-- Рука сломана в трёх местах. И сильно порвана. Плечевой сустав повреждён. Уже прооперировали. Ввели в медикаментозную кому. К вечеру, если не будет ухудшения, выведем. Вызывают опасения раны и инфекция попавшая в них со слюной.
Тамара Вячеславовна закурила, выходя с Ивановым из палатки.
-- Я понимаю, что у наших прививается всем иммунитет – пакет штаммов «Прививка колониста» на тридцать лет, пожизненная «комплекс-Метаболист», и ещё ежегодный пакет антинейротропов. Иначе мы тут на этой планете давно бы полегли, ещё не слезая с этого дурацкого плато. Но вот так, после укуса, при прямом проникновении в ткани. Этого всего может не хватить. Посмотрим. Может, что смогу сделать.
-- А второй?
-- Василий-то? Там всё нормально. Ссадины, вывих. Пара растяжений. Если инфекции не зачерпнул, то всё будет в порядке. Его уже отпустили. Им не я занималась. Гораздо сложнее ситуация у Раджа.
-- А с ним-то что? – Иванов удивился. – Докладывали только о двух пострадавших.
-- Верно -- этот даже сам дохромал до лагеря. Его эта тварь зацепила, не знаю уж чем… Копытом ли… Но я повидала разное. И удары от копыт лошадей в том числе. Здесь больше похоже на след медвежьей лапы. Короче, задеты напрягатель широкой фасции и разорвана портняжная мышца сверху…
-- Чё? Тамара, ты знаешь. Я в анатомии больше по курице, когда в тарелке разделываю.
-- Бедро. Внешняя часть. Ему медики на месте наложили жгут, потому и дохромал. Но это даже странно. Зашили. Но процесс восстановления долог.
-- Насколько? – напрягся Иванов.
-- До двух недель. Мы залили это биовосстановителем. Кстати, эта эмульсия у нас заканчивается.
-- А девушка?
-- Повторюсь, если не будет побочек по инфекционке, то недели две походит в лангете. Через день выпустим. Биовосстановителем тоже залили.
-- Тамара Вячеславна. Я тебя люблю. Вот не курила бы – расцеловал бы.
-- Закуришь тут, -- бросая сигарету в контейнер на входе, флегматично проговорила Радькова. – Но ради такого обещания, есть повод бросить. Ладно, Геннадич. Пойду я. У меня ещё пацаны Тимошкиной с ободранными коленками сидят. Надо им зелёнкой помазать и кастроки дать, -- зловещим голосом произнесла Тамара Вячеславна, и, изображая страшное лицо маньяка, удалилась в палатку.
-- Люблю тебя, Тамарочка, -- улыбаясь крикнул вслед Иванов и пошёл к толпе зоотехников и биологов.
Те возились с трупом оленя.
-- Дайте взглянуть на зверюгу, -- протискиваясь, попросил Прокоп.
Его пропустили.
-- Да чего на него глядеть. Олень как олень, как их тут окрестили. По-местному, конечно. С земными-то ничего общего, -- поднимаясь с земли, привстал Колосов. Биолог. Один из лучших в экспедиции. Возглавлять группу он отказался. Но за советами коллеги обращались только к нему.
-- Фактически по строению ничем не отличается от тех, что были приручены нами. Даже более того. Это один из них, -- Колосов нагнулся и показал на шею. На шерсти был чуть стёршийся след от ошейника. --Отпустили буквально дней пять назад. Когда у них мясо испортилось, а особи начали проявлять беспокойство. Как обычно перед хмарью.
-- То есть ты хочешь сказать, что эта тварь шлялась у нас по лагерю, где бегали дети, ходили и доили этих существ женщины, и находились прочие колонисты?! – поразился Иванов.
-- Да, -- буднично ответил Колосов. – Ну, не по лагерю, конечно, а по скотнику. Но, в общем… Да. И «доили», это вряд ли, Прокоп Геннадьевич. Это мужская особь. Видите, и рогов как у самок нет, не говоря уже о прочих признаках.
-- Так. А как ты объяснишь всё это, Андрей? – Иванов обвёл рукой происходящее.
-- Ну как объясню. Дело не в физиологии. Дело, скорее в инстинктах. Может быть, в биохимии внутри животного.
-- Поясни.
-- Ну, во-первых, изменение внутреннего биохимического состава в организме налицо – мясо потеряло вкус и стало непригодным. Я не уверен. Это надо проверять. Или подключить, может быть, Софию с её группой… Но я думаю, это из-за сезонных изменений в почве или в траве. Может, и независимая сезонность происходящего в организме. Изменения биохимии безусловно влечёт изменения в поведенческой части. В повадках. Вплоть до изменения в цепи питания. Ведь природно у зверя уже всё есть. Зубы и челюсти у них не как у земных парнокопытных или даже у непарнокопытных. У наших земных оленей верхних резцов нет. Нижних резцов три. Клыков, в большинстве, тоже нет. По три моляра и три премоляра на каждой половинке челюсти. У коров, к примеру, резцов на нижней челюсти не три, а четыре.
-- Ну! Ты зачем мне всю эту математику рассказываешь, Андрюша? – торопил Иванов.
-- Я к тому, что в обычной среде у наших земных жвачных зубная формула выдаёт в них чисто травоядную форму жизни. Что, конечно, не исключает возможности перехватить плоти, коль жизнь повернётся… Ну, там мышь съесть или ещё что в пасть запрыгнет.
-- Ну, давай ближе к делу.
-- У северных оленей, правда, бывают клыки на верхней челюсти, -- неумолимо продолжал разглагольствовать Колосов. Но, взглянув на лицо Иванова, спохватился. – Короче, у этих «ваших» местных «как бы оленей» четыре резца, по два идущих один за другим клыка, три премоляра и четыре о-очень интересных моляра на каждой половинке челюсти сверху и снизу. Итого сорок восемь зубов. С полным арсеналом. Конкретного хищника. И что интересно. В особенные моменты может переключаться на траву. Расположение верхних резцов, а также всех восьми клыков друг относительно друга таковы, что они абсолютно не мешают жвачным движениям.
-- Какой ты занудный, Колосов! Так значит, рядом с нами всё это время был полный хлев, битком набитый плотоядными тварями в течение шести месяцев, и ни один биолог ни словом не обмолвился, какой опасности подвергаются люди?! – в сердцах воскликнул Иванов. – Четырнадцать сессий каждый год подряд экспедиции катаются сюда и якшаются с ними бок о бок, а никто об этой опасности даже не заикнулся?!
-- А о чём тут заикаться. Важно не строение челюсти на первом месте, а поведенческие качества и инстинкты. Вон на земле бегемоты. Парнокопытные травоядные – нет зверя более опасного и уносящего в прошлом больше человеческих жизней, чем бегемоты. Которые нападали и проявляли агрессию по любому поводу. Сжирая свои жертвы вперемешку с водорослями и травой. Или даже проще: кабаны и свиньи… А эти «ваши» олени всегда вели себя миролюбиво. И приручались, как мы думали. На шесть месяцев минимум. А потом: «Щёлк». И перемкнуло. Был травоед, стал плотоядный хищник. Так я думаю. Ведь вы посмотрите, Прокоп Геннадьевич, как интересно, -- Колосов снова присел перед тушей на земле.
-- Посмотрите на лапы, -- он приподнял лапу мёртвого животного. – Эта самая нога, когда оно паслось имела форму именно ноги. Пальцы сведены вместе. А вот этот страшный коготь на каждом из четырёх пальцев. Когда они стягиваются вместе, складывается в отменное двойное копыто с двумя передними и задними опорными полупальцами. То есть эта тварь, когда она травоед, даже бегает «на цырлах» -- на цыпочках бегает. Так бег легче, быстрее и экономней. А от кого ей убегать, если все кругом миролюбивые? А значит, существуют моменты, когда они нет-нет, да пересекаются с хищниками. Возможно, со своими же, уже «свихнувшимися» на плотоядной почве собратьями перед началом хмари. Или на границе других лесных зон. От этих ваших жужелиц и прочих.
Иванов устало молчал, вынужденно слушая поток обрушившегося на него словесного воодушевления Колосова.
А тот, всё ещё тряся лапу зверя, показывал.
-- А теперь, смотрите. Животное меняется. Инстинкты и цели переключаются. И вот теперь у нас уже не олень, а хищник, готовый хватать, удерживать добычу и рвать её на части. И вот наша нога сгибается, уже как лапа. Пальцы разводятся в стороны – копыто превращаются в смертельное довершие при каждом пальце распушённой лапы. Такими когтями можно и вашу жужелицу вскрыть, уверен.
-- Ясно, -- сдался Иванов. – Так. За периметр никто. Ни ногой. Ни разу. Каждый выход с моего разрешения. Не то отключу кнопку ворот совсем.
Все молчали.
-- Что с тушей будете делать, маньяки-учёные? – обратился он к Колосову и прочим собравшимся.
-- Да что с ней сделаешь? Как бы мясо было съедобным – мы бы её разделали и на еду. А так. Какой от неё толк. Разве что Маргарите отдать, она, может, сожрёт, и то не уверен, -- отозвался Ситхов.
-- Я? Я не буду! – воскликнула из толпы внезапно покрасневшая Ритка.
Все молча удивлённо повернулись к ней. И грянул хохот.
Прокоп Геннадьевич посмотрел на них всех и покачал головой.
-- Митичко, балбесу, надо бабу завести. А то он скоро всех остальных тварей в округе женскими именами окрестит, -- проворчал Иванов. Сплюнул в траву и быстрыми шагами пошёл в медотсек.
* * *
Антонов с Митичко прикатили затемно.
-- Что задержались так? – спросил Антонова Прокоп Геннадьевич. Было заметно, что он сильно волновался.
-- Да когда петлю нарезаешь, возни раза в три больше, -- невесело начал объяснять Антонов. – Тракт зарос, Геннадич -- молодой «порослью» сантиметров под двадцать-тридцать толщиной, а как съезжаешь с тракта – там старые деревья уже в два-три обхвата. И их уже черви с первого раза не кусают. В них уже всерьёз вгрызаться приходится. Торопыга надкусывает с разных сторон много раз, по типу гигантского бобра. Но вот далее огромная задача и риск для червя этот ствол ему под себя уложить. В итоге пока дерево многоножка под себя затягивает, верхушке некуда назад опрокидываться – позади толщенные вековечные стволы подпирают. Вот и приходится срезанный ствол ещё несколько раз повыше перекусывать – на короткие брёвна. Двойная, тройная, а то и четверная работа. Есть риск, что в этот момент дерево опрокинется на повозку или на червя. Я вроде как приноровился Торопыгу направлять. Да и Андрюшка тоже. Но всё равно сильно напрягаешься и выматываешься, контролируя. Вот Маргарита -- эта «да-а-а». Та ствол рвёт и крушит в мелкую щепу так, что Саня Ритку ещё от него оттаскивает. Она эти колонны умудряется целиком под себя затягивать. Неудержимая сила. Но и Митичко… Что тут скажешь? Дар у парня в управлении с червями.
-- Короче, с порослью на тракте приноровились так, что тратим секунд по десять-пятнадцать на дерево. Много времени выиграли. И тут же ещё больше потратили, провозившись с разворотной петлёй. Причем Митичко на Марго сделали две трети петли, тогда как мы с Торопыгой только треть, -- подытожил Вениамин Егорович, тяжело отдуваясь.
-- А что… Хотя бы предполагаешь: есть ли надежда, что там впереди на тракте будет конец зарослям? – спросил Иванов, внимательно с прищуром глядя в грязное, всё мокрое лицо Антонова.
-- Нет, Геннадич. Нет ни намёка. Поросль на тракте была одинаковой толщины и плотности везде, где мы уже прошли.
-- А мы не можем ошибаться? Может, это не тракт вовсе? – Иванов наклонил голову набок, ожидая ответа.
-- Не можем. Там на вековых стволах наверху следы лазера, когда техника шла и жгла проход перед собой. Наш это тракт. Зарос только, зараза. Непонятно с чего.
-- Может, новый вид растений проник в лес? Быстро-растущие деревья какие-нибудь?
-- Нет, Геннадич. Те же самые стволы, что и по обочине растут. И листва один в один.
-- Ладно. Иди, отдыхай, Вень. Умойся. Пусть тебе девчонки рагу с олениной дадут. Сегодня хорошее, наваристое. Как думаешь, может, тебе завтра перерыв сделать? Вон пусть Троха на Гюрзе выйдет.
-- Да нет, Геннадич. Я нормально. Да и какой Троха? Там червя надо постоянно осаживать, чтобы вверх не лез. Его чувствовать надо. А Троха на козлы сел без году неделя. Повозку перевернёт или убьётся. Уж лучше Ситхова отправить.
-- Ситхов опытен. Но старый уже. Не выдержит такого графика работы на износ, -- покачал головой Иванов. – А Андрюшка твой сможет тебя заменить с кем-нибудь в паре?
-- Да я в порядке, Прокоп Геннадьевич. Ну что ты?! – тяжело дыша и утирая пот со лба, возмутился Антонов. – В порядке я.
-- А этот… Том при Сане? Он с Андрюшкой на Торопыге сможет? У него уже опыта должно быть за двое суток навалом.
-- Том? Да ему Митичко ни разу вожжи не передал. Он на такой работе свою Маргариту никому не доверяет.
-- Так что же он, всё время бессменно проработал двенадцать часов?!
-- Да. И вчера так же.
-- Вот ведь балбес! Ведь измотает себя и сляжет! А потом, куда мы без него? Пойду, устрою ему. Иди, Веня. Отдохни, друг мой, -- и Иванов пошёл искать Митичко.
* * *
Весь день было холодно, сыро и пасмурно. Моросил редкий дождь. Люди отсиживались по палаткам и платформам, кутаясь в куртки, комбинезоны и в одеяла, взятые с возов.
Остатки агрессивного оленя, которого биологи с биохимиками разобрали на образцы исследования и изучали двое суток, были выкинуты за периметр. И ночью их кто-то прибрал. Три раза ночью срабатывала безотказная лента Торина-Смита. Колонисты стали к этому привыкать. И теперь на хлопки защитного периметра по ночам почти никто уже не выходил, кроме дежурных. Днём останки уничтоженных ночных пришельцев приходилось убирать, чтобы избегать запахов разложения.
-- Давай, я тебе что ли покажу, как управляться с прожектором, -- предложил Софии ближе к вечеру механик Мамонтов.
Девушка, кутаясь в дождевик, пришла с просьбой дать побольше карманных аккумуляторов. Чтобы было чем по ночам подсвечивать в палатке во время ведения исследовательских дневников и пользования микроскопом.
-- Ночью спать надо, а не электричество тратить, -- проворчал Михаил Андреевич. Но по-доброму. По-стариковски. Видно было, что он одобряет неугомонную исследовательскую жилку в Софи.
-- Вот, смотри. Втыкаешь сюда разъём в гнездо на генераторе. Разматываешь провод. И тащишь этот фонарь, куда тебе удобно. Бухта провода пятьдесят метров. Тяжеленная. Вот на прожекторе кнопка включения. Или выключения. Неважно, -- демонстрировал он.
-- А ещё вот сюда можешь втыкать свои аккумуляторы, если разрядятся. Вот в эти колодки. Заряжаются за пятнадцать минут. Можешь приходить и заряжать сама.
-- Спасибо, Михаил Андреевич, -- София подняла прожектор и освещала им то поле с высокой травой, то кромку леса. А то и направляя большой фонарь в небосвод, подсвечивая снизу чёрные тучи. Капли дождя начинали сиять от мощного луча прожектора, ослепляя отражённым светом и поэтому не позволяя что-либо явственно разглядеть за ними. – А почему связь на повозках работает только при движении? Почему нельзя также заряжать её? Как карманные аккумуляторы заряжаете для всей экспедиции?
-- А-а-а. Да потому что она стационарная, на борту. Подключена и заведена на общую систему энергопотребления платформы. Раньше, когда возы были самоходные – на них стояли атомные двигатели. Но чтобы запитать город на плато, их сняли -- там они все и понадобились… Правда, атомные двигатели стояли только на новых пассажирских платформах. На грузовых – стояли атомные генераторы старого образца. Их тоже сняли на нужды города.
-- Не поняла. А в чём разница?
-- Ну, атомный генератор на платформах – это, как можно понять из названия, то, что генерирует электроэнергию. По типу нашего переносного атомного генератора, только раза в четыре больше и тяжелее. Электроэнергией с этих генераторов запитывали электродвигатели на пассажирских платформах старого образца. И, кстати, на наших грузовых платформах тоже.
Тамара Вячеславовна закурила, выходя с Ивановым из палатки.
-- Я понимаю, что у наших прививается всем иммунитет – пакет штаммов «Прививка колониста» на тридцать лет, пожизненная «комплекс-Метаболист», и ещё ежегодный пакет антинейротропов. Иначе мы тут на этой планете давно бы полегли, ещё не слезая с этого дурацкого плато. Но вот так, после укуса, при прямом проникновении в ткани. Этого всего может не хватить. Посмотрим. Может, что смогу сделать.
-- А второй?
-- Василий-то? Там всё нормально. Ссадины, вывих. Пара растяжений. Если инфекции не зачерпнул, то всё будет в порядке. Его уже отпустили. Им не я занималась. Гораздо сложнее ситуация у Раджа.
-- А с ним-то что? – Иванов удивился. – Докладывали только о двух пострадавших.
-- Верно -- этот даже сам дохромал до лагеря. Его эта тварь зацепила, не знаю уж чем… Копытом ли… Но я повидала разное. И удары от копыт лошадей в том числе. Здесь больше похоже на след медвежьей лапы. Короче, задеты напрягатель широкой фасции и разорвана портняжная мышца сверху…
-- Чё? Тамара, ты знаешь. Я в анатомии больше по курице, когда в тарелке разделываю.
-- Бедро. Внешняя часть. Ему медики на месте наложили жгут, потому и дохромал. Но это даже странно. Зашили. Но процесс восстановления долог.
-- Насколько? – напрягся Иванов.
-- До двух недель. Мы залили это биовосстановителем. Кстати, эта эмульсия у нас заканчивается.
-- А девушка?
-- Повторюсь, если не будет побочек по инфекционке, то недели две походит в лангете. Через день выпустим. Биовосстановителем тоже залили.
-- Тамара Вячеславна. Я тебя люблю. Вот не курила бы – расцеловал бы.
-- Закуришь тут, -- бросая сигарету в контейнер на входе, флегматично проговорила Радькова. – Но ради такого обещания, есть повод бросить. Ладно, Геннадич. Пойду я. У меня ещё пацаны Тимошкиной с ободранными коленками сидят. Надо им зелёнкой помазать и кастроки дать, -- зловещим голосом произнесла Тамара Вячеславна, и, изображая страшное лицо маньяка, удалилась в палатку.
-- Люблю тебя, Тамарочка, -- улыбаясь крикнул вслед Иванов и пошёл к толпе зоотехников и биологов.
Те возились с трупом оленя.
-- Дайте взглянуть на зверюгу, -- протискиваясь, попросил Прокоп.
Его пропустили.
-- Да чего на него глядеть. Олень как олень, как их тут окрестили. По-местному, конечно. С земными-то ничего общего, -- поднимаясь с земли, привстал Колосов. Биолог. Один из лучших в экспедиции. Возглавлять группу он отказался. Но за советами коллеги обращались только к нему.
-- Фактически по строению ничем не отличается от тех, что были приручены нами. Даже более того. Это один из них, -- Колосов нагнулся и показал на шею. На шерсти был чуть стёршийся след от ошейника. --Отпустили буквально дней пять назад. Когда у них мясо испортилось, а особи начали проявлять беспокойство. Как обычно перед хмарью.
-- То есть ты хочешь сказать, что эта тварь шлялась у нас по лагерю, где бегали дети, ходили и доили этих существ женщины, и находились прочие колонисты?! – поразился Иванов.
-- Да, -- буднично ответил Колосов. – Ну, не по лагерю, конечно, а по скотнику. Но, в общем… Да. И «доили», это вряд ли, Прокоп Геннадьевич. Это мужская особь. Видите, и рогов как у самок нет, не говоря уже о прочих признаках.
-- Так. А как ты объяснишь всё это, Андрей? – Иванов обвёл рукой происходящее.
-- Ну как объясню. Дело не в физиологии. Дело, скорее в инстинктах. Может быть, в биохимии внутри животного.
-- Поясни.
-- Ну, во-первых, изменение внутреннего биохимического состава в организме налицо – мясо потеряло вкус и стало непригодным. Я не уверен. Это надо проверять. Или подключить, может быть, Софию с её группой… Но я думаю, это из-за сезонных изменений в почве или в траве. Может, и независимая сезонность происходящего в организме. Изменения биохимии безусловно влечёт изменения в поведенческой части. В повадках. Вплоть до изменения в цепи питания. Ведь природно у зверя уже всё есть. Зубы и челюсти у них не как у земных парнокопытных или даже у непарнокопытных. У наших земных оленей верхних резцов нет. Нижних резцов три. Клыков, в большинстве, тоже нет. По три моляра и три премоляра на каждой половинке челюсти. У коров, к примеру, резцов на нижней челюсти не три, а четыре.
-- Ну! Ты зачем мне всю эту математику рассказываешь, Андрюша? – торопил Иванов.
-- Я к тому, что в обычной среде у наших земных жвачных зубная формула выдаёт в них чисто травоядную форму жизни. Что, конечно, не исключает возможности перехватить плоти, коль жизнь повернётся… Ну, там мышь съесть или ещё что в пасть запрыгнет.
-- Ну, давай ближе к делу.
-- У северных оленей, правда, бывают клыки на верхней челюсти, -- неумолимо продолжал разглагольствовать Колосов. Но, взглянув на лицо Иванова, спохватился. – Короче, у этих «ваших» местных «как бы оленей» четыре резца, по два идущих один за другим клыка, три премоляра и четыре о-очень интересных моляра на каждой половинке челюсти сверху и снизу. Итого сорок восемь зубов. С полным арсеналом. Конкретного хищника. И что интересно. В особенные моменты может переключаться на траву. Расположение верхних резцов, а также всех восьми клыков друг относительно друга таковы, что они абсолютно не мешают жвачным движениям.
-- Какой ты занудный, Колосов! Так значит, рядом с нами всё это время был полный хлев, битком набитый плотоядными тварями в течение шести месяцев, и ни один биолог ни словом не обмолвился, какой опасности подвергаются люди?! – в сердцах воскликнул Иванов. – Четырнадцать сессий каждый год подряд экспедиции катаются сюда и якшаются с ними бок о бок, а никто об этой опасности даже не заикнулся?!
-- А о чём тут заикаться. Важно не строение челюсти на первом месте, а поведенческие качества и инстинкты. Вон на земле бегемоты. Парнокопытные травоядные – нет зверя более опасного и уносящего в прошлом больше человеческих жизней, чем бегемоты. Которые нападали и проявляли агрессию по любому поводу. Сжирая свои жертвы вперемешку с водорослями и травой. Или даже проще: кабаны и свиньи… А эти «ваши» олени всегда вели себя миролюбиво. И приручались, как мы думали. На шесть месяцев минимум. А потом: «Щёлк». И перемкнуло. Был травоед, стал плотоядный хищник. Так я думаю. Ведь вы посмотрите, Прокоп Геннадьевич, как интересно, -- Колосов снова присел перед тушей на земле.
-- Посмотрите на лапы, -- он приподнял лапу мёртвого животного. – Эта самая нога, когда оно паслось имела форму именно ноги. Пальцы сведены вместе. А вот этот страшный коготь на каждом из четырёх пальцев. Когда они стягиваются вместе, складывается в отменное двойное копыто с двумя передними и задними опорными полупальцами. То есть эта тварь, когда она травоед, даже бегает «на цырлах» -- на цыпочках бегает. Так бег легче, быстрее и экономней. А от кого ей убегать, если все кругом миролюбивые? А значит, существуют моменты, когда они нет-нет, да пересекаются с хищниками. Возможно, со своими же, уже «свихнувшимися» на плотоядной почве собратьями перед началом хмари. Или на границе других лесных зон. От этих ваших жужелиц и прочих.
Иванов устало молчал, вынужденно слушая поток обрушившегося на него словесного воодушевления Колосова.
А тот, всё ещё тряся лапу зверя, показывал.
-- А теперь, смотрите. Животное меняется. Инстинкты и цели переключаются. И вот теперь у нас уже не олень, а хищник, готовый хватать, удерживать добычу и рвать её на части. И вот наша нога сгибается, уже как лапа. Пальцы разводятся в стороны – копыто превращаются в смертельное довершие при каждом пальце распушённой лапы. Такими когтями можно и вашу жужелицу вскрыть, уверен.
-- Ясно, -- сдался Иванов. – Так. За периметр никто. Ни ногой. Ни разу. Каждый выход с моего разрешения. Не то отключу кнопку ворот совсем.
Все молчали.
-- Что с тушей будете делать, маньяки-учёные? – обратился он к Колосову и прочим собравшимся.
-- Да что с ней сделаешь? Как бы мясо было съедобным – мы бы её разделали и на еду. А так. Какой от неё толк. Разве что Маргарите отдать, она, может, сожрёт, и то не уверен, -- отозвался Ситхов.
-- Я? Я не буду! – воскликнула из толпы внезапно покрасневшая Ритка.
Все молча удивлённо повернулись к ней. И грянул хохот.
Прокоп Геннадьевич посмотрел на них всех и покачал головой.
-- Митичко, балбесу, надо бабу завести. А то он скоро всех остальных тварей в округе женскими именами окрестит, -- проворчал Иванов. Сплюнул в траву и быстрыми шагами пошёл в медотсек.
* * *
Антонов с Митичко прикатили затемно.
-- Что задержались так? – спросил Антонова Прокоп Геннадьевич. Было заметно, что он сильно волновался.
-- Да когда петлю нарезаешь, возни раза в три больше, -- невесело начал объяснять Антонов. – Тракт зарос, Геннадич -- молодой «порослью» сантиметров под двадцать-тридцать толщиной, а как съезжаешь с тракта – там старые деревья уже в два-три обхвата. И их уже черви с первого раза не кусают. В них уже всерьёз вгрызаться приходится. Торопыга надкусывает с разных сторон много раз, по типу гигантского бобра. Но вот далее огромная задача и риск для червя этот ствол ему под себя уложить. В итоге пока дерево многоножка под себя затягивает, верхушке некуда назад опрокидываться – позади толщенные вековечные стволы подпирают. Вот и приходится срезанный ствол ещё несколько раз повыше перекусывать – на короткие брёвна. Двойная, тройная, а то и четверная работа. Есть риск, что в этот момент дерево опрокинется на повозку или на червя. Я вроде как приноровился Торопыгу направлять. Да и Андрюшка тоже. Но всё равно сильно напрягаешься и выматываешься, контролируя. Вот Маргарита -- эта «да-а-а». Та ствол рвёт и крушит в мелкую щепу так, что Саня Ритку ещё от него оттаскивает. Она эти колонны умудряется целиком под себя затягивать. Неудержимая сила. Но и Митичко… Что тут скажешь? Дар у парня в управлении с червями.
-- Короче, с порослью на тракте приноровились так, что тратим секунд по десять-пятнадцать на дерево. Много времени выиграли. И тут же ещё больше потратили, провозившись с разворотной петлёй. Причем Митичко на Марго сделали две трети петли, тогда как мы с Торопыгой только треть, -- подытожил Вениамин Егорович, тяжело отдуваясь.
-- А что… Хотя бы предполагаешь: есть ли надежда, что там впереди на тракте будет конец зарослям? – спросил Иванов, внимательно с прищуром глядя в грязное, всё мокрое лицо Антонова.
-- Нет, Геннадич. Нет ни намёка. Поросль на тракте была одинаковой толщины и плотности везде, где мы уже прошли.
-- А мы не можем ошибаться? Может, это не тракт вовсе? – Иванов наклонил голову набок, ожидая ответа.
-- Не можем. Там на вековых стволах наверху следы лазера, когда техника шла и жгла проход перед собой. Наш это тракт. Зарос только, зараза. Непонятно с чего.
-- Может, новый вид растений проник в лес? Быстро-растущие деревья какие-нибудь?
-- Нет, Геннадич. Те же самые стволы, что и по обочине растут. И листва один в один.
-- Ладно. Иди, отдыхай, Вень. Умойся. Пусть тебе девчонки рагу с олениной дадут. Сегодня хорошее, наваристое. Как думаешь, может, тебе завтра перерыв сделать? Вон пусть Троха на Гюрзе выйдет.
-- Да нет, Геннадич. Я нормально. Да и какой Троха? Там червя надо постоянно осаживать, чтобы вверх не лез. Его чувствовать надо. А Троха на козлы сел без году неделя. Повозку перевернёт или убьётся. Уж лучше Ситхова отправить.
-- Ситхов опытен. Но старый уже. Не выдержит такого графика работы на износ, -- покачал головой Иванов. – А Андрюшка твой сможет тебя заменить с кем-нибудь в паре?
-- Да я в порядке, Прокоп Геннадьевич. Ну что ты?! – тяжело дыша и утирая пот со лба, возмутился Антонов. – В порядке я.
-- А этот… Том при Сане? Он с Андрюшкой на Торопыге сможет? У него уже опыта должно быть за двое суток навалом.
-- Том? Да ему Митичко ни разу вожжи не передал. Он на такой работе свою Маргариту никому не доверяет.
-- Так что же он, всё время бессменно проработал двенадцать часов?!
-- Да. И вчера так же.
-- Вот ведь балбес! Ведь измотает себя и сляжет! А потом, куда мы без него? Пойду, устрою ему. Иди, Веня. Отдохни, друг мой, -- и Иванов пошёл искать Митичко.
* * *
Весь день было холодно, сыро и пасмурно. Моросил редкий дождь. Люди отсиживались по палаткам и платформам, кутаясь в куртки, комбинезоны и в одеяла, взятые с возов.
Остатки агрессивного оленя, которого биологи с биохимиками разобрали на образцы исследования и изучали двое суток, были выкинуты за периметр. И ночью их кто-то прибрал. Три раза ночью срабатывала безотказная лента Торина-Смита. Колонисты стали к этому привыкать. И теперь на хлопки защитного периметра по ночам почти никто уже не выходил, кроме дежурных. Днём останки уничтоженных ночных пришельцев приходилось убирать, чтобы избегать запахов разложения.
-- Давай, я тебе что ли покажу, как управляться с прожектором, -- предложил Софии ближе к вечеру механик Мамонтов.
Девушка, кутаясь в дождевик, пришла с просьбой дать побольше карманных аккумуляторов. Чтобы было чем по ночам подсвечивать в палатке во время ведения исследовательских дневников и пользования микроскопом.
-- Ночью спать надо, а не электричество тратить, -- проворчал Михаил Андреевич. Но по-доброму. По-стариковски. Видно было, что он одобряет неугомонную исследовательскую жилку в Софи.
-- Вот, смотри. Втыкаешь сюда разъём в гнездо на генераторе. Разматываешь провод. И тащишь этот фонарь, куда тебе удобно. Бухта провода пятьдесят метров. Тяжеленная. Вот на прожекторе кнопка включения. Или выключения. Неважно, -- демонстрировал он.
-- А ещё вот сюда можешь втыкать свои аккумуляторы, если разрядятся. Вот в эти колодки. Заряжаются за пятнадцать минут. Можешь приходить и заряжать сама.
-- Спасибо, Михаил Андреевич, -- София подняла прожектор и освещала им то поле с высокой травой, то кромку леса. А то и направляя большой фонарь в небосвод, подсвечивая снизу чёрные тучи. Капли дождя начинали сиять от мощного луча прожектора, ослепляя отражённым светом и поэтому не позволяя что-либо явственно разглядеть за ними. – А почему связь на повозках работает только при движении? Почему нельзя также заряжать её? Как карманные аккумуляторы заряжаете для всей экспедиции?
-- А-а-а. Да потому что она стационарная, на борту. Подключена и заведена на общую систему энергопотребления платформы. Раньше, когда возы были самоходные – на них стояли атомные двигатели. Но чтобы запитать город на плато, их сняли -- там они все и понадобились… Правда, атомные двигатели стояли только на новых пассажирских платформах. На грузовых – стояли атомные генераторы старого образца. Их тоже сняли на нужды города.
-- Не поняла. А в чём разница?
-- Ну, атомный генератор на платформах – это, как можно понять из названия, то, что генерирует электроэнергию. По типу нашего переносного атомного генератора, только раза в четыре больше и тяжелее. Электроэнергией с этих генераторов запитывали электродвигатели на пассажирских платформах старого образца. И, кстати, на наших грузовых платформах тоже.
