кончается, и кончается, как правило, для проигравшего плохо.
Когда тьма поглотила ашрам, Юра расслышал шаги. Он встал и отодвинул дверь. Перед ней стоял Аджита с раскрасневшимся от важности момента лицом. Потом он отступил, пропуская вперёд женщину. Она вошла. Её не было видно, так как с головы до ног её укутывало покрывало цвета спелой сливы, по краю которого мерцала серебряная нить. Плавность, с которой она скользнула внутрь, шелест дорогой ткани и сложный букет сандала, жасмина и чего-то пряного — всё это было заявлением. Она принесла с собой воздух другой жизни. Аджита бесшумно исчез, притворив дверь, и они остались вдвоём. Она опустила покрывало. Лицо её было утончённым. Высокие скулы, прямой нос, губы, подкрашенные чем-то багровым. Волосы, чёрные и тяжёлые, были убраны в строгую, сложную причёску, скреплённую серебряной шпилькой. Её глаза, большие и тёмные, изучали его без тени робости. С оценочным выражением лица, как смотрят на лот на аукционе.
— Гаргья-джи, — её голос был низким и мелодичным. — Благодарю, что принял меня в столь поздний час.
— Ты пришла не за благодарностями, — сказал Юра и, отступив на пару шагов, полуприлёг на своё ложе. — В такой час приходят или просьбами, или с предложениями. Говори.
Лёгкая, чуть кривая улыбка тронула её губы. Она оценила его прямоту. С ней, видимо, никогда так не разговаривали.
—Меня зовут Шивали. Мой отец — главный писец при дворе раджи соседней провинции.
Она сделала паузу, давая статусу повиснуть в воздухе. Писец — это человек, чьим пером рождаются указы и чьим молчанием вершатся судьбы. Административная власть — самая коварная.
—Я замужем три года, но детей нет. Мой муж — воин, из хорошей семьи, и хочет наследника. Врачи, астрологи, жертвоприношения — ничего не помогает.
— И ты решила, что поможет «семя просветлённого»? — спросил Юра с нарочитой, почти грубой прямотой. Он видел, как она едва заметно вздрогнула — от неожиданности. — Что, по-твоему, во мне такого? Особый сорт кармы?
Она не смутилась. Её глаза сузились.
—Говорят, душа, коснувшаяся истины, меняет плоть. Что дитя, зачатое в таком… союзе, будет благословенно. — Она произносила это без тени смущения.
— И твой муж согласен на этот, хм… духовный опыт? — поинтересовался Юра, чувствуя, как в нём закипает смесь цинизма и азарта. Великолепно. Он готов отдать жену в постель к аскету, как скрещивают кобылу с породистым жеребцом. Своеобразная у них селекция души.
— Он желает наследника, — уклончиво ответила Шивали. В её глазах мелькнуло что-то стальное. — Как он будет зачат… это уже дело женщин и богов.
Стало ясно, что муж, может, и не знает, или делает вид. Главное — результат. Наследник. Юра поднялся и подошёл к ней вплотную.Она не отступила, лишь слегка подняла подбородок, бросая вызов. Он чувствовал исходящий от неё холодок, смешанный с дорогими благовониями.
—Ты хочешь ребёнка. Или хочешь власти над будущим ребёнком? — спросил он тихо, почти шёпотом.
—А разве это не одно и то же? — парировала она. В её ответе прозвучала та же самая, используемая им ежедневно логика подмены.
Он коротко, хрипло рассмеялся.
—Умна и опасна. И… не лишена определённого шарма. Три причины отказать и три согласиться.
— А у того, кто познал иллюзию всех вещей, ещё остались столь приземлённые причины? — в её голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. Она проверяла его и играла в предложенную им игру.
В этот миг вся накопленная за год репутация мудреца, все эти медитации и высокие речи, испарились. Остался просто голодный мужчина, забывший об аскезах и прочей чуши, что он скармливал окружающим.
—Причины, — сказал он, и его рука сама, будто помимо его воли, поднялась и коснулась её щеки. Кожа была прохладной и невероятно гладкой. — Причины — это тоже иллюзия. Но некоторые иллюзии… приятны на ощупь.
Она не отпрянула, а наоборот, в её глазах вспыхнул азарт охотницы, видящей, что дикий зверь пошёл на приманку.
—Тогда, может, перестанем говорить об иллюзиях? — прошептала она.
Это был ритуал, а не простое занятие любовью. Тщательно спланированный акт, где у каждой стороны был свой интерес. Её интерес — ребёнок и его статус. Его интерес был низменнее и оттого честнее... плоть. Власть над этой холодной, высокородной красавицей... удовольствие... потенциальный союз с её семьёй, который мог стать щитом. Он задул лампу, и темнота накрыла их, снимая последние условности...
После, когда в щели между стеной и крышей пробился первый свет зари, они лежали рядом.
—Ты получишь то, что хотела? — спросил Юра, глядя в потемневший потолок.
—Узнаем через месяц, — сухо ответила Шивали. Потом повернулась. Её лицо в полумраке было похоже на маску. — А ты? Ты получил то, что хотел?
—Временное облегчение, — честно сказал Юра. Эйфория уже схлынула, оставляя после себя привычный привкус пустоты и лёгкого самоотвращения. — И пару интересных мыслей.
—Для мудреца ты удивительно… приземлённый, Гаргья-джи.
—Я не мудрец, а усталый человек, который научился казаться им. Это, кстати, и есть самая полезная в мире наука.
Она встала, накинула покрывало и снова стала той самой Шивали — дочерью писца, посланницей другого мира.
—Это и есть, наверное, высшая мудрость, — сказала она, и в голосе её впервые прозвучало что-то похожее на искренность, горькую и усталую. — Казаться тем, кем тебя хотят видеть. Мой отец говорит то же самое о дворе раджи.
Она ушла так же тихо, как и пришла. Оставив после себя запах сандала, смятую циновку и тяжёлый груз новых мыслей. Юра же лежал и смотрел, как темнота постепенно сдаёт позиции рассвету. Тело было удовлетворено, но душа нет. Она, как занудный надзиратель, тыкала его носом в его же слабость. «Смотри, — шептала она. — Дошёл. Торгуешь собой как племенной бык. И всё ради чего? Ради тёплой хижины и возможности сношаться с чужими жёнами?»
Но был и другой голос. Циничный, практичный, его родной. «А чего ты хотел, идиот? Подвигов? Бессмертия в веках? Ты жив. Ты в тепле. Тебя уважают. У тебя была красивая, умная женщина из высшего общества. В прошлый раз тебя убили в окопе как щенка. Здесь ты — почти царь. Так что не гони и цени, что есть».
Утром, когда Аджита принёс ему еду, его взгляд был полон немого вопроса и благоговейного ужаса. Юра понял, что слух уже пошёл. «Учитель соединился с дочерью писца ради благословенного плода». Его статус вырос ещё на одну, сомнительную ступень. Из мудреца он стал почти божеством, чья сила проникает в самые основы жизни.
Но вместе с едой Аджита принёс и другое. Он говорил шёпотом, бросая взгляды на дверь.
—Учитель… вчера, пока ты был… занят… приходил человек. Не наш. Не из деревень.
—Кто?
—Не сказал. Спросил, правда ли, что Гаргья-джи учит, будто касты — обман, а брахман равен шудре. Спросил, правда ли, что веды — слова людей, а не богов. — В голосе Аджиты звенел животный страх.
—И что ты ответил?
—Я… я сказал, что не могу говорить за учителя. Но он ушёл недовольный. Сказал… «Плод, пахнущий мёдом, часто бывает червивым внутри».
Юра медленно выдохнул. Так. Началось. Брахманы выслали разведку. Они уже выделили его самые опасные и еретические тезисы, что он бросал иногда в пылу спора или в моменты уставшей от всего этого цирка откровенности. Которые били в самую основу их власти, доходов и смысла существования. Шивали и её возможный ребёнок были одной стороной медали. Мягкой, тёплой и выгодной. А эта угроза совсем другой. Холодной, жёсткой и смертельной. Он отломил кусок лепёшки и стал жевать. Она была сдобной и вкусной, но в ней появилась горечь от понимания, что его уютное, самодельное царство — карточный домик. И кто-то снаружи уже начинал на него дуть.
Слух о визите Шивали разлетелся по долине быстрее, чем летний муссон. Весь ашрам перешёптывался, кивая в сторону его хижины, с глазами, полными нового, почти суеверного уважения. Если раньше к нему шли за мудростью, то теперь шли за благословением. За прикосновением к тайной силе, способной творить чудеса не только в умах, но и в утробах.
А люди всё шли... и они несли... несли больше и больше... Теперь в дарах, которые аккуратно складывал у входа Аджита, были не только фрукты и ткани. Появились бронзовые чаши, тонкие шерстяные покрывала, даже небольшие, но настоящие украшения. Еда стала ещё изысканнее. Сладости, приправленные дорогим кардамоном и шафраном. Белый, очищенный рис, а не бурый. Топлёное масло в отдельной изящной глиняной посуде. Юра принимал всё это также отстранённо, но внутри что-то ёкало от удовлетворения. Он ел эту еду, носил эти ткани, а старые, грубые одежды Гаргьи-водоноса давно сжёг. Его тело, сытое и ухоженное, начало забывать вкус голода и грязи. И забывало слишком быстро...
Власть — это не только решения, но и дистанция. Он усилил её, и теперь к нему нельзя было подойти просто так. Нужно было пройти через Аджиту, который, надуваясь от важности, стал строгим привратником. Нужно было дождаться времени для аудиенций. Он ввёл нечто вроде «приёмных часов»: утро — для деревенских споров и болезней, первая половина дня — для общих вопросов и наставлений под баньяном, вечер — для «частных и глубоких бесед». Последний пункт был самым расплывчатым и, как следствие, самым желанным. Именно на одну из таких «глубоких бесед» пришла вторая... звали её Мриналини. Она была полнее Шивали, с пышными формами, тёмной кожей и глазами, в которых горела отчаянная и животная тоска. Ей было уже за тридцать, что для этих мест считалось почти старостью для деторождения, и все её дети умирали, не прожив и года.
Она не говорила о «просветлённом семени» как Шивали, а горько плакала, упав перед ним на колени.
—Спаси мою душу от ада бездетности, Гаргья-джи! — рыдала она. — Муж гонит меня взглядом, а свекровь зовёт сухой веткой! Дай мне дитя, и я буду твоей рабой в этой и всех будущих жизнях!
Юра смотрел на неё сверху и видел воплощение ещё одного человеческого страха. Более примитивного, чем у Шивали, и более удобного. Но помимо страха он видел в ней ещё и безграничную веру в чудо... и в него... Шивали была опасной игрой с людьми из большого мира. Мриналини же была простой и понятной для него сделкой. Она даст ему всё, что может, здесь и сейчас, в обмен на надежду, и её не нужно было бояться. Он поднял её, и его пальцы коснулись её влажной от слёз щеки.
—Страдание — это тоже иллюзия, Мриналини, — сказал он, используя свою коронную фразу, которая ничего не значила, но звучала утешительно. — Но тело… тело страдает по-настоящему.
Он не стал долго разговаривать. На этот раз не было игры в слова и намёки, а была простая сделка. Её отчаяние против его снисхождения. Её жажда жизни — против его скуки и накопившегося, разожжённого Шивали желания. Когда она ушла,закутанная в своё покрывало, но уже с твёрдой, почти безумной надеждой в глазах, Юра сел на ложе и долго смотрел на свои руки. Внутри была пустота и странное, омерзительное чувство… Как будто он просто выполнил ещё одну обязанность. Как врач прописал снадобье, так он «прописал себя». Циничная мысль почти рассмешила его.
Аджита, убирая хижину на следующее утро, снова смотрел на него как на божество, сошедшее с небес для соития со смертными. Для него это была высшая форма жертвоприношения. Учитель приносил себя в жертву заблудшим душам. Юра ловил этот взгляд и понимал, что он окончательно запер себя в клетке собственного мифа.
