— Положи ее, аккуратно, — скомандовала жена. — Что тут случилось? Кто ее так, ты видел?
Он поглядел на Ферта, на Ная, перевел взгляд на неподвижно лежащую девушку и тяжело вздохнул:
— Я.
Галла
Оживший ночной кошмар: мой муж сжимает в объятьях обнаженную девицу.
Но на нем одежда, вымокшая до нитки, а у девицы — кровоточащая рана на левом боку.
— Она лежала на воде. Неподвижно. Лицом вниз...
— Оборотни легко задерживают дыхание на несколько минут.
— Я знаю, но тогда... Я думал, она утонула, хотел вытащить и, наверное, напугал. Она хлебнула воды, в самом деле начала тонуть, пыталась схватиться за меня...
Иоллару помощь нужна была не меньше, чем раненой. Лицо скрыто за туманом, но я знала, что он напуган, и видела, как дрожат его руки. Он только что чуть не убил девочку. Ребенка. Повстречай я Ила в свои семнадцать, наш сын сейчас был бы лишь чуть-чуть младше.
Пока, чтобы остановить кровь, я зажала рану, приложив к ней свой шейный платок. Хвала богам, это несерьезно... Не настолько, чтобы оборотень с высоким болевым порогом и ускоренной регенерацией терял сознание.
— Вель. Авелия, — срывающимся голосом позвал опустившийся на колени Най. — Ты только не это... только не умирай...
Ну, ради этого, пожалуй, можно и полежать на холодной земле. Но сейчас не время для сантиментов. И нечего троим мужикам пялиться на голую девицу. Хотя удовольствие на любителя: небольшая грудь, плоский, даже впалый живот и бледная до синевы кожа. Последнее, возможно, просто от холода.
— Ушли отсюда, — приказным тоном рявкнула я. — Все.
— Дьери...
— Все, Лар. С ней все в порядке. Будет. Если вы дадите мне делать мою работу.
— Гал, я могу помочь.
— Най! Кто у нас тут целитель? Идите. По домам.
А то ведь еще станут в десяти шагах, вон за теми камышами, например...
— Хватит прикидываться, они ушли.
Девушка отрыла глаза и позволила себе сморщиться от боли. Выдержка — обзавидуешься.
— Нужно заняться твоей раной, но предупреждаю сразу: оборотней я никогда не лечила.
— И не надо, — отвернувшись в сторону, сказала она негромко. — Перекинусь, и все затянется. Только уйди.
— Ага. Уже разбежалась. А если ты лапы отбросишь?
— Ничего я...
— Так, девочка. Вель, или как тебя там. Одну я тебя не оставлю. Или лежи и не рыпайся, а я попробую залечить рану, или делай по-своему, но под моим присмотром.
— Под присмотром не буду, — прорычала девчонка, показав небольшие клычки.
Я сдержалась, чтобы не ответить тем же, и повторила:
— Я не уйду.
Она молчала, зажав рукой рану, а потом, не глядя в мою сторону, попросила:
— Отвернись.
Это-то было несложно. Но когда за моей спиной раздался приглушенный рык, не смогла сдержать профессионального любопытства. И тут же отвернулась снова — жуткое зрелище. Когда я еще училась в Школе и штудировала учебники, Лайс, знавший все и обо всем, помогал мне расширить познания. По его словам, трансформация у оборотней в разных мирах проходила по-разному: одни оборачивались легко и безболезненно, другие чувствовали все метаморфозы тела, и ощущения их были далеки от приятных. Оборотням Тара в этом плане не повезло.
— Можно повернуться? — с тревогой спросила я, когда Авелия затихла.
— Как хочешь, — ответил мне хриплый голос, совсем не похожий на тот, что был у девушки в ее людском облике.
Молоденькая волчица лежала на берегу и старательно вылизывала бок. Девчонка была просто миленькая, а зверь получился красивейший — густая серая шерсть с бурыми подпалинами, смышленая широколобая морда. Так и захотелось потрепать ее за мохнатое треугольное ухо. Я даже потянулась рукой, но Вель предостерегающе клацнула зубами.
— Рану хотела посмотреть, — соврала я.
Волчица подняла на меня раскосые желто-зеленые глаза, а потом демонстративно отвернулась к воде: смотри, мол.
Авелия не обманула, рана затянулась — остался длинный бледно-розовый рубец, почти незаметный под мехом, а скоро наверняка и он исчезнет, у оборотней, как я читала, шрамы остаются только от серебра, да и то не всегда.
— В деревню так пойдешь?
Она помотала головой: то ли ей трудно было говорить в этой ипостаси, то ли стеснялась своего рычащего голоса.
— А где твоя одежда?
Волчица осторожно поднялась на ноги, потянулась, несколько раз, словно на пробу, переступила с лапы на лапу и направилась к росшей над озером ветле. Нырнула под висящие до земли ветки. Вернулась она, неся в зубах вещи. Бросила их к моим ногам и мотнула мордой в сторону. Я поняла и отвернулась.
Любоваться плывшей над озером луной в этот раз пришлось дольше: время на трансформацию, время на то, чтобы дать девушке одеться. Но после все же попросила ее поднять рубаху. Шрам на худеньком девчоночьем теле выглядел хуже, чем на волчьем боку — свежим, едва зарубцевавшимся, казалось, края раны вот-вот разойдутся снова. Да и кожа вокруг покраснела.
— Завтра ничего не останется, — пробурчала девушка. — И не такое было.
Какое было, я уточнять не стала, она не бравировала — знала, о чем говорит, и я ей верила.
Вель вытащила из-под дерева лук и колчан со стрелами, одну их которых тут же подцепила пальцами. Странно, что при такой опасливости, уже вошедшей в привычку, девушка позволила напугать себя в воде. Должно быть, глубоко о чем-то задумалась.
— Я провожу тебя до дома.
— Зачем? — подозрительно зыркнула она на меня.
— Хочу убедиться, что ты не потеряешь сознания по дороге.
— Не потеряю.
Я не сочла это отказом.
Парни все же послушались и ушли, мы не встретили их не за камышами, как я думала, ни дальше по дороге — умею я быть убедительной. Хотя, если честно, была уверена, что Ил захочет знать, что с его несостоявшейся жертвой.
— Мой муж не хотел причинить тебе зла.
— Я слышала, — Авелия пряталась от меня за упавшими на лицо волосами.
— Он думал, тебе нужна помощь...
— Я же сказала, что слышала, — бросила она раздраженно. — Забудь.
В деревне перегавкивались собаки, но стоило Вель ступить на улицу, как они затихали, успевая издать короткий предупреждающий лай, который подхватывали в соседних дворах — через пять минут над домами повисла абсолютная тишина. Звери чувствовали сильнейшего и предпочитали не нарываться.
— Я сплю тут, — девушка показала на дом за высоким забором. — Все, ты меня провела.
— Зайду с тобой. Хочу глянуть на твой шрам при свете.
Я намеренно говорила резко, показывая, что я тут старше и главнее, чтобы ей не пришло в голову спорить. А на деле не хотела оставлять ее одну. Показалось, что это будет неправильно, после всего, что с ней сегодня произошло. Хорошо было бы, если бы Вель делила комнату с какой-нибудь подружкой...
Но нет, не было ни подружки, ни даже комнаты. Дом был большой и небедный: каменный, крытый не соломой, а черепицей, со стекленными окнами. А для постоялицы нашелся лишь приземистый сарайчик в углу двора.
— Свечек у меня нет, — предупредила девушка.
— И не нужно, — я впустила в приоткрытую дверь яркий шарик света.
Тесное помещение было в какой-то степени уютным. Пол устлан душистым сеном, постель — то же сено, под старыми потертыми простынями, на окошках под потолком — ветхие занавесочки. Вместо стола покрытый цветастым платком табурет, а на нем, в надтреснутом кувшине, букетик полевых цветов. Ни дать, ни взять — девичья спальня. Стало так тоскливо...
— Приляг, я посмотрю шрам.
Девушка послушно растянулась на импровизированной кровати и задрала рубашку. За несколько минут рубец успел стать плотнее и побелел, и припухлость вокруг спала.
— Все? Теперь уходи, я буду спать, — она напоказ зажмурилась. — И скажи своему мужу, что я не приду ночью его убивать, пусть не волнуется.
— Дурочка, — улыбнулась я. — Если он и волновался, то за тебя. Что ты вообще делала в воде?
— Плавала.
— Лицом вниз, изображая утопленницу?
— Как хочу, так и плаваю.
Маленькая волчица злилась, и я догадывалась почему. Кто-то, вопреки ожиданиям, не задержался, что бы узнать, как она. Сэл и впрямь зря беспокоился: если у Ная и было что-то с этой девочкой, то он не придал этому значения. И не заметил, что разбудил в ней не только зверя.
— Все, уходи, — повторила Вель.
Я развернулась к двери, но остановилась, поняв, что смутило меня, едва я сюда вошла: сквозь аромат трав пробивался совсем другой запашок, еле уловимый, но, тем не менее, неприятный.
— У тебя тут мышь сдохла. Или крыса.
— Нет здесь никаких мышей, — девчонка отвернулась к стене, давая понять, что не намерена больше со мной разговаривать.
— Странно, я думала, у оборотней хороший нюх.
Источник непонравившегося мне запаха был где-то в углу, там, где стоял накрытый рогожей сундук. Я подошла к нему, взялась за уголок ткани...
— Не трогай!
Поздно. Я несколько раз моргнула, убеждаясь, что мне не померещилось, и глубоко вдохнула, прогоняя приступ тошноты. Нет, не от запаха, он едва чувствовался. Но аккуратно разложенные на широкой деревянной крышке человеческие уши — сами по себе хороший повод распрощаться со съеденным за ужином.
— Их нельзя все время держать в мешке, преют, — мгновенно оказавшаяся рядом Авелия выдернула из моих негнущихся пальцев рогожку и снова накрыла... это.
— Ты их... собираешь?
Прав был Арай, странностей у его бойцов хватает. И у этой конкретной особы их с лихвой.
— Мне нужно.
— Для чего?
Сотня отрезанных ушей. Или больше. Ожерелья из них делать, что ли? Себе и всем своим друзьям? Правда, не похоже, что у нее так много друзей.
— Нужно. И... уходи...
Бред какой-то. Я вдруг подумала о Ларе. Представила, что это моя дочь, повзрослевшая и потерянная, живет в деревянном сарайчике, спит на накрытом тряпками сене и хранит рядом с этой убогой постелью страшные сувениры войны. Сердце сжалось, а оставленный на миг без контроля светящийся шарик погас. В воцарившейся темноте слышно было, как шмыгнула носом маленькая лучница.
— Вель? — я нашарила ее руку, но холодная ладошка тут же вырвалась. — Зачем тебе уши?
Зашуршала сухая трава — девчонка вскарабкалась на лежанку.
— Вель?
— Мы жили в лесном поселке, — голос был сухим и бесцветным. — Охотники с семьями, всего пятнадцать дворов. Была одна корова и четыре козы на всех. Куры. Керы были: один у старосты, и два общинных тягача — их запрягали в повозку, когда ездили в Галаэ... Отец умер за лето до того от моховой лихоманки, а с вдовьей доли жить было не сытно, вот я и стала в лес ходить. Сама, другие охотники меня не брали. Потому что... потому что девчонка. Но мне и без них неплохо было: я тропки знала, следы читать могла. Хватало. В тот день как раз двух зайцев принесла... Принесла, а уже некому. Пока меня не было, пришли имперцы... или йорхе... Йорхе — не только имперцы, всякие бывают, даже проклятые гитаэлле среди них есть. Пришли и убили. Всех. Скот увели. Кур порезали. Мамино колечко забрали... А еще уши отрезали. Всем. У нас остроухи-полукровки были, пять семей. Но они всем отрезали, даже людям. Даже детям...
Чем дольше она говорила, тем труднее ей было сдерживаться, в голосе то и дело проскакивали плаксивые нотки, совершенно детские. Да и я чувствовала, что из глаз вот-вот потекут слезы — отвыкла я за последнее время от войны с ее бессмысленной жестокостью, даже слушать тяжело.
— У нас жили хорошие люди, я знаю. После смерти они не пошли во Тьму, их забрали ауры в свои сады. Там хорошо: тепло и не нужно самим добывать еду. Цветут красивые цветы, и играет музыка. И ауры поют. Говорят, нет ничего прекрасней, чем пение ауров... А они там без ушей. Как они будут слушать ауров без ушей? Вот я собираю для них... Собрала. Только теперь нужно вернуться и каждому в могилку положить. Это далеко. Арай сказал, может, к осени в тех местах будем. А уши в мешке преют...
Снова зажигать свет я не стала: не хотела видеть, как она плачет, не хотела, чтобы она видела, что и у меня глаза на мокром месте.
— Сейчас кто-нибудь живет в поселке, или все ушли?
— Все ушли. К аурам...
...Дождь. Не прекращающийся третий день ливень. Холодно и одежда вымокла. Но вода смывает с трупов кровь, а раскисшую, недавно оттаявшую землю легче ковырять лопатой. Неглубоко — иначе не хватит силенок на всех. А чтобы зверье не разрыло могилы и не добралось до тел, она привозила на тележке камни из обвалившегося забора и крупную глиняную черепицу, что староста купил в Галаэ. Хотел крышу по весне перекрыть... вот и будет ему крыша. И ему, и всем остальным. А еще вспомнила, как собирали старшие покойников и обошла дома. Охотникам — луки или ножи. Их женам — цветные платки или бусы. Детям — игрушки. Маме положила серебряную ложечку, что лежала в тайничке за печкой. Братишке — деревянного петушка, которого отец купил, когда последний раз ездил на ярмарку. А Кае... Каине отдала бусы из ракушек. Когда-то у той были такие же — потеряла прошлым летом, когда купалась в реке. Потом просила свои подарить: все равно, мол, охотнице украшения ни к чему, а она бы к синему сарафану надевала...
Сестру похоронила последней. Долго, как в зеркало, смотрелась в посеревшее личико той, что всегда была рядом — с рождения и даже раньше, еще в материнской утробе. И все не решалась засыпать родное лицо землей. Каине же и сделала первый подарок. Напавшие на поселок бросили труп одного из своих — крупного, бородатого мужика в мохнатой дохе, которому кто-то из односельчан расколол топором голову. Доху она взяла себе, труп оставила волкам, все три дня бродившим вокруг поселка, в котором убили всех собак. А уши, кривые и мясистые, отрезала для Каи. Ничего, что они такие некрасивые. Главное, что есть. Ауры приложат их к ее головке и сделают такими же маленькими и хорошенькими, как у нее были раньше. Осталось только найти уши для остальных семидесяти двух человек...
Холод зимнего дождя еще отзывался дрожью в теле, когда я вынырнула из чужой памяти. Собственный голос тоже показался чужим:
— Сколько уже прошло?
— В феврале два года было.
Глаза привыкли к темноте, и я различала забившийся в угол живой комочек: отважная лучница, свирепая волчица... маленькая девочка, лишившаяся всего и ставшая взрослой в один день. Хотелось присесть с ней рядом... Но жалость — это то, чего она мне никогда не простит.
— Сколько тебе лет, Вель?
— Семнадцать. Скоро. Так ты уйдешь или нет?
Злость в последних словах показалась неубедительной, но я шагнула к двери и опять остановилась на пороге.
— Знаешь, не обязательно класть их в могилы. Можно сжечь. Как в храмах сжигают дары для богов и усопших. Вы же делали так?
— У нас не было храма. Даже пятибожика. По праздникам староста выносил из дома лики и ставил на большой стол под яблоней, там и молились. И ничего не сжигали.
— Я не обманываю. Если не веришь, спроси у местного мольца.
К дому, где нас поселили, я не шла — бежала. С ходу бросилась на шею нервно мерявшему шагами двор мужу.
— Что случилось? Нас Арай позвал, а парни не хотели ему говорить... Что-то с девочкой?
— Мы вернулись, но вас уже не было, — подошел прятавшийся в тени дерева Най.
— С ней все хорошо. Она у себя, спит.
Надеюсь, ему не придет в голову проведывать ее сейчас. Хотя ему она, возможно, и будет рада.
А может, ее уже нет в той лачужке — не стала дожидаться утра, связала в узел «подарки», ушла за деревню и разложила костер. Сидит, жжет уши убитых врагов и плачет: не так как при мне, тихо размазывая по щекам слезы, а громко, взахлеб, до волчьего воя...
Он поглядел на Ферта, на Ная, перевел взгляд на неподвижно лежащую девушку и тяжело вздохнул:
— Я.
Галла
Оживший ночной кошмар: мой муж сжимает в объятьях обнаженную девицу.
Но на нем одежда, вымокшая до нитки, а у девицы — кровоточащая рана на левом боку.
— Она лежала на воде. Неподвижно. Лицом вниз...
— Оборотни легко задерживают дыхание на несколько минут.
— Я знаю, но тогда... Я думал, она утонула, хотел вытащить и, наверное, напугал. Она хлебнула воды, в самом деле начала тонуть, пыталась схватиться за меня...
Иоллару помощь нужна была не меньше, чем раненой. Лицо скрыто за туманом, но я знала, что он напуган, и видела, как дрожат его руки. Он только что чуть не убил девочку. Ребенка. Повстречай я Ила в свои семнадцать, наш сын сейчас был бы лишь чуть-чуть младше.
Пока, чтобы остановить кровь, я зажала рану, приложив к ней свой шейный платок. Хвала богам, это несерьезно... Не настолько, чтобы оборотень с высоким болевым порогом и ускоренной регенерацией терял сознание.
— Вель. Авелия, — срывающимся голосом позвал опустившийся на колени Най. — Ты только не это... только не умирай...
Ну, ради этого, пожалуй, можно и полежать на холодной земле. Но сейчас не время для сантиментов. И нечего троим мужикам пялиться на голую девицу. Хотя удовольствие на любителя: небольшая грудь, плоский, даже впалый живот и бледная до синевы кожа. Последнее, возможно, просто от холода.
— Ушли отсюда, — приказным тоном рявкнула я. — Все.
— Дьери...
— Все, Лар. С ней все в порядке. Будет. Если вы дадите мне делать мою работу.
— Гал, я могу помочь.
— Най! Кто у нас тут целитель? Идите. По домам.
А то ведь еще станут в десяти шагах, вон за теми камышами, например...
— Хватит прикидываться, они ушли.
Девушка отрыла глаза и позволила себе сморщиться от боли. Выдержка — обзавидуешься.
— Нужно заняться твоей раной, но предупреждаю сразу: оборотней я никогда не лечила.
— И не надо, — отвернувшись в сторону, сказала она негромко. — Перекинусь, и все затянется. Только уйди.
— Ага. Уже разбежалась. А если ты лапы отбросишь?
— Ничего я...
— Так, девочка. Вель, или как тебя там. Одну я тебя не оставлю. Или лежи и не рыпайся, а я попробую залечить рану, или делай по-своему, но под моим присмотром.
— Под присмотром не буду, — прорычала девчонка, показав небольшие клычки.
Я сдержалась, чтобы не ответить тем же, и повторила:
— Я не уйду.
Она молчала, зажав рукой рану, а потом, не глядя в мою сторону, попросила:
— Отвернись.
Это-то было несложно. Но когда за моей спиной раздался приглушенный рык, не смогла сдержать профессионального любопытства. И тут же отвернулась снова — жуткое зрелище. Когда я еще училась в Школе и штудировала учебники, Лайс, знавший все и обо всем, помогал мне расширить познания. По его словам, трансформация у оборотней в разных мирах проходила по-разному: одни оборачивались легко и безболезненно, другие чувствовали все метаморфозы тела, и ощущения их были далеки от приятных. Оборотням Тара в этом плане не повезло.
— Можно повернуться? — с тревогой спросила я, когда Авелия затихла.
— Как хочешь, — ответил мне хриплый голос, совсем не похожий на тот, что был у девушки в ее людском облике.
Молоденькая волчица лежала на берегу и старательно вылизывала бок. Девчонка была просто миленькая, а зверь получился красивейший — густая серая шерсть с бурыми подпалинами, смышленая широколобая морда. Так и захотелось потрепать ее за мохнатое треугольное ухо. Я даже потянулась рукой, но Вель предостерегающе клацнула зубами.
— Рану хотела посмотреть, — соврала я.
Волчица подняла на меня раскосые желто-зеленые глаза, а потом демонстративно отвернулась к воде: смотри, мол.
Авелия не обманула, рана затянулась — остался длинный бледно-розовый рубец, почти незаметный под мехом, а скоро наверняка и он исчезнет, у оборотней, как я читала, шрамы остаются только от серебра, да и то не всегда.
— В деревню так пойдешь?
Она помотала головой: то ли ей трудно было говорить в этой ипостаси, то ли стеснялась своего рычащего голоса.
— А где твоя одежда?
Волчица осторожно поднялась на ноги, потянулась, несколько раз, словно на пробу, переступила с лапы на лапу и направилась к росшей над озером ветле. Нырнула под висящие до земли ветки. Вернулась она, неся в зубах вещи. Бросила их к моим ногам и мотнула мордой в сторону. Я поняла и отвернулась.
Любоваться плывшей над озером луной в этот раз пришлось дольше: время на трансформацию, время на то, чтобы дать девушке одеться. Но после все же попросила ее поднять рубаху. Шрам на худеньком девчоночьем теле выглядел хуже, чем на волчьем боку — свежим, едва зарубцевавшимся, казалось, края раны вот-вот разойдутся снова. Да и кожа вокруг покраснела.
— Завтра ничего не останется, — пробурчала девушка. — И не такое было.
Какое было, я уточнять не стала, она не бравировала — знала, о чем говорит, и я ей верила.
Вель вытащила из-под дерева лук и колчан со стрелами, одну их которых тут же подцепила пальцами. Странно, что при такой опасливости, уже вошедшей в привычку, девушка позволила напугать себя в воде. Должно быть, глубоко о чем-то задумалась.
— Я провожу тебя до дома.
— Зачем? — подозрительно зыркнула она на меня.
— Хочу убедиться, что ты не потеряешь сознания по дороге.
— Не потеряю.
Я не сочла это отказом.
Парни все же послушались и ушли, мы не встретили их не за камышами, как я думала, ни дальше по дороге — умею я быть убедительной. Хотя, если честно, была уверена, что Ил захочет знать, что с его несостоявшейся жертвой.
— Мой муж не хотел причинить тебе зла.
— Я слышала, — Авелия пряталась от меня за упавшими на лицо волосами.
— Он думал, тебе нужна помощь...
— Я же сказала, что слышала, — бросила она раздраженно. — Забудь.
В деревне перегавкивались собаки, но стоило Вель ступить на улицу, как они затихали, успевая издать короткий предупреждающий лай, который подхватывали в соседних дворах — через пять минут над домами повисла абсолютная тишина. Звери чувствовали сильнейшего и предпочитали не нарываться.
— Я сплю тут, — девушка показала на дом за высоким забором. — Все, ты меня провела.
— Зайду с тобой. Хочу глянуть на твой шрам при свете.
Я намеренно говорила резко, показывая, что я тут старше и главнее, чтобы ей не пришло в голову спорить. А на деле не хотела оставлять ее одну. Показалось, что это будет неправильно, после всего, что с ней сегодня произошло. Хорошо было бы, если бы Вель делила комнату с какой-нибудь подружкой...
Но нет, не было ни подружки, ни даже комнаты. Дом был большой и небедный: каменный, крытый не соломой, а черепицей, со стекленными окнами. А для постоялицы нашелся лишь приземистый сарайчик в углу двора.
— Свечек у меня нет, — предупредила девушка.
— И не нужно, — я впустила в приоткрытую дверь яркий шарик света.
Тесное помещение было в какой-то степени уютным. Пол устлан душистым сеном, постель — то же сено, под старыми потертыми простынями, на окошках под потолком — ветхие занавесочки. Вместо стола покрытый цветастым платком табурет, а на нем, в надтреснутом кувшине, букетик полевых цветов. Ни дать, ни взять — девичья спальня. Стало так тоскливо...
— Приляг, я посмотрю шрам.
Девушка послушно растянулась на импровизированной кровати и задрала рубашку. За несколько минут рубец успел стать плотнее и побелел, и припухлость вокруг спала.
— Все? Теперь уходи, я буду спать, — она напоказ зажмурилась. — И скажи своему мужу, что я не приду ночью его убивать, пусть не волнуется.
— Дурочка, — улыбнулась я. — Если он и волновался, то за тебя. Что ты вообще делала в воде?
— Плавала.
— Лицом вниз, изображая утопленницу?
— Как хочу, так и плаваю.
Маленькая волчица злилась, и я догадывалась почему. Кто-то, вопреки ожиданиям, не задержался, что бы узнать, как она. Сэл и впрямь зря беспокоился: если у Ная и было что-то с этой девочкой, то он не придал этому значения. И не заметил, что разбудил в ней не только зверя.
— Все, уходи, — повторила Вель.
Я развернулась к двери, но остановилась, поняв, что смутило меня, едва я сюда вошла: сквозь аромат трав пробивался совсем другой запашок, еле уловимый, но, тем не менее, неприятный.
— У тебя тут мышь сдохла. Или крыса.
— Нет здесь никаких мышей, — девчонка отвернулась к стене, давая понять, что не намерена больше со мной разговаривать.
— Странно, я думала, у оборотней хороший нюх.
Источник непонравившегося мне запаха был где-то в углу, там, где стоял накрытый рогожей сундук. Я подошла к нему, взялась за уголок ткани...
— Не трогай!
Поздно. Я несколько раз моргнула, убеждаясь, что мне не померещилось, и глубоко вдохнула, прогоняя приступ тошноты. Нет, не от запаха, он едва чувствовался. Но аккуратно разложенные на широкой деревянной крышке человеческие уши — сами по себе хороший повод распрощаться со съеденным за ужином.
— Их нельзя все время держать в мешке, преют, — мгновенно оказавшаяся рядом Авелия выдернула из моих негнущихся пальцев рогожку и снова накрыла... это.
— Ты их... собираешь?
Прав был Арай, странностей у его бойцов хватает. И у этой конкретной особы их с лихвой.
— Мне нужно.
— Для чего?
Сотня отрезанных ушей. Или больше. Ожерелья из них делать, что ли? Себе и всем своим друзьям? Правда, не похоже, что у нее так много друзей.
— Нужно. И... уходи...
Бред какой-то. Я вдруг подумала о Ларе. Представила, что это моя дочь, повзрослевшая и потерянная, живет в деревянном сарайчике, спит на накрытом тряпками сене и хранит рядом с этой убогой постелью страшные сувениры войны. Сердце сжалось, а оставленный на миг без контроля светящийся шарик погас. В воцарившейся темноте слышно было, как шмыгнула носом маленькая лучница.
— Вель? — я нашарила ее руку, но холодная ладошка тут же вырвалась. — Зачем тебе уши?
Зашуршала сухая трава — девчонка вскарабкалась на лежанку.
— Вель?
— Мы жили в лесном поселке, — голос был сухим и бесцветным. — Охотники с семьями, всего пятнадцать дворов. Была одна корова и четыре козы на всех. Куры. Керы были: один у старосты, и два общинных тягача — их запрягали в повозку, когда ездили в Галаэ... Отец умер за лето до того от моховой лихоманки, а с вдовьей доли жить было не сытно, вот я и стала в лес ходить. Сама, другие охотники меня не брали. Потому что... потому что девчонка. Но мне и без них неплохо было: я тропки знала, следы читать могла. Хватало. В тот день как раз двух зайцев принесла... Принесла, а уже некому. Пока меня не было, пришли имперцы... или йорхе... Йорхе — не только имперцы, всякие бывают, даже проклятые гитаэлле среди них есть. Пришли и убили. Всех. Скот увели. Кур порезали. Мамино колечко забрали... А еще уши отрезали. Всем. У нас остроухи-полукровки были, пять семей. Но они всем отрезали, даже людям. Даже детям...
Чем дольше она говорила, тем труднее ей было сдерживаться, в голосе то и дело проскакивали плаксивые нотки, совершенно детские. Да и я чувствовала, что из глаз вот-вот потекут слезы — отвыкла я за последнее время от войны с ее бессмысленной жестокостью, даже слушать тяжело.
— У нас жили хорошие люди, я знаю. После смерти они не пошли во Тьму, их забрали ауры в свои сады. Там хорошо: тепло и не нужно самим добывать еду. Цветут красивые цветы, и играет музыка. И ауры поют. Говорят, нет ничего прекрасней, чем пение ауров... А они там без ушей. Как они будут слушать ауров без ушей? Вот я собираю для них... Собрала. Только теперь нужно вернуться и каждому в могилку положить. Это далеко. Арай сказал, может, к осени в тех местах будем. А уши в мешке преют...
Снова зажигать свет я не стала: не хотела видеть, как она плачет, не хотела, чтобы она видела, что и у меня глаза на мокром месте.
— Сейчас кто-нибудь живет в поселке, или все ушли?
— Все ушли. К аурам...
...Дождь. Не прекращающийся третий день ливень. Холодно и одежда вымокла. Но вода смывает с трупов кровь, а раскисшую, недавно оттаявшую землю легче ковырять лопатой. Неглубоко — иначе не хватит силенок на всех. А чтобы зверье не разрыло могилы и не добралось до тел, она привозила на тележке камни из обвалившегося забора и крупную глиняную черепицу, что староста купил в Галаэ. Хотел крышу по весне перекрыть... вот и будет ему крыша. И ему, и всем остальным. А еще вспомнила, как собирали старшие покойников и обошла дома. Охотникам — луки или ножи. Их женам — цветные платки или бусы. Детям — игрушки. Маме положила серебряную ложечку, что лежала в тайничке за печкой. Братишке — деревянного петушка, которого отец купил, когда последний раз ездил на ярмарку. А Кае... Каине отдала бусы из ракушек. Когда-то у той были такие же — потеряла прошлым летом, когда купалась в реке. Потом просила свои подарить: все равно, мол, охотнице украшения ни к чему, а она бы к синему сарафану надевала...
Сестру похоронила последней. Долго, как в зеркало, смотрелась в посеревшее личико той, что всегда была рядом — с рождения и даже раньше, еще в материнской утробе. И все не решалась засыпать родное лицо землей. Каине же и сделала первый подарок. Напавшие на поселок бросили труп одного из своих — крупного, бородатого мужика в мохнатой дохе, которому кто-то из односельчан расколол топором голову. Доху она взяла себе, труп оставила волкам, все три дня бродившим вокруг поселка, в котором убили всех собак. А уши, кривые и мясистые, отрезала для Каи. Ничего, что они такие некрасивые. Главное, что есть. Ауры приложат их к ее головке и сделают такими же маленькими и хорошенькими, как у нее были раньше. Осталось только найти уши для остальных семидесяти двух человек...
Холод зимнего дождя еще отзывался дрожью в теле, когда я вынырнула из чужой памяти. Собственный голос тоже показался чужим:
— Сколько уже прошло?
— В феврале два года было.
Глаза привыкли к темноте, и я различала забившийся в угол живой комочек: отважная лучница, свирепая волчица... маленькая девочка, лишившаяся всего и ставшая взрослой в один день. Хотелось присесть с ней рядом... Но жалость — это то, чего она мне никогда не простит.
— Сколько тебе лет, Вель?
— Семнадцать. Скоро. Так ты уйдешь или нет?
Злость в последних словах показалась неубедительной, но я шагнула к двери и опять остановилась на пороге.
— Знаешь, не обязательно класть их в могилы. Можно сжечь. Как в храмах сжигают дары для богов и усопших. Вы же делали так?
— У нас не было храма. Даже пятибожика. По праздникам староста выносил из дома лики и ставил на большой стол под яблоней, там и молились. И ничего не сжигали.
— Я не обманываю. Если не веришь, спроси у местного мольца.
К дому, где нас поселили, я не шла — бежала. С ходу бросилась на шею нервно мерявшему шагами двор мужу.
— Что случилось? Нас Арай позвал, а парни не хотели ему говорить... Что-то с девочкой?
— Мы вернулись, но вас уже не было, — подошел прятавшийся в тени дерева Най.
— С ней все хорошо. Она у себя, спит.
Надеюсь, ему не придет в голову проведывать ее сейчас. Хотя ему она, возможно, и будет рада.
А может, ее уже нет в той лачужке — не стала дожидаться утра, связала в узел «подарки», ушла за деревню и разложила костер. Сидит, жжет уши убитых врагов и плачет: не так как при мне, тихо размазывая по щекам слезы, а громко, взахлеб, до волчьего воя...
