Он вышел из хижины. Утро было серым и влажным, как тряпка для вытирания стола после пира. У баньяна уже кучковались просители. Всё те же рожи. Та же вечно ноющая баба с сопливым ребёнком, которого, кажется, звали то ли Гопал, то ли Говинд. Тот же кретин, который третий год не мог поделить с братом клочок земли. Смотрели на него и ждали. Раньше в этом был кайф — власть, игра, ощущение, что ты кукловод. Сейчас он смотрел на них и чувствовал одно: хочется плюнуть им в лица и уйти обратно спать.
— Учитель, — заныла та самая баба, суя ему под нос своё вечно хныкающее чадо. — Он опять, весь в жару, не спит…
Юра посмотрел на ребёнка. Сопли, красные глаза. Обычная простуда.
—Крапивы нарви, — буркнул он, даже не глядя на неё. — Завари и пои ребёнка. И не тащи его сюда больше. Твой страх для него хуже любой хвори. Уходи.
Он плюхнулся на своё место. Подушки — когда-то белые, принесённые в дар, — были грязными, в жирных пятнах, на одной размазано засохшее вино, похожее на кровь. «Найти бы того, кто это сделал, и отправить чистить сортиры», — подумал он и тут же забыл. Было лень даже думать.
День прошёл в полупьяном тумане. Он говорил все те же старые, заезженные фразы: «иллюзия страдания», «ум как зеркало», «отпусти и плыви». Слова вылетали автоматически и были пусты, как шелуха от семечек. Он видел, как они падают в эти раскрытые рты, как глаза у просителей загораются внезапным пониманием, но ему было на это насрать. Это всё равно что кормить голубей.
Но механизм работал, словно он нажимал на рычаг и получал результат, и это хоть как-то развлекало. Он стал оператором автомата для души. Кинул монетку — получи порцию благоговения. Никакого озарения, а чистая и циничная механика. Вечером принесли еду: жирный рис с топлёным маслом, сладкие шарики в сиропе и вино с терпким запахом. Он ел, пытаясь не только утолить голод, но и заполнить пустоту внутри. Он жевал, обжигался, давился, но запихивал в себя. Тело расплывалось, как тесто на жаре, а ведь когда-то оно представляло собой только кожу да кости… Движения Гаргьи со временем становились всё более тяжёлыми и неуклюжими.
После еды, когда сумерки сгустились в непроглядную тьму, пришла Шивали. Не та Шивали, что была раньше… холодная аристократка в дорогих шелках. Эта была размякшая и сонная женщина. От которой пахло не только благовониями, но и потом вперемешку с перегаром.
— Ну что, — сказала она, плюхаясь рядом без спроса. — Просветил народ?
В её голосе была знакомая, ядовитая усмешка. Они стали одним целым, как два скучающих циника в зоопарке идиотов.
—Души спасал, — фыркнул Юра, наливая ей вина прямо в ладони, потому что чашки не нашлось. — Хотя знаешь, нет у них никаких душ. Есть только желание, чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо. Я и говорю им это за еду и выпивку.
—Гениально, — сказала Шивали, выпивая вино из ладошек. — А знаешь, я всё не беременею. Ни от тебя, ни от мужа. Лекари говорят, я бесплодна, как пустыня. — Говорила она об этом спокойно, будто обсуждала погоду.
Юра посмотрел на неё. Всё ещё красивая, но уже не та, что при знакомстве. В уголках глаз появилась сеточка морщин, а взгляд, благодаря вину, стал мутным и выцветшим. Она была тем зеркалом, в котором он с трудом узнавал себя.
—Может, боги так мстят твоему роду за все грехи? — тупо пошутил он.
Она засмеялась резко и сухо,почти без звука.
—Грехи… Ты же сам всем внушил, что грехов нет. Что всё — это иллюзия.
Он не ответил, а просто потянулся к ней. Внутри него не было желания, а только привычка и необходимость чем-то занять этот долгий вечер. Да и чтобы доказать самому себе, что он ещё что-то может. Когда она ушла, Юра остался один в тёмной, душной хижине. Он лёг, уставившись в потолок. Голова снова гудела, а внутри была бездонная пустота, как космос вокруг скафандра у Сатурна. Только там был ледяной ужас, а здесь — тёплая и уютная тошнота.
«А что, если это и есть оно? — пронеслось в голове оправдательная мысль. — Что если «выйти из колеса» — это не воспарить куда-то, а просто увязнуть тут по уши? В тепле, в дерьме и в этом вечном «жри-пей-трахай»? И болтаться здесь вечно?»
Он резко перевернулся на бок, с силой выдохнув в подушку. Нет, это бред. Он победил и всех обманул. Он — царь этой кучки говна на берегу вонючей реки. Завтра будет новая еда, новое вино и новые бабы. И, конечно же, новые лохи, готовые слушать его бред и целовать ему ноги. Он заснул,так ни разу и не помывшись за день. И даже во сне его лицо сохраняло гримасу брезгливого и одновременно уставшего всемогущества.
На следующее утро к его хижине подкрался Аджита с видом побитой собаки.
—Учитель… Кашьяпа… зовёт тебя. Говорит, что очень нужно пообщаться.
Юра,только что оторвавший голову от подушки, буркнул что-то невнятное. Старик уже месяц почти не выходил из своей конуры, превратившись в молчаливое привидение. «Зовёт». Наверное, опять про «истинный путь» мораль читать будет, задолбал. Он допил воду, снова плюхнулся на подушки и только к полудню, когда солнце начало жарить вовсю, лениво поплёлся к его хижине. Но с удивлением заметил, что Кашьяпа сидел под баньяном, как раньше. Он высох ещё больше, и кожа была натянута на кости, как пергамент на барабан. Глаза его были мутными, но в них, как будто, горела последняя, тлеющая искра.
—Садись, Гаргья, — прошепелявил старик. Голос был еле слышным.
Юра сел,с трудом скрестив отёкшие ноги.
—Ты… строишь дом на песке, — сказал Кашьяпа, не отрывая от него взгляда. — Или, вернее, не на песке, а на навозе. Он тёплый, мягкий и удобный.
Юра фыркнул.
—И что? Все дома на чём-то стоят. Ты хоть скажи, зачем позвал. Еды нужно? Или что-то ещё?
—Дом на навозе, — продолжал старик, будто не слыша. — Это тепло и мягко. Но он питает не дом, а червей, которые в нём заводятся. И они подтачивают. Сначала пол, а затем и стены. — Он кашлянул, долго и хрипло, вытирая губы краем одежды. — Ты думаешь, что сидишь на троне, а на деле на куче дерьма, которая шевелится. И однажды… она проглотит тебя вместе с троном. Это не угроза, а естественный закон природы.
Юра смотрел на него и чувствовал,как в нём закипает раздражение. Опять эти метафоры и мудрёные речи. Старый хрыч, сам скоро сдохнет, а ещё пытается его поучать.
—Я тебя услышал, — грубо оборвал он. — Наслаждайся тенью, пока можешь, и не учи меня жить.
Он поднялся,хрустнув коленями, и ушёл, не оглядываясь. Слова старика пролетели мимо ушей, как надоедливые мухи. «Дом, навоз, черви…» Бред сивой кобылы. У Юры всегда всё под контролем.
Ночью Кашьяпа умер. Тихо, беззвучно, как и жил последние месяцы. Просто не проснулся. Юра в эту ночь устроил очередную пьянку с купцами из соседней деревни. Пили крепкую настойку на травах и играли в кости. Когда утром Аджита, заплаканный и дрожащий, прибежал с вестью, что «учитель Кашьяпа отошёл к богам», Юра был в глубокой, пьяной отключке. Он что-то пробормотал сквозь сон, отмахнулся и провалился обратно в забытьё. Похороны прошли без него.Тело старика обмыли, завернули в саван и сожгли на погребальном костре на берегу реки. Весь ашрам стоял в молчании, а Аджита рыдал во весь голос. Юра в это время отсыпался, икал во сне и видел глупые, бессвязные сны.
Он протрезвел только через два дня. Выполз из хижины, сел под баньян на своё место. Голова гудела, во рту, как всегда, было мерзкое амбре. Он сидел, тупо уставившись перед собой, и вдруг осознал непривычную тишину. Он обернулся и увидел, что на месте Кашьяпы никого не было. Только примятная трава да лежавший на земле старый, выцветший кусок оранжевой ткани.
—Аджита! — хрипло крикнул Юра.
Мальчишка подбежал почти мгновенно,с красными, опухшими глазами.
—Где старик?
Аджита заморгал и сжался.
—Учитель… Он… он умер два дня назад. Мы… мы тебе говорили, но не смогли разбудить. Мы его… предали огню.
Юра несколько секунд просто смотрел на него.Мозг, заторможенный похмельем, медленно переваривал информацию. Кашьяпа умер, и его предали огню. И тогда он почувствовал холодную и тихую пустоту там, где раньше у него была вечная, пусть и молчаливая точка опоры. Старик был частью пейзажа, как этот баньян и скала на берегу, а теперь его не стало.
Он махнул рукой,отпуская Аджиту. Долго сидел в одиночестве и смотрел на пустое место. И где-то очень глубоко шевельнулась крошечная мысль: «А вдруг он был прав?». Но он тут же задавил её, как давил всё неудобное. Ну и что? Старый дурак умер. Все умирают, а он жив, и он тут главный. Он приказал женщинам принести ему еды и вина. Надо было заполнить эту внезапную тишину. Заполнить чем угодно, ведь движение к обрыву уже нельзя было остановить. Можно было только набирать скорость, не замечая, как дорога кончается.
За пять минут до конца…
Всё началось с рыбы.Проклятой, тухлой рыбы, которую какой-то придурок приволок на пир в дар. Тощий, новоприбывший аскет с голодными глазами вдруг поднялся и заявил, что вонь рыбы оскверняет место, где говорят о душе. Юра был пьян так, что мир плыл, как в тумане. Он сидел на бархатных подушках, и его огромный живот мешал ему дышать. Он смотрел на этого щенка и чувствовал брезгливость, как от таракана, забравшегося на стол.
—Рыба оскверняет? — переспросил Юра сиплым голосом. — А твои мысли чем пахнут, святой? Благовониями? Или ты уже говном не срёшь, а изрыгаешь мудрость?
Вокруг заржали его придворные шуты, такие же жирные и довольные. Аскет же не дрогнул, а ответил твёрдо и уверенно.
—Я говорю не о моём дерьме, Гаргья, а о твоём. Твоя мудрость — это жир на рёбрах, а свобода — вино в чаше. Ты не ломаешь клетки, а просто обжился в своей. Ты учил видеть иллюзию, но сам же в ней и утонул.
Наступила тишина, и пьяный гул оборвался. Аджита аж поперхнулся, а Шивали с интересом приподняла бровь. Юра почувствовал, как в нём поднимается старая, забытая ярость. От того, что этот голодранец посмел ткнуть его в самое больное. Он зарычал, и низкий, хриплый звук вырвался из его горла. Он стал подниматься, но тело сопротивлялось, будто подушки не отпускали, втягивали обратно в тёплое болото.
—Ты… — он откашлялся, и в воздух брызнули слюни. — Ты пытаешься умничать про клетки? Хочешь настоящей свободы? Пойдём, я покажу её.
Он, пошатываясь, двинулся от костра. Ноги были ватными, но поволокли его к скале у реки. Сердце колотилось уже сейчас, на ровном месте. «Чёрт, — мелькнуло где-то в пьяном тумане. — Три года назад я бы пробежал эту тропинку, даже не запыхавшись».
—Учитель! — запищал Аджита, хватая его за рукав.
—Отъебись! — рявкнул Юра, дёрнув руку так, что парнишка отлетел. — Все сидят, а он идёт со мной!
Он хотел унизить этого щенка делом,а не словами. Вывести на край, заставить заглянуть в чёрную пустоту и спросить: «Ну что, святой? Дрожишь? А я вот стою и не боюсь, потому что победил все страхи». Они пошли по тропинке. Юра впереди, аскет — сзади, в двух шагах. Ночь была безлунной, а под ногами хрустел гравий. Юра спотыкался на каждом шагу. Дыхание свистело в горле, как у загнанной скотины. Вино било в голову, а мир двоился и плыл.
—Боишься? — бросил он через плечо, не оборачиваясь.
—Нет, — тихо ответил аскет. — Мне просто жаль тебя.
Эти слова взбесили его ещё больше.Жаль. Его, Гаргью! Царя этой долины! Этому грязному нищему его жаль?! Он почти вбежал на каменную площадку. Последние шаги дались тяжело, и в висках застучало, в груди что-то начало колоть. Под ногами был твёрдый скальный выступ, а дальше только чёрная пустота и низкий, непрерывный рокот реки внизу. Холодный воздух обжигал пьяные лёгкие. Юра сделал несколько шагов к самому краю и раскинул руки в стороны, как крылья. Поза пророка или идиота, как посмотреть. Он повернулся к аскету, который остановился у выхода на площадку.
—Видишь?! — прокричал Юра, и голос его сорвался на сиплый хрип, но он не сбавил громкости. — Всё это! Все эти огоньки, эти хижины, эти жалкие людишки с их жалкими страхами — всё там, внизу! Как обычный муравейник! А здесь — только небо и тишина! Вот она — свобода! А ты мне говоришь про клетку?!
Он был великолепен.Даже в пьяном тумане он знал, что картинка — идеальная. Он сделал шаг НАЗАД, к самому обрыву, чтобы усилить эффект и чтобы показать, что ему плевать на бездну. Его нога нащупала камень, казавшийся устойчивым…
—Учитель, — голос аскета донёсся до него, ровный, без дрожи. — Осторожнее! Край.
«Край,— усмехнулся про себя Юра. — Я и есть край. Я —…»
И в этот миг подошва его сандалии, гладкая от жира и грязи, съехала вперёд, и он почувствовал, как тело, уже занесённое для эффектного жеста, неумолимо понеслось в пропасть. «А, блядь», — успела пролететь в голове мысль, короткая и откровенная. Потом был только воздух. Тёмный, холодный и неожиданно плотный. Он даже не кричал, потому что в горле от ужаса образовался ком, перекрывающий звук. Юра просто падал, раскинув руки, как птица, которая забыла, что умеет летать. Плащ из тонкой шерсти хлопал у него над головой, как парус, а нужен был парашют… Он видел, как скала, с которой только что говорил, стремительно уползает вверх. Видел бледное, перекошенное ужасом лицо юного фанатика, которого он только что собирался просветить насчёт тщетности всего сущего. Парень стоял на краю, вытянув руку в пустоту, рот открыт в беззвучном вопле. Смешно. Пиздец как смешно…
Время не замедлилось, как обычно пишут в книгах. Оно, наоборот, сжалось, выкинув всё лишнее. И в голове была только ярость, а не какие-то картинки из жизни. Бешеная ярость от осознания нелепости смерти. Вот так?Серьёзно? После всего? После всех прошлых смертей, после Гипербореи и космоса, после того как он выстроил в этой вонючей древности свою маленькую империю из страха и благоговения — вот так? Как последний олух, поскользнулся на мокром камне, из-за того что был пьян, толст и самоуверен. «Как же… нелепо…» — успела мелькнуть мысль…
Холодная, как смерть, твердь воды ударила его по спине, выдавила воздух из лёгких одним хрустящим звуком. Тьма наступила мгновенно, без звёзд и мыслей… Гаргья-Юра перестал существовать. Что, впрочем, не помешало Гаргье-мудрецу войти в историю. Уже к утру у костра шептались: «Он не упал — он шагнул. Достиг такого просветления, что просто слился с рекой, став единым с течением». Те же, кто видел, как его тело унесло вниз по течению, скоро замолчали, а может, и сами поверили в эту версию. А правда, как всегда, пошла ко дну первой.
Глава 17. Божественная стройка
Сознание вернулось резкой вспышкой боли, как будто каждый мускул в теле за ночь превратился в туго натянутую проволоку. Юра застонал, пытаясь пошевелить рукой. Движение отозвалось глухой пульсацией, словно он получил небольшой разряд тока. Он вздрогнул, в памяти всплыли скала и идиотское падение...
«Выжить было невозможно...Значит, опять... Три с лишним года не умирал. Расслабился, разленился и проебал всё! И где я на этот раз? Сначала ощущения...» Тело хоть и ломит, но явно сильное и здоровое, брюха, что отъел у индусов, точно нет. Ну хоть передвигаться будет легко, хоть какая-то радость. Запахи какие-то незнакомые, странные и непонятные. Дискомфорт... Он лежал на чём-то жёстком и колючем. Песчинки впивались в кожу, а травинки царапали спину.
