Теперь он не мог остановиться, потому что остановка будет означать, что он — обманщик. И именно после всех этих раздумий он следующим утром получил официальное предупреждение. В ашрам, под жарким светом полуденного солнца, вошла процессия. Три человека в дорогих дхоти, с накидками из тончайшего хлопка. Их головы были чисто выбриты, а на лбу нанесены аккуратные, сложные тилаки. Они шли неторопливо, с достоинством, не оглядываясь на хижины и столпившихся в страхе обитателей ашрама. Их окружала аура холодной и официальной власти.
Впереди шёл средних лет мужчина с умным, жёстким лицом и глазами, похожими на чёрные бусины. Он остановился в десяти шагах от дерева, под которым сидел Юра. Не поклонился, как полагалось, и начал разговор.
— Ты — тот, кого зовут Гаргья? — спросил он. Голос был ровным, без эмоций, как голос писца, зачитывающего указ.
—Меня зовут так, — ответил Юра, оставаясь сидеть. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Игра в уютное царство закончилась.
—Я — Девдатта, — сказал мужчина. — Из собрания брахманов храма Вишну в Нагаре. К нам дошли слухи о твоих учениях и твоих деяниях.
Он сделал паузу, давая словам повиснуть в знойном воздухе.
—Говорят, ты учишь, что Веды — творение человека, а каста — это иллюзия. Что ритуалы — это пустая трата времени. Также говорят, что ты принимаешь дары, решаешь мирские споры и… сожительствуешь с жёнами домохозяев, обещая им потомство.
Каждое слово было как удар хлыста. Точно, безжалостно и публично. Стоявшие вокруг ученики и обитатели ашрама замерли, боясь даже дышать. Аджита с надеждой смотрел на Гаргью, Мита еле сдерживала слёзы, а Анже стоял, прикусив губу. Даже Кашьяпа, сидевший в тени, медленно поднял голову, и в его мутных глазах промелькнул страх. Он знал, что это конец. Юра чувствовал,как под его спокойной маской закипает знакомая, старая ярость. Но он сдержал её, а вместо этого слегка улыбнулся.
— А что из этого — ложь, Девдатта? — спросил он тихо.
Брахман не ожидал такого прямого ответа. Его брови поползли вверх.
—Всё! Всё это — ересь, порочащая дхарму и оскверняющая устои! Ты смущаешь умы людей, а наш храм кормит тысячи обездоленных!
—Я говорю то, что вижу, — пожал плечами Юра. — Если истина смущает умы, значит, умы спят слишком крепко. Разве не обязан тот, кто видит, разбудить спящего?
—Не твоё дело будить! — голос Девдатты впервые повысился, и в нём зазвенела сталь. — Твоё дело — знать своё место! Ты не брахман и даже не кшатрий или вайшья! По рождению ты — шудра! Ты должен служить, а не учить! Не совершать ритуалы, а мыть полы после них!
Юра медленно поднялся. Теперь он смотрел на брахмана сверху вниз.
—Место, Девдатта, — сказал он, медленно по слогам, — определяется не рождением, а пониманием. Я могу, конечно, ошибаться, но те, кто идёт ко мне, находят то, чего не нашли в твоих стенах с твоими ритуалами. Они находят… облегчение. Может, их дхарма — в этом облегчении? Может, боги говорят через тишину после спора, а не через заученные молитвы?
Он перешёл в рискованное и отчаянное наступление, пытаясь апеллировать к результату. К той самой, простой человеческой благодарности, которая была ему на руку.
—Ты сеешь смуту! — выкрикнул Девдатта. — И мы не позволим этому продолжаться. У тебя есть время до новолуния. До новолуния распусти этот… сброд. Прекрати свои речи. Уйди в лес для покаяния или вернись к своим обязанностям. Если после новолуния мы услышим, что ты всё ещё морочишь людям головы… — он не договорил, но его взгляд, скользнувший по хижинам, по перепуганным лицам, сказал всё. Могли быть обвинения в чёрной магии, в совращении жён, в осквернении. Могли прийти солдаты раджи, которым брахманы нашепчут на ухо всё что угодно, лишь бы стереть его маленькое царство.
— Я услышал тебя, — холодно сказал Юра. Разговор был окончен.
Девдатта постоял ещё немного, бросая на него взгляд, полный неприязни и презрения. Потом развернулся и, не прощаясь, пошёл обратно к ожидающим его у ворот ашрама слугам с паланкином. Двое сопровождающих последовали за ним. Вся процессия удалилась так же торжественно, как и появилась, оставив за собой гробовое молчание.
Тишину разорвал всхлип Аджиты. Он стоял, белый как мел, и смотрел на Юру.
—Учитель… что мы будем делать?
«Мы». Он уже считал себя частью этого, своей судьбой. Юра ответил не сразу, смотря туда, где исчезли брахманы. Внутри него бушевала буря. Страх, ярость и холодный, циничный расчёт, который уже начинал продумывать варианты. Бежать?Куда? В лес, чтобы умереть от лихорадки или стать добычей зверей? В другую деревню, где брахманы настигнут его снова? Подчиниться?Вернуться в шкуру Гаргьи-водоноса? Вынести насмешки и плевки тех, кто сегодня целовал его стопы? Нет. Этого он не мог, ни физически, ни морально. Он вкусил власти, и этот вкус был слаще любого мёда и крепче любого вина.
Он обернулся, глядя на лица, обращённые к нему. На Кашьяпу, в чьих глазах читалось: «Я же говорил, что всё кончится плохо». На Аджиту, который ждал чуда. На других людей, испуганных и потерянных. Эти люди были его ресурсом и его единственным активом.И своим страхом они были привязаны к нему сильнее, чем любой верёвкой.
— Мы ничего не будем делать, — сказал он наконец. Его голос прозвучал громко и чётко, нарушая тишину. — Они требуют, чтобы мы замолчали. Чтобы мы признали, что наши поиски — это грех. Что облегчение, которое мы находим здесь, — это ложь. Вы готовы это признать?
Он видел, как в их глазах загорается ответный огонь. Страх перед брахманами боролся со страхом потерять единственную опору и единственный смысл, который они нашли.
—Нет, учитель! — выкрикнул Аджита, и его писклявый голос прозвучал как боевой клич.
—Нет… — загудели другие.
— Тогда, — сказал Юра, и в его голосе появились стальные нотки, которых раньше не было, — мы будем продолжать, но осторожнее. Не будем бросать им вызов словами, а будем просто… жить. Помогать тем, кто приходит, и искать тишину. А они пусть говорят. Боги рассудят, чья дхарма чище — тех, кто сидит в каменных храмах, или тех, кто помогает обездоленным путникам.
Это была красивая речь. Полная непротивления и в то же время — неповиновения. Она давала им надежду и оправдание, и они схватились за неё, как утопающие за соломинку. Но когда он вернулся в свою хижину и остался один, маска сползла. Он сел, уставившись в стену. Перед ним стояли дары — еда, ткани, безделушки. Пахло дорогим благовонием, которое принесла Мриналини. Всё это было мишурой. Карточным домиком, в который сейчас дули с двух сторон: со стороны разъярённых брахманов и со стороны его собственной, растущей как опухоль, алчности и сладострастия. Он взял серебряное кольцо, оставленное Мриналини и повертел в пальцах. Оно было холодным и чужим, как и всё здесь. Он достиг вершины в этом жалком мирке и стал царём в мире нищих. И эта корона внезапно стала невыносимо тяжелой.
«Новолуние», — подумал он. У него было немного времени. Время, чтобы придумать, как спасти свою шкуру, или чтобы насладиться последними крохами этого убогого триумфа. Он отложил кольцо. Потом потянулся к кувшину с пальмовым вином, подаренным купцами. Отпил прямо из горлышка. Тёплая, сладковатая жидкость обожгла горло. Он пил, глотая вместе с вином вкус страха, власти и грядущего конца. И понимал, что если бы ему предложили сейчас вернуться в тело воина Аркта, идущего на верную смерть в Яму, он, возможно, согласился бы. Потому что та смерть была честной. А эта жизнь… эта жизнь начинала пахнуть тлением.
Но он был жив. Его кормили. Ему поклонялись. И к нему, наверняка, придёт ещё какая-нибудь Мриналини, с отчаянием в глазах и дарами в руках. А потом, возможно, и Шивали вернётся с вестями. Он допил вино и швырнул кувшин в угол. Глиняный сосуд разбился с сухим треском, и наступила тишина. Власть, соблазн, страх. Круг замкнулся, и Юра снова оказался в ловушке. Но на этот раз ловушку для себя он построил своими руками. И выхода из неё, похоже, не было.
Три года назад…
На следующий день после визита брахманов Юра проснулся с одной-единственной мыслью,ясной и острой: «Нахуй». Нахуй их благочестивые взгляды, их ультиматумы и всю эту игру в приличия, которую от него теперь ждали. Он вывалился из хижины, и солнце ударило ему прямо в воспалённые, невыспавшиеся глаза. Аджита уже вертелся рядом, как пугливый шакал, с выражением лица — «учитель, что же нам делать?». Такую рожу Юра видел у тысячи людей в нескольких эпохах. Выражение стадного животного, которое ждёт, что вожак или спасёт, или поведёт на убой.
— Слушай сюда, — хрипло сказал Юра, не глядя на него. — Бери людей и иди в деревню к старосте. Скажи, что Гаргья просит самого жирного козла, что у них есть. Вернее не просит, а требует. Скажи за помощь его жене в прошлом месяце. Понял?
Аджита заморгал.
—Козла? Но, учитель…
—Заткнись и иди. И пусть Гопал тащит сюда всё своё пальмовое вино. Всё, что закопал «на чёрный день». Сегодня и есть чёрный день. Самый чёрный и весёлый.
Юра развернулся и пошёл к обрыву, оставив Аджиту в ступоре. Он подошёл к самому краю, где камень уходил в пропасть, и поссал вниз жёлтой струёй. Смотря при этом, как ветер разрывает струю в мелкую пыль, унося её в реку.
«Вот вам, суки, моя философия на сегодня», — подумал он и затряс членом над обрывом.
К полудню ашрам гудел, как растревоженный улей. Зарезали священного белого козла старосты, которого берегли для большого праздника. Притащили четыре огромных глиняных кувшина с крепко пахнущим вином. Присутствующие таращились на это безобразие со смесью ужаса и восторга. Ученики молча сидели под баньяном Кашьяпы, а сам старик не выходил из своей хижины, будто предчувствуя беду. Юра велел разжечь три больших костра. Сам сел на своё место, откинулся на подушки и стал ждать, когда сготовится козлятина. Запах жареного мяса, едкий дым от костров, гул голосов ашрама — всё это было громче и реальнее, чем любые вчерашние слова брахманов. Когда первые огромные куски мяса, обугленные снаружи и кроваво-розовые внутри, разложили на банановых листьях, Юра поднялся. В руке он держал деревянную чашу с вином. Он взобрался на свой камень и закричал так, что перекрыл весь гам.
— Эй, вы! Все, кто пришёл за мудростью, и кто пришёл пожрать!
Все замерли. Десятки лиц, повёрнутых к нему, застыли в изумлении.
— Вчера приходили умники! — проревел Юра. — Говорят, мол, слишком много думаете, слишком много смеётесь, слишком хорошо живёте и нарушаете дхарму! — Он икнул и отпил ещё вина. — А я вам вот что скажу! Если твой дух свободен — то и задница не должна дрожать от страха! Пейте вино, уплетайте мясо и помните, что страх — это главный грех! А эти… — он махнул рукой в сторону, где была дорога к городу, — …они продают вам страх в обмен на вашу покорность! А я даю вам сегодня бесстрашие! Бесплатно! Так что жрите и пейте, пока дают!
Он спрыгнул с камня, оторвал от ляжки кусок мяса, с которого капал жир, и впился в него зубами. Жир растекся по подбородку, но ему было плевать. Он чавкал, смотрел на них и смеялся с полным ртом. Смеялся, вспоминая последний пир в Помпее… Народ сначала был в ступоре. Они смотрели на него, на это пьяное и жующее чудовище, в которое превратился их тихий мудрец. Потом пожилой пастух хрипло рассмеялся, хлопнул себя по ляжке и потянулся к ближайшему кувшину. Его хриплый смех стал спусковым крючком, и сразу несколько человек рванули к мясу. Уже через десять минут пир был в самом разгаре. Кто-то от радости орал песни, кто-то ссорился из-за куска мяса получше, женщины смеялись, а дети с изумлением взирали на взрослое безумие.
Аджита сидел в стороне, бледный, как полотно. Он не притрагивался ни к чему, просто смотрел на Юру широко раскрытыми глазами. В его взгляде была растерянность. Он верил в учителя, в чистоту, в высокие материи, а его учитель сейчас обгладывал кость и матерился, вытирая руки о свои некогда белые одежды. Юра поймал этот взгляд и подмигнул ему. Мол, привыкай, щенок. Вот она, правда жизни. Он откинулся на подушки, которые с подобострастной дрожью подсунули ему две женщины. Живот был набит до тошноты, голова кружилась от вина и дикой, животной власти. Он смотрел на пляшущие языки пламени и чувствовал, как внутри, под слоями мяса, вина и злорадства, шевелится что-то холодное и липкое. Страх. Животный и настоящий, против которого он только что орал. Брахманы не шутят, и они придут с дубинами и огнём, а не с философией. Но эту мысль он тут же утопил в очередном глотке вина. Нет. Он их переиграет. Они хотят порядка, а он устроил хаос. Они хотят поклонения богам, а он устроил поклонение животу. Хаос и голод всегда сильнее.
«Я вас всех наебу, — думал он, и эта мысль раздувалась в голове пьяным пузырём. — Я здесь главный. Я ем, пью, трахаю и правлю, и буду делать это вечно, в этом самом теле. Это и есть мой Нирвана-Парк. А все умники пусть подавятся своей духовностью».
Женщина рядом, одна из тех, что приходила к нему по ночам, робко протянула ему кусок сладкой пахлавы. Он автоматически запихнул его в рот и почувствовал, как мёд прилипает к пальцам. Было приторно и сладко, страшно и весело, омерзительно и славно. Как после хорошей драки, когда ты весь в синяках, но стоишь на ногах, а противник — нет. Но Юра тогда ещё не понимал простой вещи. Не понимал, что падение никогда не начинается со скольжения. Наоборот, оно начинается с ощущения, что ты взлетел. Что тебе всё можно и ты переиграл гравитацию. И чем выше ты забираешься на этой пьяной и самонадеянной волне, тем жёстче будет встреча с землёй.
А в это время в хижине, в кромешной тьме, старый Кашьяпа лежал на циновке и слушал дикий гул снаружи. Он смотрел в темноту и шептал одно слово, снова и снова, как мантру, как проклятие, как диагноз:
—Глупец… Глупец… Глупец…
Два года назад…
Он проснулся от того,что голова трещала по швам, будто внутри застрял злой гном с молотком и методично долбил изнутри. Во рту было сухо и противно. Он попытался сглотнуть, но стало только хуже. Повернулся на циновке, и жирный, потный бок с неприятным чмоканьем отлип от неё. Рядом находилось что-то тёплое и мягкое. Женщина. Лица в полумраке не разобрать — Мита, Мриналини или снова новая… Хрен знает, все они стали на одно лицо. Рот у неё был открыт, по щеке текла слюна, вплетённая в растрёпанные волосы. Сопела так, будто водила напильником по железу.
Юра закрыл глаза. «Опять, блядь», — подумал он без злости. Тупо, как дурак, который в сотый раз наступает на одни и те же грабли: «Утро. Похмелье. Баба». Тренировки? Какие на хуй тренировки? Они кончились, когда он понял простую вещь: зачем напрягаться, если и так всё дают? Тело стало инструментом потребления, а не действия. Оно отлично справлялось: жрало, бухало и принимало женщин. Чего ещё надо? Гиперборейские стойки, дыхательные упражнения — это для недалёких, которые ещё во что-то верят. Для тех, кто боится... а его боялись другие, и это было лучше любых тренировок.
Он с трудом оторвал своё туловище от ложа, и отёкшие ноги с протестом вынесли его к кувшину. Вода внутри была тёплой и застоявшейся, с плавающим мусором. «Аджита, мелкий уёбок, опять прохлопал», — мелькнула ленивая мысль. Надо будет вломить ему, чтоб неповадно было, но это потом.
Впереди шёл средних лет мужчина с умным, жёстким лицом и глазами, похожими на чёрные бусины. Он остановился в десяти шагах от дерева, под которым сидел Юра. Не поклонился, как полагалось, и начал разговор.
— Ты — тот, кого зовут Гаргья? — спросил он. Голос был ровным, без эмоций, как голос писца, зачитывающего указ.
—Меня зовут так, — ответил Юра, оставаясь сидеть. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Игра в уютное царство закончилась.
—Я — Девдатта, — сказал мужчина. — Из собрания брахманов храма Вишну в Нагаре. К нам дошли слухи о твоих учениях и твоих деяниях.
Он сделал паузу, давая словам повиснуть в знойном воздухе.
—Говорят, ты учишь, что Веды — творение человека, а каста — это иллюзия. Что ритуалы — это пустая трата времени. Также говорят, что ты принимаешь дары, решаешь мирские споры и… сожительствуешь с жёнами домохозяев, обещая им потомство.
Каждое слово было как удар хлыста. Точно, безжалостно и публично. Стоявшие вокруг ученики и обитатели ашрама замерли, боясь даже дышать. Аджита с надеждой смотрел на Гаргью, Мита еле сдерживала слёзы, а Анже стоял, прикусив губу. Даже Кашьяпа, сидевший в тени, медленно поднял голову, и в его мутных глазах промелькнул страх. Он знал, что это конец. Юра чувствовал,как под его спокойной маской закипает знакомая, старая ярость. Но он сдержал её, а вместо этого слегка улыбнулся.
— А что из этого — ложь, Девдатта? — спросил он тихо.
Брахман не ожидал такого прямого ответа. Его брови поползли вверх.
—Всё! Всё это — ересь, порочащая дхарму и оскверняющая устои! Ты смущаешь умы людей, а наш храм кормит тысячи обездоленных!
—Я говорю то, что вижу, — пожал плечами Юра. — Если истина смущает умы, значит, умы спят слишком крепко. Разве не обязан тот, кто видит, разбудить спящего?
—Не твоё дело будить! — голос Девдатты впервые повысился, и в нём зазвенела сталь. — Твоё дело — знать своё место! Ты не брахман и даже не кшатрий или вайшья! По рождению ты — шудра! Ты должен служить, а не учить! Не совершать ритуалы, а мыть полы после них!
Юра медленно поднялся. Теперь он смотрел на брахмана сверху вниз.
—Место, Девдатта, — сказал он, медленно по слогам, — определяется не рождением, а пониманием. Я могу, конечно, ошибаться, но те, кто идёт ко мне, находят то, чего не нашли в твоих стенах с твоими ритуалами. Они находят… облегчение. Может, их дхарма — в этом облегчении? Может, боги говорят через тишину после спора, а не через заученные молитвы?
Он перешёл в рискованное и отчаянное наступление, пытаясь апеллировать к результату. К той самой, простой человеческой благодарности, которая была ему на руку.
—Ты сеешь смуту! — выкрикнул Девдатта. — И мы не позволим этому продолжаться. У тебя есть время до новолуния. До новолуния распусти этот… сброд. Прекрати свои речи. Уйди в лес для покаяния или вернись к своим обязанностям. Если после новолуния мы услышим, что ты всё ещё морочишь людям головы… — он не договорил, но его взгляд, скользнувший по хижинам, по перепуганным лицам, сказал всё. Могли быть обвинения в чёрной магии, в совращении жён, в осквернении. Могли прийти солдаты раджи, которым брахманы нашепчут на ухо всё что угодно, лишь бы стереть его маленькое царство.
— Я услышал тебя, — холодно сказал Юра. Разговор был окончен.
Девдатта постоял ещё немного, бросая на него взгляд, полный неприязни и презрения. Потом развернулся и, не прощаясь, пошёл обратно к ожидающим его у ворот ашрама слугам с паланкином. Двое сопровождающих последовали за ним. Вся процессия удалилась так же торжественно, как и появилась, оставив за собой гробовое молчание.
Тишину разорвал всхлип Аджиты. Он стоял, белый как мел, и смотрел на Юру.
—Учитель… что мы будем делать?
«Мы». Он уже считал себя частью этого, своей судьбой. Юра ответил не сразу, смотря туда, где исчезли брахманы. Внутри него бушевала буря. Страх, ярость и холодный, циничный расчёт, который уже начинал продумывать варианты. Бежать?Куда? В лес, чтобы умереть от лихорадки или стать добычей зверей? В другую деревню, где брахманы настигнут его снова? Подчиниться?Вернуться в шкуру Гаргьи-водоноса? Вынести насмешки и плевки тех, кто сегодня целовал его стопы? Нет. Этого он не мог, ни физически, ни морально. Он вкусил власти, и этот вкус был слаще любого мёда и крепче любого вина.
Он обернулся, глядя на лица, обращённые к нему. На Кашьяпу, в чьих глазах читалось: «Я же говорил, что всё кончится плохо». На Аджиту, который ждал чуда. На других людей, испуганных и потерянных. Эти люди были его ресурсом и его единственным активом.И своим страхом они были привязаны к нему сильнее, чем любой верёвкой.
— Мы ничего не будем делать, — сказал он наконец. Его голос прозвучал громко и чётко, нарушая тишину. — Они требуют, чтобы мы замолчали. Чтобы мы признали, что наши поиски — это грех. Что облегчение, которое мы находим здесь, — это ложь. Вы готовы это признать?
Он видел, как в их глазах загорается ответный огонь. Страх перед брахманами боролся со страхом потерять единственную опору и единственный смысл, который они нашли.
—Нет, учитель! — выкрикнул Аджита, и его писклявый голос прозвучал как боевой клич.
—Нет… — загудели другие.
— Тогда, — сказал Юра, и в его голосе появились стальные нотки, которых раньше не было, — мы будем продолжать, но осторожнее. Не будем бросать им вызов словами, а будем просто… жить. Помогать тем, кто приходит, и искать тишину. А они пусть говорят. Боги рассудят, чья дхарма чище — тех, кто сидит в каменных храмах, или тех, кто помогает обездоленным путникам.
Это была красивая речь. Полная непротивления и в то же время — неповиновения. Она давала им надежду и оправдание, и они схватились за неё, как утопающие за соломинку. Но когда он вернулся в свою хижину и остался один, маска сползла. Он сел, уставившись в стену. Перед ним стояли дары — еда, ткани, безделушки. Пахло дорогим благовонием, которое принесла Мриналини. Всё это было мишурой. Карточным домиком, в который сейчас дули с двух сторон: со стороны разъярённых брахманов и со стороны его собственной, растущей как опухоль, алчности и сладострастия. Он взял серебряное кольцо, оставленное Мриналини и повертел в пальцах. Оно было холодным и чужим, как и всё здесь. Он достиг вершины в этом жалком мирке и стал царём в мире нищих. И эта корона внезапно стала невыносимо тяжелой.
«Новолуние», — подумал он. У него было немного времени. Время, чтобы придумать, как спасти свою шкуру, или чтобы насладиться последними крохами этого убогого триумфа. Он отложил кольцо. Потом потянулся к кувшину с пальмовым вином, подаренным купцами. Отпил прямо из горлышка. Тёплая, сладковатая жидкость обожгла горло. Он пил, глотая вместе с вином вкус страха, власти и грядущего конца. И понимал, что если бы ему предложили сейчас вернуться в тело воина Аркта, идущего на верную смерть в Яму, он, возможно, согласился бы. Потому что та смерть была честной. А эта жизнь… эта жизнь начинала пахнуть тлением.
Но он был жив. Его кормили. Ему поклонялись. И к нему, наверняка, придёт ещё какая-нибудь Мриналини, с отчаянием в глазах и дарами в руках. А потом, возможно, и Шивали вернётся с вестями. Он допил вино и швырнул кувшин в угол. Глиняный сосуд разбился с сухим треском, и наступила тишина. Власть, соблазн, страх. Круг замкнулся, и Юра снова оказался в ловушке. Но на этот раз ловушку для себя он построил своими руками. И выхода из неё, похоже, не было.
Глава 16. Последний шаг
Три года назад…
На следующий день после визита брахманов Юра проснулся с одной-единственной мыслью,ясной и острой: «Нахуй». Нахуй их благочестивые взгляды, их ультиматумы и всю эту игру в приличия, которую от него теперь ждали. Он вывалился из хижины, и солнце ударило ему прямо в воспалённые, невыспавшиеся глаза. Аджита уже вертелся рядом, как пугливый шакал, с выражением лица — «учитель, что же нам делать?». Такую рожу Юра видел у тысячи людей в нескольких эпохах. Выражение стадного животного, которое ждёт, что вожак или спасёт, или поведёт на убой.
— Слушай сюда, — хрипло сказал Юра, не глядя на него. — Бери людей и иди в деревню к старосте. Скажи, что Гаргья просит самого жирного козла, что у них есть. Вернее не просит, а требует. Скажи за помощь его жене в прошлом месяце. Понял?
Аджита заморгал.
—Козла? Но, учитель…
—Заткнись и иди. И пусть Гопал тащит сюда всё своё пальмовое вино. Всё, что закопал «на чёрный день». Сегодня и есть чёрный день. Самый чёрный и весёлый.
Юра развернулся и пошёл к обрыву, оставив Аджиту в ступоре. Он подошёл к самому краю, где камень уходил в пропасть, и поссал вниз жёлтой струёй. Смотря при этом, как ветер разрывает струю в мелкую пыль, унося её в реку.
«Вот вам, суки, моя философия на сегодня», — подумал он и затряс членом над обрывом.
К полудню ашрам гудел, как растревоженный улей. Зарезали священного белого козла старосты, которого берегли для большого праздника. Притащили четыре огромных глиняных кувшина с крепко пахнущим вином. Присутствующие таращились на это безобразие со смесью ужаса и восторга. Ученики молча сидели под баньяном Кашьяпы, а сам старик не выходил из своей хижины, будто предчувствуя беду. Юра велел разжечь три больших костра. Сам сел на своё место, откинулся на подушки и стал ждать, когда сготовится козлятина. Запах жареного мяса, едкий дым от костров, гул голосов ашрама — всё это было громче и реальнее, чем любые вчерашние слова брахманов. Когда первые огромные куски мяса, обугленные снаружи и кроваво-розовые внутри, разложили на банановых листьях, Юра поднялся. В руке он держал деревянную чашу с вином. Он взобрался на свой камень и закричал так, что перекрыл весь гам.
— Эй, вы! Все, кто пришёл за мудростью, и кто пришёл пожрать!
Все замерли. Десятки лиц, повёрнутых к нему, застыли в изумлении.
— Вчера приходили умники! — проревел Юра. — Говорят, мол, слишком много думаете, слишком много смеётесь, слишком хорошо живёте и нарушаете дхарму! — Он икнул и отпил ещё вина. — А я вам вот что скажу! Если твой дух свободен — то и задница не должна дрожать от страха! Пейте вино, уплетайте мясо и помните, что страх — это главный грех! А эти… — он махнул рукой в сторону, где была дорога к городу, — …они продают вам страх в обмен на вашу покорность! А я даю вам сегодня бесстрашие! Бесплатно! Так что жрите и пейте, пока дают!
Он спрыгнул с камня, оторвал от ляжки кусок мяса, с которого капал жир, и впился в него зубами. Жир растекся по подбородку, но ему было плевать. Он чавкал, смотрел на них и смеялся с полным ртом. Смеялся, вспоминая последний пир в Помпее… Народ сначала был в ступоре. Они смотрели на него, на это пьяное и жующее чудовище, в которое превратился их тихий мудрец. Потом пожилой пастух хрипло рассмеялся, хлопнул себя по ляжке и потянулся к ближайшему кувшину. Его хриплый смех стал спусковым крючком, и сразу несколько человек рванули к мясу. Уже через десять минут пир был в самом разгаре. Кто-то от радости орал песни, кто-то ссорился из-за куска мяса получше, женщины смеялись, а дети с изумлением взирали на взрослое безумие.
Аджита сидел в стороне, бледный, как полотно. Он не притрагивался ни к чему, просто смотрел на Юру широко раскрытыми глазами. В его взгляде была растерянность. Он верил в учителя, в чистоту, в высокие материи, а его учитель сейчас обгладывал кость и матерился, вытирая руки о свои некогда белые одежды. Юра поймал этот взгляд и подмигнул ему. Мол, привыкай, щенок. Вот она, правда жизни. Он откинулся на подушки, которые с подобострастной дрожью подсунули ему две женщины. Живот был набит до тошноты, голова кружилась от вина и дикой, животной власти. Он смотрел на пляшущие языки пламени и чувствовал, как внутри, под слоями мяса, вина и злорадства, шевелится что-то холодное и липкое. Страх. Животный и настоящий, против которого он только что орал. Брахманы не шутят, и они придут с дубинами и огнём, а не с философией. Но эту мысль он тут же утопил в очередном глотке вина. Нет. Он их переиграет. Они хотят порядка, а он устроил хаос. Они хотят поклонения богам, а он устроил поклонение животу. Хаос и голод всегда сильнее.
«Я вас всех наебу, — думал он, и эта мысль раздувалась в голове пьяным пузырём. — Я здесь главный. Я ем, пью, трахаю и правлю, и буду делать это вечно, в этом самом теле. Это и есть мой Нирвана-Парк. А все умники пусть подавятся своей духовностью».
Женщина рядом, одна из тех, что приходила к нему по ночам, робко протянула ему кусок сладкой пахлавы. Он автоматически запихнул его в рот и почувствовал, как мёд прилипает к пальцам. Было приторно и сладко, страшно и весело, омерзительно и славно. Как после хорошей драки, когда ты весь в синяках, но стоишь на ногах, а противник — нет. Но Юра тогда ещё не понимал простой вещи. Не понимал, что падение никогда не начинается со скольжения. Наоборот, оно начинается с ощущения, что ты взлетел. Что тебе всё можно и ты переиграл гравитацию. И чем выше ты забираешься на этой пьяной и самонадеянной волне, тем жёстче будет встреча с землёй.
А в это время в хижине, в кромешной тьме, старый Кашьяпа лежал на циновке и слушал дикий гул снаружи. Он смотрел в темноту и шептал одно слово, снова и снова, как мантру, как проклятие, как диагноз:
—Глупец… Глупец… Глупец…
Два года назад…
Он проснулся от того,что голова трещала по швам, будто внутри застрял злой гном с молотком и методично долбил изнутри. Во рту было сухо и противно. Он попытался сглотнуть, но стало только хуже. Повернулся на циновке, и жирный, потный бок с неприятным чмоканьем отлип от неё. Рядом находилось что-то тёплое и мягкое. Женщина. Лица в полумраке не разобрать — Мита, Мриналини или снова новая… Хрен знает, все они стали на одно лицо. Рот у неё был открыт, по щеке текла слюна, вплетённая в растрёпанные волосы. Сопела так, будто водила напильником по железу.
Юра закрыл глаза. «Опять, блядь», — подумал он без злости. Тупо, как дурак, который в сотый раз наступает на одни и те же грабли: «Утро. Похмелье. Баба». Тренировки? Какие на хуй тренировки? Они кончились, когда он понял простую вещь: зачем напрягаться, если и так всё дают? Тело стало инструментом потребления, а не действия. Оно отлично справлялось: жрало, бухало и принимало женщин. Чего ещё надо? Гиперборейские стойки, дыхательные упражнения — это для недалёких, которые ещё во что-то верят. Для тех, кто боится... а его боялись другие, и это было лучше любых тренировок.
Он с трудом оторвал своё туловище от ложа, и отёкшие ноги с протестом вынесли его к кувшину. Вода внутри была тёплой и застоявшейся, с плавающим мусором. «Аджита, мелкий уёбок, опять прохлопал», — мелькнула ленивая мысль. Надо будет вломить ему, чтоб неповадно было, но это потом.
