красавцев-бисененов: активный оптимист Страх, депрессивный пессимист Ожидание и хитрый реалист Ловушка – все также незримо стоят подле меня, только к их компании еще добавился осмотрительный и вежливый аристократ: парень по имени Смерть.
Когда же я, чувствуя привычную предательскую дрожь в коленях, вхожу через стеклянные двери Первой Коткинской больницы, куда обычно привозят всех сердечников и тех, кого подозревают в сем неприятном недуге, то невольно сворачиваю направо к квадратным, дутым, обитым темным кожзамом сидушкам и прячусь за развесистую пальму в кадке, чтобы хоть как-то перевести дух.
Здесь, чтобы посетить пациента, надо предварительно записываться по телефону за несколько дней, так еще потом получать талончик в регистратуре. К тому же время регламентируется, и зайти в палату можно максимум на час – не больше, даже за деньги или иную взятку свидание с больным длиннее не сделать.
Зачем настолько заморачиваться с двухфакторным подтверждением визитов в больницу – мне неведомо. Наверное, для того, чтобы поиздеваться и над пациентами, и над несчастными родственниками, которые и так, чтобы навестить заболевших, должны кучу времени потратить и дополнительно отпроситься с работы. Других предположений просто не приходит в голову.
Никакой якобы безопасностью пациентов не оправдать такое измывательство над людьми, потому что в тех случаях, когда неугодных пациентов устраняли по различным причинам всякие бандюки и, возможно, даже спецслужбы, никакие предварительные записи никого не остановили.
Но не будем о печальном…
Прямо сейчас главная проблема здесь заключается совсем в другом: надо бы уже собраться с духом и подойти к регистратуре, чтобы подтвердить запись, так как время потихоньку делает тик-так. Если буду и дальше ловить ворон, то меня точно не пустят к маме в палату. Но я никак не могу заставить себя выйти из зоны комфорта… то есть покинуть тихое и безопасное место. Поэтому так и продолжаю мяться и тенью стоять за густой пальмой. За ее темно-зелеными ветвями, которые опускаются до самого пола и укрывают меня будто ладонями сотен рук с широко расставленными пальцами, я застываю и не шевелюсь, маскируясь, как дикий зверек в зарослях.
И у моего странного поведения есть вполне уважительная и веская причина. В Коткинской больнице существует одно крайне непреодолимое препятствие на пути в мамину палату в виде главного босса высокого уровня сложности с бесконечным здоровьем, и мой уровень слишком низок, чтобы его преодолеть. А если серьезно, то здесь, в регистратуре, работает тетка, которая, мягко говоря, ненавидит меня, а если твердо говоря, то она, наверное, не прочь убить бы меня на месте.
Чем я заслужила такую ненависть – сказать не могу. Единственное предположение – это из-за того, что я из семьи предателей Родины, а тетка эта – личность идейная, патриотичная и, как муравей, готова на все, чтобы избавиться от девиантной особи, угрожающей самим своим существованием целому муравейнику.
Так вот, эта женщина, брезгливо поджав губы и частенько сварливо крича, вечно то не дает мне посетить маму, то просто орет так, что уши вянут. А причины она находит от души самые разнообразные: то выгляжу не так, то бахилы не того цвета, то запись по телефону якобы до нее не дошла через программу и т.д., и т.п.
Даже я оценила степень креативности выдуманных ею отмазок. Она истинный талант: создает тысячу причин из ничего, как если бы поставила себе цель полностью собрать их в своеобразной коллекции. Сидит тут и перебирает варианты, как покрасивши послать меня на три буквы, да так, будто складывает из бумаги тысячу журавликов на удачу или на исполнение желания.
В общем, сколько нервов она мне попортила – не счесть, сколько крови кровопийца регистратурная у меня выпила – не соизмерить, а сколько она ее из меня выцедила по капле своими бесконечными придирками – не сосчитать. Но если представить, что эта мегера – донорский пункт для сдачи крови, а я – невольный донор, то наверняка я стала бы самым почетным донором.
Короче, когда эта мерзкая тетка сидит за окошком, пробраться к маме законными путями невозможно. Оттого у меня получается посетить маму только в одну из пяти попыток, и то если в регистратуре на смене работает какая-то девушка с длинными ногтями, постоянно сидящая в телефоне и жующая жвачку.
Но я совершенно не критикую эту девушку за ее подход к выполнению своих рабочих обязанностей, ведь по крайней мере, ей хотя бы глубоко пофиг на меня, а я глубоко благодарна ей за то, что ей настолько глубоко пофиг на меня. К тому же в этой больнице она будто бы существует, как антипод той тетке, и такой контраст даже слегка пугает. Они как свет и тень, добро и зло.
Я осторожно, осмотрительно и крайне аккуратно выглядываю из-за пальмы.
Прямо сейчас я словно играю в своеобразную русскую рулетку – будет ли выстрел или нет, или же играю в странную карточную игру – какая масть карты выпадет: черная или красная, а все потому, что так и не разобралась, по какому принципу заседают дежурные в регистратуре. Сколько бы я сюда ни приходила, системы нет: не сменяются они ни по часам, ни по полдня, ни по дням – два через два или три через три.
Я неизбежно и неизменно терпела неудачу, сколько бы ни пыталась разрешить эту загадку и наконец понять, как избежать жуткой возрастной тетки с дурацкой прической-ежиком, оттененной какой-то фиолетовой краской или, возможно, как я читала в интернете, по старинке чернилами.
Но отсюда, с угла, где притулилась кадка с тропическим растением, сколько ни смотри, сколько ни вставай на цыпочки, а увидеть, кто заседает за окошком, невозможно по определению. Поэтому протяжно вздохнув, я все-таки с обреченным видом тащусь к регистратуре. Не могу же вечно торчать тут, за пальмой, как бесплатное приложение к ней или как какая-нибудь бедная родственница.
Да и что такого страшного случится? Ну, получу очередную выволочку. Ну, дадут мне снова от ворот-поворот. И пофиг, пойду с чистой душой домой. Не огорчусь ни капли. Как говорится, не повезло – не фортануло. Значит, не судьба мне сегодня маму расстраивать неудачным походом в отдел РКВД... Да и время сейчас уже позднее – шесть часов вечера, а все посещения в больнице только до семи.
Но тут вдруг удача решила, что пора и меня немного наградить, потому что за стеклом никого не оказалось.
Совсем.
Стоит только сиротливо опустевший стул с накинутым на спинку шалью и включенный экран компьютера с окошечком какой-то программы, в которой разными цветами выделены строчки наполовину заполненной таблицы.
Программу с этаким необычным своеобразным интерфейсом вижу в первый раз, а вот эту дурацкую протертую шаль в цветочек я узнаю из тысячи: значит, дежурит эта мерзкая сварливая тетка.
Я потерянно стою у окошечка, покачивая авоську туда-сюда, как маятник. Раз эта мадам здесь, то ловить сегодня нечего.
Но в то же время зря что ли я сюда приперлась?!
У меня ребра болят, синяк на боку уже набух из-за избиений, тошнит, да и голова болит нестерпимо, а я все равно сюда пришла.
Героически! Превозмогая! Во что бы то ни стало!
И получается зря? Все зря?!
А ведь больше всего на свете я ненавижу бессмысленные действия, потому что ленивая до жути!
Скрипнув зубами от злости, я переминаюсь с ноги на ногу и задумчиво кусаю губы, а после медленно, едва заметно осматриваюсь, стараясь лишний раз не дергать и не двигать головой будто от этого зависит вся моя жизнь.
Сперва окидываю долгим взглядом приоткрытые двери в слабоосвещенный, тусклый и безлюдный коридор, чей конец теряется в полумраке, затем – серебристые створки лифта и вход на лестницу с висящей на дверной ручке табличкой «Ремонт».
Но потом, не удержавшись, резко оборачиваюсь на стеклянные двери, за которыми так заманчиво зеленеет улица и пахнет свободой. А после невольно глаз цепляется за зону ожидания, где знакомая, раскидистая пальма (мой главный сообщник на сегодня по пряткам от злобных теток) притулилась рядом с квадратными сидениями-пуфиками. На них, естественно, никого так и не появилось, пока я стояла к сидушкам задом, а к окошку – передом, как избушка на курьей ножке из детских сказок.
В приемной как было пусто, так и осталось, но это и не удивительно – вечер, поздновато уже для посещения пациентов: остался всего один час. Видимо, никто из посетителей сегодня не придет.
Из-за того, что здесь настолько непривычно пустынно, помещение давит избыточной белесостью. Белое буквально все: потолок, стены, пол.
Просто наиотвратительнейшее ощущение.
Отсутствие цвета мутит сознание, делает его вязким, податливым, не дает сосредоточится. Взгляду не за что зацепится, словно вокруг застыла вечным льдом абсолютная пустота, и ты уже оказался на грани между тем светом и этим.
Но даже так, хоть и сомневаясь, и страдая от внутренней сложности, от окружающего бесцветия и излишней чистоты, я продолжаю судорожно перебирать варианты дальнейших действий. И в голове медленно, но верно зреет решение возникшей проблемы.
Несколько раз сжимаю и разжимаю руки в кулаки, чтобы решиться. И наконец, бесшумной кошкой, воровато озираясь, с сердцем, колотящимся у горла, я мгновенно подскакиваю к лестнице, тенью юркнув через слегка приоткрытую дверь, на которой хоть и написано крупными буквами «Ремонт», но, кроме таблички, никаких других препятствий для незаконного проникновения не предусмотрено.
И, оказавшись внутри, тихонько ругаюсь себе под нос. Тут действительно ведется ремонт: табличка не врет. Перекладывают плитку, красят стены, всюду в беспорядке лежит строительный материал. В воздухе витает пыль, приятно пахнет песком и цементом, но при этом душно, затхло, и едко воняет краской, а по полу хаотично змеятся перепутанные провода.
Самих строителей из ближайшего зарубежья нигде не видать. Но судя по тому, как тянет сквозняком из приоткрытой эвакуационной двери, ведущей на улицу, и оттуда доносится громкий гогот и нерусская речь, все работнички втихаря, пока никто не видит, устроили себе незапланированный отдых.
Но мне только на руку, что во время моего проникновения на лестницу здесь отсутствовали потенциальные свидетели. Однако, все равно сложно поверить в столь неожиданную удачу, наверняка где-нибудь еще будет подвох. Поэтому я сперва колеблюсь и малодушно подумываю повернуть обратно, ведь неизвестно – открыты ли двери на верхние этажи, но решаюсь рискнуть, ведь риск – благородное дело, и начинаю долгое восхождение на больничный Эльбрус.
И вот, казалось бы, вроде мне и удалось незамеченной прошмыгнуть на запретную территорию, но все равно безумно страшно. Кажется, что меня таки заметили, что за мной уже гонятся с собаками и свистками, что вот-вот поймают с поличным. Но на лестнице стоит удивительная и торжественная тишина, нарушаемая только моими торопливыми гулкими шагами, под которыми поскрипывает и жалобно хрустит песок.
Но уже где-то на третьем этаже страх отступает и сменяется усталостью и злостью, смешанной наполовину с бешенством.
Авоська кажется весом в тонну, и ее хочется выкинуть на хрен. Даже жадность готова пожертвовать всем содержимым. Пускай уже эти неподъемные фрукты местные строители из ближнего зарубежья пожрут, как жучки-долгоносики!
В боку колит и болит уже нестерпимо, а отбитое ребро хочется выломать, вырвать из тела и отшвырнуть прочь: туда – прямо между лестничными пролетами. Как же весело будет лететь ребро до самого низа, звякая при каждом ударе об ограждение!
А на шестом этаже я уже проклинаю всех, все и вся: желаю смерти и жутких мучений, и особенно прилетает тетке из регистратуры.
Не то, чтобы я настолько была неспортивная, что даже по лестнице подняться – испытание, но сегодня я уже настрадалась достаточно, да и перенапряглась прилично, идя пешком по парку хрен знает сколько километров. Теперь незапланированный подъем с препятствиями по лестнице, где ведется ремонт, то еще удовольствие ниже среднего.
На девятом этаже я уже готова помереть на месте и, обливаясь потом и задыхаясь, обессиленно хватаюсь за ручку двери. Воздух в легкие попросту не заходит, а от запаха краски только сильнее мутит, и необходимого для организма кислорода не хватает.
Но не даю себе ни секунды, чтобы хоть чуть-чуть отдышаться, и сперва проверяю, открывается ли дверь в коридор и, полностью убедившись, что таки да – мой путь наверх был не напрасен, только тогда я, опершись плечом о стену и наверняка запачкавшись побелкой, прикрываю воспаленные слезящиеся глаза, с трудом выравниваю дыхание и постепенно привожу сердцебиение к стандартам адекватной жизнедеятельности, при которой не чувствуешь себя помирающим на суше моржом.
Через пару минут, когда я снова стала готова к труду и обороне, аккуратно приоткрываю дверь и выглядываю в коридор на девятом этаже, но там тоже тихо и пустынно, как на лестнице. Что ж, раз путь свободен, то можно двигаться дальше.
Я достаю из внутреннего кармашка платья свернутые до невозможности бахилы того красивого мятного цвета, какие принято носить в этой больнице. Насилу нашла похожие в маркетплейсе. Озаботилась этим после того, как меня пару раз развернули и не разрешили подняться к маме по той нарочитой причине, что якобы по всей больнице бахилы закончились для посетителей.
С трудом натянув их на перепачканные пылью босоножки, я еще раз проверяю, не идет ли кто по коридору, и только после этого, потихоньку и тщательно затворив за собой дверь на лестницу, пытаюсь ступать ровным, спокойным и размеренным шагом вдоль одинаковых и безликих дверей палат и при этом изо всех сил стараюсь не выглядеть слишком виноватой и подозрительной, так как абсолютно уверена, что все равно встречу здесь кого-нибудь: либо медсестер, либо докторов.
Собственно, так и происходит через пару поворотов, но столь ожидаемого интереса никто не проявляет. Никто даже не заметил, не обнаружил и не понял, что в больницу проник вражеский агент и незваный гость: настоящий нарушитель, шпион, диверсант, импостер и самое страшное – предатель Родины, не получивший в регистратуре разрешение на посещение собственной матери, что имела несчастье заболеть в нашей замечательной и такой необъятной стране РССР.
Мамина палата находится достаточно далеко от лестницы – предпоследней в тупиковой части коридора. И я успешно, беспрепятственно дохожу туда, хотя уже вся растравлена и натянута, как стрела, и меня заметно потряхивает от нервов.
Каждый встретившийся человек: пациент ли или работник больницы – отзывался еканьем в груди и глухой болью в сердце. Каждый из них потенциальный враг! В любой момент казалось, что завопят: «Держите вора!», точнее: «Держите нарушителя!» И сразу же под белы рученьки меня передадут псинам-РКВДщникам.
Оглянувшись пару раз, я внимательно прислушиваюсь ко звукам в палате, но там стоит оглушительная тишина. И стукнув пару раз предупреждающе в дверь больше для проформы, я, не дожидаясь ответа, захожу внутрь.
Палата встречает меня такой же нарочитой белизной, как и везде в больнице, но здесь настолько идеальной и совершенной чистоты, как в приемной, нет.
По стенам и потолкам идут паутинками облупленная пожелтевшая от времени краска и частично осыпавшаяся побелка. Пол хоть и
Когда же я, чувствуя привычную предательскую дрожь в коленях, вхожу через стеклянные двери Первой Коткинской больницы, куда обычно привозят всех сердечников и тех, кого подозревают в сем неприятном недуге, то невольно сворачиваю направо к квадратным, дутым, обитым темным кожзамом сидушкам и прячусь за развесистую пальму в кадке, чтобы хоть как-то перевести дух.
Здесь, чтобы посетить пациента, надо предварительно записываться по телефону за несколько дней, так еще потом получать талончик в регистратуре. К тому же время регламентируется, и зайти в палату можно максимум на час – не больше, даже за деньги или иную взятку свидание с больным длиннее не сделать.
Зачем настолько заморачиваться с двухфакторным подтверждением визитов в больницу – мне неведомо. Наверное, для того, чтобы поиздеваться и над пациентами, и над несчастными родственниками, которые и так, чтобы навестить заболевших, должны кучу времени потратить и дополнительно отпроситься с работы. Других предположений просто не приходит в голову.
Никакой якобы безопасностью пациентов не оправдать такое измывательство над людьми, потому что в тех случаях, когда неугодных пациентов устраняли по различным причинам всякие бандюки и, возможно, даже спецслужбы, никакие предварительные записи никого не остановили.
Но не будем о печальном…
Прямо сейчас главная проблема здесь заключается совсем в другом: надо бы уже собраться с духом и подойти к регистратуре, чтобы подтвердить запись, так как время потихоньку делает тик-так. Если буду и дальше ловить ворон, то меня точно не пустят к маме в палату. Но я никак не могу заставить себя выйти из зоны комфорта… то есть покинуть тихое и безопасное место. Поэтому так и продолжаю мяться и тенью стоять за густой пальмой. За ее темно-зелеными ветвями, которые опускаются до самого пола и укрывают меня будто ладонями сотен рук с широко расставленными пальцами, я застываю и не шевелюсь, маскируясь, как дикий зверек в зарослях.
И у моего странного поведения есть вполне уважительная и веская причина. В Коткинской больнице существует одно крайне непреодолимое препятствие на пути в мамину палату в виде главного босса высокого уровня сложности с бесконечным здоровьем, и мой уровень слишком низок, чтобы его преодолеть. А если серьезно, то здесь, в регистратуре, работает тетка, которая, мягко говоря, ненавидит меня, а если твердо говоря, то она, наверное, не прочь убить бы меня на месте.
Чем я заслужила такую ненависть – сказать не могу. Единственное предположение – это из-за того, что я из семьи предателей Родины, а тетка эта – личность идейная, патриотичная и, как муравей, готова на все, чтобы избавиться от девиантной особи, угрожающей самим своим существованием целому муравейнику.
Так вот, эта женщина, брезгливо поджав губы и частенько сварливо крича, вечно то не дает мне посетить маму, то просто орет так, что уши вянут. А причины она находит от души самые разнообразные: то выгляжу не так, то бахилы не того цвета, то запись по телефону якобы до нее не дошла через программу и т.д., и т.п.
Даже я оценила степень креативности выдуманных ею отмазок. Она истинный талант: создает тысячу причин из ничего, как если бы поставила себе цель полностью собрать их в своеобразной коллекции. Сидит тут и перебирает варианты, как покрасивши послать меня на три буквы, да так, будто складывает из бумаги тысячу журавликов на удачу или на исполнение желания.
В общем, сколько нервов она мне попортила – не счесть, сколько крови кровопийца регистратурная у меня выпила – не соизмерить, а сколько она ее из меня выцедила по капле своими бесконечными придирками – не сосчитать. Но если представить, что эта мегера – донорский пункт для сдачи крови, а я – невольный донор, то наверняка я стала бы самым почетным донором.
Короче, когда эта мерзкая тетка сидит за окошком, пробраться к маме законными путями невозможно. Оттого у меня получается посетить маму только в одну из пяти попыток, и то если в регистратуре на смене работает какая-то девушка с длинными ногтями, постоянно сидящая в телефоне и жующая жвачку.
Но я совершенно не критикую эту девушку за ее подход к выполнению своих рабочих обязанностей, ведь по крайней мере, ей хотя бы глубоко пофиг на меня, а я глубоко благодарна ей за то, что ей настолько глубоко пофиг на меня. К тому же в этой больнице она будто бы существует, как антипод той тетке, и такой контраст даже слегка пугает. Они как свет и тень, добро и зло.
Я осторожно, осмотрительно и крайне аккуратно выглядываю из-за пальмы.
Прямо сейчас я словно играю в своеобразную русскую рулетку – будет ли выстрел или нет, или же играю в странную карточную игру – какая масть карты выпадет: черная или красная, а все потому, что так и не разобралась, по какому принципу заседают дежурные в регистратуре. Сколько бы я сюда ни приходила, системы нет: не сменяются они ни по часам, ни по полдня, ни по дням – два через два или три через три.
Я неизбежно и неизменно терпела неудачу, сколько бы ни пыталась разрешить эту загадку и наконец понять, как избежать жуткой возрастной тетки с дурацкой прической-ежиком, оттененной какой-то фиолетовой краской или, возможно, как я читала в интернете, по старинке чернилами.
Но отсюда, с угла, где притулилась кадка с тропическим растением, сколько ни смотри, сколько ни вставай на цыпочки, а увидеть, кто заседает за окошком, невозможно по определению. Поэтому протяжно вздохнув, я все-таки с обреченным видом тащусь к регистратуре. Не могу же вечно торчать тут, за пальмой, как бесплатное приложение к ней или как какая-нибудь бедная родственница.
Да и что такого страшного случится? Ну, получу очередную выволочку. Ну, дадут мне снова от ворот-поворот. И пофиг, пойду с чистой душой домой. Не огорчусь ни капли. Как говорится, не повезло – не фортануло. Значит, не судьба мне сегодня маму расстраивать неудачным походом в отдел РКВД... Да и время сейчас уже позднее – шесть часов вечера, а все посещения в больнице только до семи.
Но тут вдруг удача решила, что пора и меня немного наградить, потому что за стеклом никого не оказалось.
Совсем.
Стоит только сиротливо опустевший стул с накинутым на спинку шалью и включенный экран компьютера с окошечком какой-то программы, в которой разными цветами выделены строчки наполовину заполненной таблицы.
Программу с этаким необычным своеобразным интерфейсом вижу в первый раз, а вот эту дурацкую протертую шаль в цветочек я узнаю из тысячи: значит, дежурит эта мерзкая сварливая тетка.
Я потерянно стою у окошечка, покачивая авоську туда-сюда, как маятник. Раз эта мадам здесь, то ловить сегодня нечего.
Но в то же время зря что ли я сюда приперлась?!
У меня ребра болят, синяк на боку уже набух из-за избиений, тошнит, да и голова болит нестерпимо, а я все равно сюда пришла.
Героически! Превозмогая! Во что бы то ни стало!
И получается зря? Все зря?!
А ведь больше всего на свете я ненавижу бессмысленные действия, потому что ленивая до жути!
Скрипнув зубами от злости, я переминаюсь с ноги на ногу и задумчиво кусаю губы, а после медленно, едва заметно осматриваюсь, стараясь лишний раз не дергать и не двигать головой будто от этого зависит вся моя жизнь.
Сперва окидываю долгим взглядом приоткрытые двери в слабоосвещенный, тусклый и безлюдный коридор, чей конец теряется в полумраке, затем – серебристые створки лифта и вход на лестницу с висящей на дверной ручке табличкой «Ремонт».
Но потом, не удержавшись, резко оборачиваюсь на стеклянные двери, за которыми так заманчиво зеленеет улица и пахнет свободой. А после невольно глаз цепляется за зону ожидания, где знакомая, раскидистая пальма (мой главный сообщник на сегодня по пряткам от злобных теток) притулилась рядом с квадратными сидениями-пуфиками. На них, естественно, никого так и не появилось, пока я стояла к сидушкам задом, а к окошку – передом, как избушка на курьей ножке из детских сказок.
В приемной как было пусто, так и осталось, но это и не удивительно – вечер, поздновато уже для посещения пациентов: остался всего один час. Видимо, никто из посетителей сегодня не придет.
Из-за того, что здесь настолько непривычно пустынно, помещение давит избыточной белесостью. Белое буквально все: потолок, стены, пол.
Просто наиотвратительнейшее ощущение.
Отсутствие цвета мутит сознание, делает его вязким, податливым, не дает сосредоточится. Взгляду не за что зацепится, словно вокруг застыла вечным льдом абсолютная пустота, и ты уже оказался на грани между тем светом и этим.
Но даже так, хоть и сомневаясь, и страдая от внутренней сложности, от окружающего бесцветия и излишней чистоты, я продолжаю судорожно перебирать варианты дальнейших действий. И в голове медленно, но верно зреет решение возникшей проблемы.
Несколько раз сжимаю и разжимаю руки в кулаки, чтобы решиться. И наконец, бесшумной кошкой, воровато озираясь, с сердцем, колотящимся у горла, я мгновенно подскакиваю к лестнице, тенью юркнув через слегка приоткрытую дверь, на которой хоть и написано крупными буквами «Ремонт», но, кроме таблички, никаких других препятствий для незаконного проникновения не предусмотрено.
И, оказавшись внутри, тихонько ругаюсь себе под нос. Тут действительно ведется ремонт: табличка не врет. Перекладывают плитку, красят стены, всюду в беспорядке лежит строительный материал. В воздухе витает пыль, приятно пахнет песком и цементом, но при этом душно, затхло, и едко воняет краской, а по полу хаотично змеятся перепутанные провода.
Самих строителей из ближайшего зарубежья нигде не видать. Но судя по тому, как тянет сквозняком из приоткрытой эвакуационной двери, ведущей на улицу, и оттуда доносится громкий гогот и нерусская речь, все работнички втихаря, пока никто не видит, устроили себе незапланированный отдых.
Но мне только на руку, что во время моего проникновения на лестницу здесь отсутствовали потенциальные свидетели. Однако, все равно сложно поверить в столь неожиданную удачу, наверняка где-нибудь еще будет подвох. Поэтому я сперва колеблюсь и малодушно подумываю повернуть обратно, ведь неизвестно – открыты ли двери на верхние этажи, но решаюсь рискнуть, ведь риск – благородное дело, и начинаю долгое восхождение на больничный Эльбрус.
И вот, казалось бы, вроде мне и удалось незамеченной прошмыгнуть на запретную территорию, но все равно безумно страшно. Кажется, что меня таки заметили, что за мной уже гонятся с собаками и свистками, что вот-вот поймают с поличным. Но на лестнице стоит удивительная и торжественная тишина, нарушаемая только моими торопливыми гулкими шагами, под которыми поскрипывает и жалобно хрустит песок.
Но уже где-то на третьем этаже страх отступает и сменяется усталостью и злостью, смешанной наполовину с бешенством.
Авоська кажется весом в тонну, и ее хочется выкинуть на хрен. Даже жадность готова пожертвовать всем содержимым. Пускай уже эти неподъемные фрукты местные строители из ближнего зарубежья пожрут, как жучки-долгоносики!
В боку колит и болит уже нестерпимо, а отбитое ребро хочется выломать, вырвать из тела и отшвырнуть прочь: туда – прямо между лестничными пролетами. Как же весело будет лететь ребро до самого низа, звякая при каждом ударе об ограждение!
А на шестом этаже я уже проклинаю всех, все и вся: желаю смерти и жутких мучений, и особенно прилетает тетке из регистратуры.
Не то, чтобы я настолько была неспортивная, что даже по лестнице подняться – испытание, но сегодня я уже настрадалась достаточно, да и перенапряглась прилично, идя пешком по парку хрен знает сколько километров. Теперь незапланированный подъем с препятствиями по лестнице, где ведется ремонт, то еще удовольствие ниже среднего.
На девятом этаже я уже готова помереть на месте и, обливаясь потом и задыхаясь, обессиленно хватаюсь за ручку двери. Воздух в легкие попросту не заходит, а от запаха краски только сильнее мутит, и необходимого для организма кислорода не хватает.
Но не даю себе ни секунды, чтобы хоть чуть-чуть отдышаться, и сперва проверяю, открывается ли дверь в коридор и, полностью убедившись, что таки да – мой путь наверх был не напрасен, только тогда я, опершись плечом о стену и наверняка запачкавшись побелкой, прикрываю воспаленные слезящиеся глаза, с трудом выравниваю дыхание и постепенно привожу сердцебиение к стандартам адекватной жизнедеятельности, при которой не чувствуешь себя помирающим на суше моржом.
Через пару минут, когда я снова стала готова к труду и обороне, аккуратно приоткрываю дверь и выглядываю в коридор на девятом этаже, но там тоже тихо и пустынно, как на лестнице. Что ж, раз путь свободен, то можно двигаться дальше.
Я достаю из внутреннего кармашка платья свернутые до невозможности бахилы того красивого мятного цвета, какие принято носить в этой больнице. Насилу нашла похожие в маркетплейсе. Озаботилась этим после того, как меня пару раз развернули и не разрешили подняться к маме по той нарочитой причине, что якобы по всей больнице бахилы закончились для посетителей.
С трудом натянув их на перепачканные пылью босоножки, я еще раз проверяю, не идет ли кто по коридору, и только после этого, потихоньку и тщательно затворив за собой дверь на лестницу, пытаюсь ступать ровным, спокойным и размеренным шагом вдоль одинаковых и безликих дверей палат и при этом изо всех сил стараюсь не выглядеть слишком виноватой и подозрительной, так как абсолютно уверена, что все равно встречу здесь кого-нибудь: либо медсестер, либо докторов.
Собственно, так и происходит через пару поворотов, но столь ожидаемого интереса никто не проявляет. Никто даже не заметил, не обнаружил и не понял, что в больницу проник вражеский агент и незваный гость: настоящий нарушитель, шпион, диверсант, импостер и самое страшное – предатель Родины, не получивший в регистратуре разрешение на посещение собственной матери, что имела несчастье заболеть в нашей замечательной и такой необъятной стране РССР.
Мамина палата находится достаточно далеко от лестницы – предпоследней в тупиковой части коридора. И я успешно, беспрепятственно дохожу туда, хотя уже вся растравлена и натянута, как стрела, и меня заметно потряхивает от нервов.
Каждый встретившийся человек: пациент ли или работник больницы – отзывался еканьем в груди и глухой болью в сердце. Каждый из них потенциальный враг! В любой момент казалось, что завопят: «Держите вора!», точнее: «Держите нарушителя!» И сразу же под белы рученьки меня передадут псинам-РКВДщникам.
Оглянувшись пару раз, я внимательно прислушиваюсь ко звукам в палате, но там стоит оглушительная тишина. И стукнув пару раз предупреждающе в дверь больше для проформы, я, не дожидаясь ответа, захожу внутрь.
Палата встречает меня такой же нарочитой белизной, как и везде в больнице, но здесь настолько идеальной и совершенной чистоты, как в приемной, нет.
По стенам и потолкам идут паутинками облупленная пожелтевшая от времени краска и частично осыпавшаяся побелка. Пол хоть и
