– Трис, я знаю, кого он тебе напомнил, знаю, ты ненавидишь таких как он, однако я боюсь не за него, а за тебя. Ты имеешь право на этот гнев, но... - снова попытался воззвать к ней шаман.
– Никаких «но», Учитель, – со всё тем же пугающим спокойствием тихо ответила ему Трис, и тот отступил, видимо, смирившись, что сейчас до ученицы ему не достучаться и она сделает то, что посчитает нужным под влиянием чувств, как бы ни пыталась удержаться. А девушка обратилась к виновнику её гнева и слёз ребёнка. Уже громче, с презрительно-гневной насмешкой. – Так беспокоился за неё, что чуть не изнасиловал, в спешке порвав ребёнку кофту? – народ ахнул, начал тихо перешёптываться, и Меир хорошо уловил их ужас и возмущение. – Запомни, шаманы умеют распознавать ложь. Шамана может обмануть лишь другой шаман. В прочем... – Вождь жёстко усмехнулась и от этой усмешки пробрало, кажется, всех, кто наблюдал за разворачивающейся сценой, – тебе это знание уже не пригодится.
И сорвалась, впервые на глазах у Меира отпустив себя. Вскинула вперёд руку, искривив обращённые вверх пальцы на манер птичьих когтей, и прошептала хорошо знакомое Меиру страшное заклинание. Ублюдок с криком боли рухнул на колени, словно ему подрубили ноги. Простые люди могли лишь понять, что Трис наказывала его магией, но три шамана на этой поляне – он сам, наставник, которого Трис называла не иначе как Учителем, и бывший священник – видели гораздо большее. Они видели, как оплели тянущиеся от пальцев молодой шаманки тонкие нити силы сердце подонка, и как они вместе с тонкими изящными пальцами сжимаются вокруг него, сдавливая, раздирая энергетическими шипами, медленно и очень мучительно останавливая. И у всех троих на этот счёт была лишь одна мысль: «Он заслужил».
Несколько секунд и подонок уже не кричит – хрипит, судорожно хватаясь за грудь, словно в попытках удерживать затихающее биение жизни или порвать невидимые для него нити, запрокинув к небу голову и распахнув от боли свою мерзкую пасть. А Трис лишь наблюдала за ним, гордо и властно вскинув подбородок, смотря на него холодным, гневным, презрительным взглядом. Меир и не подозревал, что она так умеет. Но она умела. И это его не пугало, нет – восхищало. Именно в этот момент он понял, что останется рядом с этой девушкой навсегда, причём не важно, на правах кого – хоть в роли слуги, и то сойдёт. «А я, кажется, начинаю влюбляться,» – пронеслась в голове глупая мысль и он едва сдержал смех.
Когда кулак Трис окончательно сжался, и урод безжизненным трупом рухнул на землю, тут же вспыхнув и за секунду истлев под брошенным бывшим священником заклинанием – быстро учится, однако – девушка мрачно оглядела обомлевшую толпу и произнесла сурово, тоном, не терпящим возражений:
– Так будет с каждым, кто решит причинить вред подобного рода другому. Я не потерплю здесь насилия, не важно, в какой из его форм, убийств и вражды, ясно?
Ясно было всем, и благоговейное молчание это подтвердило.
И вот эта вот восхитительная девушка его, кажется, избегала. Словно опасалась, хотя он никак не мог понять, чем успел её напугать, да и чем вообще можно напугать личность такой силы характера и воли. В общении, когда ему всё же удавалось добиться оного, она держалась как-то отстранённо, сохраняя незримую дистанцию, как бы он ни пытался задать разговору дружеский тон. Когда оказывался слишком близко к ней, отступала. И всегда старалась сократить их контакт до минимума.
О, она смеялась над его многочисленными шутками, которыми он сыпал как из рога изобилия, и смеялась даже искренне. Отвечала на его вопросы, если они не касались чего-то личного. Почти охотно дискутировала с ним на самые разные темы, выказывая поразительную даже для взрослого человека, что уж говорить о юной девятнадцатилетней девушке, эрудированность. Слушала его истории, причём слушала так внимательно и вдумчиво, как его не слушали ещё никогда. В прочем, умение слушать человека так, что тот невольно на время рассказа чувствовал себя самым интересным человеком на свете, он заметил в ней уже давно. И этот талант в ней тоже неизменно удивлял. Так слушать умел далеко не каждый. Однако Меира ни на миг не покидало ощущение, что между ними существует невидимая, но очень прочная стена.
Трис ни на мгновение не расслаблялась, стоило ему оказаться рядом. Старалась минимализировать физический контакт, включая даже нечаянные прикосновения. Никогда и ничего не рассказывала о себе, исключая мелочи по типу любимых книг, фильмов, блюд и прочего в подобном роде. Даже в ответ на его абсолютную откровенность, которую он сам позволял себе впервые в жизни и никак не мог понять, с чего бы в нём такое полное к ней доверие! На дне взгляда, даже когда тот искрился смехом, всегда таилась настороженность, словно она постоянно ждала от него подвоха.
Меир и сам не понимал, зачем так упорно пытается сблизиться с этой невозможной девчонкой, но почему-то это было очень важно. Её хотелось оберегать, защищать, помогать всем, чем только может, хотя у нее и так помощников достаточно – Учитель её, Тамара Степановна, ещё и священник этот, который его почему-то жутко его раздражал, оказываясь рядом с Трис слишком часто, хотя вроде нормальный мужчина – заботиться, просто быть рядом, слышать её голос, спорить с ней даже не из несогласия порой, а просто чтобы видеть этот огонь убеждённости в своей правоте в её серых льдистых глазах, обсуждать все на свете, узнавать её мнение...
Отчаявшись понять, действительно ли она всеми силами старается держаться от него подальше, или он всё себе надумывает, решил спросить прямо:
– Трис, скажите пожалуйста, мне кажется или вы и вправду избегаете меня? Если я сам того не зная чем-то провинился перед вами, то прошу вас простить меня и дать искупить вину, указав, в чём она заключается.
Вопреки первой встрече, когда они ничуть не смущаясь фамильярничали, в последствии у них как-то само собой установилось общение на «вы». Меиру это не нравилось, он хотел стать ей хотя бы другом, с которым можно общаться на «ты», но Трис так явно было комфортнее, и он понимал, что давить нельзя. Девушка временами напоминала ему дикого зверька, чтобы приручить которого нужно набраться понимания и терпения.
– Вынуждена признать, что, похоже, не понимаю, о чём вы, – с равнодушным спокойствием, в котором прослеживался намёк на вежливое недоумение, хмыкнула шаманка в ответ и с лёгкой иронией заломила тонкую, густую, безупречно очерченную самой природой бровь. – Не вижу для себя никаких причин избегать вас и уж точно не идёт и речи ни о какой вине с вашей стороны. Напротив, вы ощутимо облегчение мою долю, помогая всем, чем можете, за что я безмерно вам благодарна.
И этим вторым вопросом подтвердила его подозрения. Слишком сухой, официальный, и в то же время слишком много в нём уверток. Ею почти ничего не было скано прямо. Точнее не было прямо сказано самого главного: «Я вас не избегаю». «Не видеть для себя причин» и «не делать» – это во многих случаях даже приблизительно не одно и то же. И её поведение в смеси с этим ответом говорило, что не было одним и тем же и сейчас. И всё же врала девочка искусно. Если бы он сам не был мастером в подобных уловках, то у неё был бы не малый шанс на успех.
Поняв, что ничего иного от неё не добьётся, стал думать о том, что же сделал по отношению к ней не так, сам. И, так ни к чему путному и не придя, решил зайти с другой стороны – поговорить с её наставником. Тот ему нравился как человек – мудрый, спокойный, рассудительный, и этим вызывающий у всех без исключения уважение. Добиться у него ответов шанс был, если правильно подойти.
Выбрав момент, когда Трис во время очередного привала возилась с детьми, которые часто стйками собирались вокруг неё, ловя моменты, когда у девушки есть на них время, а Учитель наблюдал за ней с другого конца, Меир присел рядом и какое-то время тоже любовался приятной глазу картиной. Занятая с детьми Трис неуловимо для невнимательного взгляда менялась: становилась спокойнее, мягче и как будто бы... умиротворённее.
– Ты хотел поговорить, Меир? – наконец обратился к нему Учитель – как-то не получалось его именовать иначе даже мысленно.
Обратился так же, как обращался обычно ко всем: мягко, тепло, спокойно, словно говорил со своим учеником, с ребёнком, но при этом без снисхождения, и потому не обидно – в конце концов по сравнению с ним они все дети.
– Да, хотел, – тихо ответил Меир, по-прежнему смотря на увлечённую вознёй с детьми девушку – за этим делом она могла не замечать вообще ничего, что уж говорить о чужих взглядах – и чувствуя странную, ему самому непонятную тоску.
Ему невдомёк было, что древний шаман всё в нём видит. И тоску, и стремление во что бы то ни стало сблизиться с его ученицей, и даже то, в чём он сам себе ещё не признался. Видит, но молчит, не считая нужным вмешательство, которое с равной вероятностью может обернуться и добром, и злом для них обоих.
– О чем же? – подтолкнул его к продолжению Учитель, видя, что Меир невольно ушёл в свои мысли.
– Почему Трис меня опасается? – наконец смог сформулировать свои мысли в слова молодой шаман. На удивление именно это слово, «опасается», казалось сейчас самым правильным для описания того, что он видел по отношению к себе со стороны Вождя. Она именно что опасалась его, стараясь как можно тщательнее его изучить и при этом неизменно держа даже более, чем на расстоянии вытянутой руки. – Я вроде ничего такого не сделал... Ума не приложу, где и в какой момент накосячил, да так, что она стала меня избегать.
– Не в тебе дело, парень, не в тебе, – тяжело вздохнул Учитель. – Неужто ты думал, чо если бы это ты чем-то напугал её, то я позволил бы тебе приближаться к ней чаще, чем это необходимо.
И, произнеся это, древний шаман начал рассказ. Он рассказал ему историю о том, откуда и почему сбежала Трис, как попала к нему, как долго исцелялась её душа, как ей во всех людях против её воли и вопреки разуму виделась опасность, как она до дрожи боялась самого Учителя, как едва ни шарахалась, стоило хоть какому-нибудь мужчине к ней приблизиться, проявляя чудеса самоконтроля для той малышки, какой она тогда была... Меир слушал, наблюдая за Трис, и ужасаясь, параллельно с этим поражался. Это... Это насколько же сильную душу надо в себе воспитать, сколь упорной и сильной надо быть, чтобы не просто пережить нечто подобное, но и буквально воскреснуть, оправиться от пережитого ада и упрямо жить дальше вопреки собственному прошлому и собственным травмам... Он думал, что сильнее ей восхищаться уже не может, но ошибался, и ошибался очень грубо.
– Она смогла, поборола в себе те страхи, позволила помочь ей исцелиться и сама много сил вложила в это исцелние, – тихо говорил Учитель, наблюдая за ним, пока Меир не мог оторвать болезненно-внимательного взгляда от Трис. – Однако кое-что осталось с ней и по сей день. Приглядись и поймёшь. Видишь, как она бесшумно двигается, как пытается угодить всем, начисто забывая о себе, как постоянно сдерживает эмоции, если те кажутся ей лишними, и как мгновенно ощетинивается, стоит лишь кому-то нарушить её границы даже в мелочи. Подсознательный страх перед мужчинами, когда те пытаются хоть как-то с ней сблизиться, тоже входит в число того, что так и осталось с ней. Я не знаю, почему она подпускает к себе тебя, почему до сих пор не отбрила так, что ты бы не осмелился больше подойти иначе как по делу, на что она способна, поверь, и вряд ли она сама сможет ответить, почему для тебя делает исключение, всего лишь избегая и сохраняя дистанцию. Но я вижу, что ты можешь помочь ей излечиться до конца. Поэтому всё это тебе и рассказываю, чтобы ты понял её и был осторожнее. Но если она узнает, что я распустил язык, то достанется нам обоим, поэтому я тебе ничего не говорил, сам понимаешь. И если ты её вдруг обидишь... то жить тебе останется очень недолго. Даже не потому, что она отомстит, а потому что эта девочка очень мне дорога. Она мне всё равно что дочь, и те, кто её ранит, очень дорого за это платят, даже если она по какой-то причине решает не отвечать ударом на удар. Какую бы пользу ты ни приносил, в случае глупости тебя это не спасёт.
– Я и так это понимал, не дурак, – невесело усмехнулся Меир, понимая, что ещё долго не оправится от этого разговора.
Глава №7.
Первый снег застал их на половине дороги, спустя месяц непрестанного пути. По крайней мере, Трис сказала, что им осталась ещё целая половина пути.
Это случилось одной из тех ночей, в которые все спали, а они сидели у самого большого костра, который всегда зажигали в центре «лагеря», потому что обоим не спалось, и говорили, говорили, говорили... Она – от нечего делать, он – потому что не хотел упускать случая побыть рядом с ней, поговорить, узнать о самой невероятной девушке, которую он встречал в этой жизни.
В последнее время таких ночей становилось всё больше, и Меир их очень любил. В такие ночи Трис становилась какой-то по-особенному уютной, домашней даже несмотря на отсутствие у них дома, усталой, но умиротворённой. И Меир почти физически ощущал, как совсем ненамного и всего лишь на ночь, но сокращается удерживаемая ею дистанция. Словно она чуть-чуть, но ослабляет «броню», которой отгородилась от всех кроме своего Учителя.
И всё чаще Меир ловил себя на том, насколько сильно боится нечаянно разрушить ту тонкую связь, которая образуется между ними этими ночами. И потом, днём, если вдруг появлялось немного времени, невольно прокручивал у себя в памяти эти моменты, вспоминая каждое слово, каждый жест. Мужчина по-прежнему не мог понять такого своего отношения к этой невозможной девушке, однако оно ему нравилось, и он не собирался его менять, какими бы ни оказались причины оного. Даже если он вдруг действительно начал в неё влюбляться, она была первой, с кем его вероятность такого чувства не вызывала отторжения. Отдать своё сердце ей он был готов без раздумий, даже если никогда ей об этом не скажет.
– Осталась ещё половина пути, – тихо произнесла Трис, ловя на тонкую ладонь одну снежинку, и в глазах её зажглась тревога, которая никогда и не уходила из них, но обычно пряталась где-то на дне. – Никогда не думала, что первый снег может обернуться не радостью, а бедой. Почему? Ну почему так рано?! – в её едва слышном, едва не сливающимся с треском костра голосе прозвучала какая-то почти детская обида на вселенскую несправедливость, какая появляется у детей, когда им не покупают желанную игрушку. Только вот у неё проблема была куда серьёзнее и к этой обиде примешивалось ещё и тихое, усталое отчаяние, делающее голос чуть сиплым от непролитых слёз. – Ещё ведь только конец октября! Нам бы ещё хоть месяц, хоть чуть-чуть отдалить зиму...
– Справимся, – произнёс Меир, стараясь говорить как можно мягче и увереннее. – Мы со всем справимся, Трис...
И осторожно, пытаясь хоть как-то поддержать, сжал тонкую прохладную ладонь ближайшей из выставленных назад для опоры рук. Это была первая ночь, когда он сел рядом, и она при этом не пересела по противоположную сторону костра. И это уже было много. Ладонь Трис, вопреки его ожиданиям, не отдёрнула. Видимо, слишком устала и хотела хотя бы ненадолго почувствовать хоть какую-то опору, которую он с радостью был готов дать ей навсегда – лишь бы приняла.
