Так же, впрочем, поступают и с картинками… хм, вольного содержания – перерисовывают от раза к разу, потому что людям нравится их рассматривать. Ты знаешь это не хуже меня. Я не могу понять, почему ты так переживаешь из-за этого… Мой драгоценный супруг, позволь узнать, как к тебе попала эта нелепица, так тебя разгневавшая, и следует ли нам отныне запрещать нашему народу веселиться на ярмарках?
– Этакие гадости читает юнец, которому ты во всем потакаешь, забывая, что он прежде всего королевский паж!
– О-о… – протянула Анастази, приложила руку ко лбу, чтобы скрыть облегчение. – Так вот оно что. Ты думаешь, что это способно испортить нрав юноши, к которому ты относишься так ласково, словно он тебе родня?.. Торнхельм, смею тебя уверить, это беспокойство напрасно, ибо...
Она оглянулась на служанку. Поймав быстрый взгляд госпожи, Альма поклонилась и вышла из зала, оставив супругов наедине. Анастази подошла к мужу, встала за спиной, склонилась, обняла за шею.
– Ибо он еще не сорвал даже поцелуя у старшей дочери Альмы, хотя следит за ней, где бы она ни появилась, точно цветок за солнцем. Эта глупость не стоит твоего внимания.
– Ну хорошо, хорошо. Что в Тирбсте?
– Ничего, что может вызвать изумление, ужас или восторг. Из года в год одно и то же – там погублены запасы, здесь разлившаяся река повредила дома, и так далее. Я сделала все, что необходимо, Фогель и Зейдек довершат остальное. О, вот еще что. Баронесса Агте чуть не заполучила себе такую искусную мастерицу…
– А ты отняла у нее добычу?! Я всегда знал, что ты хищная кошка, а не кроткая серна, любовь моя!
– Поверь, все мои усилия окупятся сторицей!.. Желаешь, чтобы я подогрела тебе вина? Здесь холодно.
Торнхельм молча кивнул. Анастази продолжала свой рассказ, не забывая добавлять в нагревающееся вино то щепотку молотого мускатного ореха, то корицу, не замечая, что Торнхельм совсем не слушает ее.
Ее не воспитывали как будущую королеву. Она дочь барона, и могла бы стать придворной дамой, может, даже фрейлиной, окажись ее супруг достаточно ловок в придворных делах. Но не королевой. Потому так неосмотрительна и легкомысленна, потому не умеет или не хочет знать, что следует тщательно скрывать не только ненависть, но и искреннюю любовь, дабы ее чувств не истолковали превратно. Отмахивается от утомительных правил и вносит в жизнь беспорядок – ну истинная буря в доме!
Многие при дворе, без сомнения, предпочли бы увидеть на троне дочь герцога или князя, а не барона – ну или кого-то из собственных дочерей, если уж в выборе супруги могущественному вальденбургскому владыке, как считается, не пристало перечить велению сердца. Не всем пришлось по душе и то, что новая королева – чужестранка, и ее отец – вассал другого короля…
Все это вертелось у него в голове именно теперь, а подтолкнули к тому мерзкие, язвительные слова, неизвестно кем сочиненные.
– Ты и в самом деле очень добра, королева.
– Ты имеешь в виду – добрее, чем следовало бы?..
– Удо выронил эту мерзость, когда разжигал огонь в камине вчера вечером.
– Неужели ты подумал, что мальчишку подучили подбросить ее тебе в мое отсутствие, дабы рассорить нас?
– В Вальденбурге не в чести склоки, но разве я могу поручиться за всех своих придворных?.. А юнца все же следует примерно наказать.
Королева оставила свои приготовления, хотя вино уже исходило теплым, ароматным паром. Подошла, обняла за плечи.
– Я понимаю твою тревогу, мой возлюбленный супруг. И потому прошу всегда помнить, что для истинной любви важны лишь сила чувств и чистота намерений. Небо знает наши помыслы и клятвы, что ему до присутствия еще каких-то свидетелей, столь малозначительных по сравнению с его недосягаемым величием? Люди злы и завистливы, и давно известно, как мало им нужно для того, чтобы начать злословить. Я прекрасно узнала это по себе, потому и удалилась в свое время от двора короля тевольтского.
Торнхельм усмехнулся.
– Любовь моя, я ведь не буду неправ, если скажу, что не только нежелание участвовать в развлечениях двора и праздная болтовня послужили причиной твоего добровольного уединения?
Анастази и в самом деле несколько лукавила, и ей не понравилось, что Торнхельм теперь так неделикатно поддразнивает ее. Она поставила на стол поднос с кубками, скользнула к мужу на колени. Подала вино.
– Торнхельм, возлюбленный мой, в наше время испортить репутацию женщине так просто! Было бы желание, а умельцы найдутся… Ты не можешь отрицать, что о связи Евгении с твоим кузеном герцогу Рюттелю стало известно именно со слов подобных людей – и мы с тобой знаем, к чему это привело.
– Но ведь подозрения Оливера Рюттеля оказались вполне справедливы?
– Оливер Рюттель никудышный муж… О, Торнхельм, умоляю, оставь эти подробности, к чему они? Речь о моей сестре и о герцоге из дома Лините!
– Прости, любовь моя. Всему виной этот мерзкий стишок.
Торнхельм улыбнулся, но Анастази отдернула руку, которую он хотел погладить.
– Если бы я так не любила тебя, Торнхельм, то не простила бы. Будь я злопамятна, как Герлинте Фрейверская, ты бы еще не раз пожалел обо всем, что сейчас произнесли твои уста. Но я всего лишь прошу, умоляю не оскорблять наш брак подобными измышлениями! Не пристало Вальденбургу равняться с Тевольтом!
– С чего ты так взъелась, Ази? Кажется, я слова грубого тебе не сказал…
– О, прошу тебя!
Королева схватила кубок и тотчас же со стуком поставила на стол, не сделав ни глотка. Некоторое время супруги молчали. Потом Анастази поднялась на ноги, зашуршала складками затканного золотом платья.
– Я вынуждена оставить тебя на некоторое время. Прости. Мне дурно, и хочется на свежий воздух.
Прошла мимо, задев мужа по щеке краем широкого рукава, нарочито не заметив поданной в знак примирения руки.
– Как здесь хорошо! Мне и вправду следует проводить больше времени в саду, а не в душных залах. Я читала, что много лет назад вальденбургская королева Ханнелора и ее дочери не считали зазорным для себя ухаживать за цветами в своих садах – так мне ли чваниться, считая это занятие недостойным?! Альма, в следующий раз, когда я пожелаю остаться в опочивальне вместо того, чтобы идти сюда, напомни мне теперешние мои слова!..
Королева стояла в тени полукруглого свода галереи, вдыхая запах влажной земли и молодой зелени, дерева и нагретых камней. Альма, остановившись рядом, еле переводила дыхание. Щеки ее, и без того всегда румяные, теперь полыхали – она, полнотелая, еле поспевала за госпожой, пока та быстро шла по переходам замка, почти бегом спускалась по лестнице.
Говорить Альма не могла, ибо опасалась, что голос ее сейчас неблагозвучен, и потому лишь быстро поклонилась.
Одна из массивных стен дома Швертегейсс надежно сберегала небольшой сад от холодных ветров, зато солнце, если и появлялось на небе, светило почти круглый день – и потому вишневые деревья уже хвастались маленькими нежно–зелеными листочками, бело-розовыми упругими шишечками набухающих бутонов. Вдоль тропинок, сходившихся к середине сада, расцвел колдовской орех, а травы и цветы, высаженные затейливым узором, упрямо тянулись к свету.
В самом центре клуатра, на скамье, у каменного колодца, осененного еще не начавшим цвести лавром, сидела Евгения Рюттель. С герцогиней была только Вилетта, помогавшая госпоже с вышиванием. Едва заметив появление королевы, служанка вскочила, низко поклонилась.
– Как же я соскучилась по тебе, дорогая сестра! – Анастази обняла Евгению, также поднявшуюся и склонившуюся перед ней. – А ты, по-видимому, не так уж любишь меня, иначе бы не стала скрывать подробностей беседы тет-а-тет с тевольтским королем…
– Тебе нужно было уезжать, а мне подумалось, что это не так уж важно, – герцогиня жестом указала Вилетте удалиться. – Я не хотела этого разговора, сестра. Но Куно Реттингайль приметил меня раньше, чем я миновала галерею… а его величество пожелал со мной беседовать – к моему великому удивлению.
– С чего вдруг он этого пожелал?
Евгения пожала плечами.
– Думаю, прежде всего его величеству было скучно – это его главный недуг, но вряд ли тевольтские лекари согласятся считать его таковым, ибо тогда у них заметно прибавится хлопот. Его терзает жажда развлечений, а вся наша история со Свеном – такой прекрасный повод…
– Он должен гневаться на то, что ты так ославила его кузена.
– О, Вольф не настолько ценит своего кузена, чтоб принимать близко к сердцу его заботы и неудачи! Признаться, меня больше удивил некий менестрель… Впрочем, ты должна знать это от него самого – мне говорили, будто бы он сопровождал королеву в ее поездке в Тирбсте…
– Менестрель не был многословен, ибо, по-видимому, тщательно оберегает интересы своего государя. Впрочем, не о нем речь. Расскажи мне все, Евгения, – Анастази взяла сестру за руку. – Мне бы очень хотелось, чтобы итогом всех этих бесчисленных переговоров стало твое счастье.
– Сейчас я и вправду думаю, что позволила себе… некоторую вольность. Такие речи было бы впору вести отцу.
В конце концов, мужчине куда проще говорить на равных с другим мужчиной, нежели с женщиной, да еще имеющей столь сомнительную репутацию. Разумеется, слово барона фон Зюдова, верного и сильного вассала – не пустой звук для короля. Но Эрих фон Зюдов далеко, а Вольф совсем рядом. В конце концов, что еще ей терять?..
Вслед за королевским пажом герцогиня ступила на тропинку. С капителей колонн, поддерживающих свод, кривляясь, смотрели кругломордые звери – одна голова на два тела с сильными лапами, – и Евгения внезапно почувствовала себя неуютно.
Вот если бы быть хитрой, как королевские сановники, и при этом бесстрастной, как монах, что проводит время за постижением книжной мудрости, не интересуясь мирскими делами…
Остановившись, Евгения присела в поклоне, ожидая, когда король обратит на нее внимание. Вольф казался полностью поглощенным своим занятием, и Евгения подумала – действительно ли короля так увлекает история Форвегена, или же он намеренно заставляет себя ждать, играет, как кошка с мышью.
– А, герцогиня, – подняв глаза от книги, лежавшей на раскладном поставце, произнес Вольф. – Сестра моя! Как приятно видеть тебя здесь в такой час! Ведь в это время, если не ошибаюсь, королева обыкновенно проводит время за шитьем, слушая песни и сказания вместе со своими придворными дамами?.. Кажется, когда вы вместе, ничто и никто не может надолго отвлечь вас друг от друга! Ах, как бы я желал, чтобы такая же любовь царила между моими дочерями!
– Я от всего сердца желаю вам этого, мой повелитель.
Вольф слегка улыбнулся, как будто желал сказать, что сестринская нежность в королевской семье – дело совершенно иное, нежели в семье барона, и Евгения сделала вид, что эти слова ее совершенно не задели.
– Ты прелестна и весьма учтива, герцогиня – как, впрочем, и всегда. Я сожалею, что во время недавнего праздника дела вынудили меня оставить увеселения – знаю, что в Вальденбурге по сей день в ходу несколько устаревший обычай даме и мужчине танцевать вместе целый вечер.
– Я давно не была в Тевольте. Мне неведомо, как теперь танцуют при вашем дворе и откуда пришли к вам новые моды – с востока или с запада…
– О, да… – Вольф улыбнулся какому-то приятному воспоминанию. – В Тевольте нынче в большом ходу танцы сразу с двумя дамами… это весьма приятно, а уж сколько радости для юношей и девиц, что еще не обременены заботами!.. Впрочем, как я понимаю, меж иными этот обычай в ходу и здесь…
Евгения стерпела и этот намек, с улыбкой отметив, что, в таком случае, благородному рыцарю следует избирать дам с особой тщательностью, дабы те потом не перессорились из-за его внимания, ибо при дворе и так в избытке интриг.
– Меня восхищает твое умение рассуждать столь ясно и складно, герцогиня. Впрочем, – Вольф перебил сам себя, словно спохватившись. – Герцог Лините недавно был у меня и у нас состоялся… весьма интересный разговор. Не желаешь ли узнать, в чем его суть?
– Неужели это касается меня, ваше величество?
– Герцог Лините настолько тобой очарован, что вознамерился сделать тебя своей супругой… хотя я не понимаю, как ему это удастся, ведь он, кажется, уже женат?..
Евгения ответила не сразу – выдержала небольшую паузу, чтобы слова ее прозвучали как можно более мягко.
– Вы совершенно правы, мой король.
– И что ты об этом думаешь?
– Боюсь, мое мнение покажется вам возмутительной дерзостью, мой король…
– Но, если ты не выскажешься, я так его и не узнаю, и не смогу оценить.
Вольф смотрел на герцогиню заинтересованно и как будто вполне благожелательно, но Евгения молчала. Поняв причину этого, Вольф взглянул на своего пажа, и тот, поклонившись, оставил их.
Вольф провожал его взглядом до тех пор, пока тот не скрылся в сумраке колоннады, затем вновь обратился к Евгении.
– Что ж, можешь говорить, герцогиня. Надеюсь, теперь ты уверена, что содержание этой – вероятно, весьма деликатной, – беседы останется только между нами? Говори смелей, как говорила бы с отцом или братом, не опасайся ничего.
– Мой король, – осторожно начала Евгения, снова кланяясь ему. Повинуясь лениво-небрежному движению руки, присела на край скамьи. – Прошу не гневаться, если мои слова покажутся несколько… самоуверенными, и помнить, что это обращение женщины, которая видит в своем сюзерене истинного благодетеля. Вам, разумеется, известно, что вот уже несколько лет наш брак с вашим кузеном Оливером Рюттелем не больше чем формальность. Жалкая, отжившая формальность…
– Пожалуй, так.
– Я и мой супруг больше не живем вместе, и союз наш считаться браком не может, ибо в нем отсутствует все, что делает супругов таковыми – близость духовная и телесная. При этом герцог не связан более клятвой и вправе сделать свой выбор, когда пожелает. Памятуя о некоторых обстоятельствах, я не вправе ничего требовать от него, и лишь надеюсь снискать когда-нибудь его милосердное прощение…
– Весьма разумно.
– Но я сочла бы неоценимой милостью, мой король, ваше дозволение на новое замужество.
– Ты действительно этого желаешь? И твой любовник придерживается того же мнения?
Понимая, что в речи короля слово «любовник» прозвучало отнюдь не случайно, Евгения спокойно продолжала:
– Герцог Свен Лините предлагает мне брачный союз и замок Алтегарт, где надеется видеть меня хозяйкой. Я имею основания для уверенности, что буду счастлива. Позволите ли вы мне?..
Вольф молчал, глядя перед собой, словно ему необходимо было время, чтобы осмыслить услышанное. Евгения ожидала его ответа, невольно затаив дыхание.
Наконец он взглянул на нее.
– Я вовсе не хочу, чтоб ты была несчастна, герцогиня. Но взгляни на все это моими глазами. Разрешить тебе вступить в брак – значит подарить твоему новому супругу большую часть твоих владений в качестве приданого.
– Ему не нужно мое приданое, мой король – только я. Вы, как и я, прекрасно понимаете, я не могу ни на что претендовать, кроме той малой доли, что получена от отца – но она в любом случае принадлежала бы мне, будь я женой, вдовой или незамужней дамой…
– Клянусь небом, в этом вы с герцогом удивительно единодушны, любезная сестра! Так он говорит теперь, и повторил мне это не раз. Но что скажет потом, когда будут произнесены брачные клятвы? Так-то и начинаются многолетние распри, а потом куда ни взглянешь – видишь не процветающий род, но змеиный клубок...
– Этакие гадости читает юнец, которому ты во всем потакаешь, забывая, что он прежде всего королевский паж!
– О-о… – протянула Анастази, приложила руку ко лбу, чтобы скрыть облегчение. – Так вот оно что. Ты думаешь, что это способно испортить нрав юноши, к которому ты относишься так ласково, словно он тебе родня?.. Торнхельм, смею тебя уверить, это беспокойство напрасно, ибо...
Она оглянулась на служанку. Поймав быстрый взгляд госпожи, Альма поклонилась и вышла из зала, оставив супругов наедине. Анастази подошла к мужу, встала за спиной, склонилась, обняла за шею.
– Ибо он еще не сорвал даже поцелуя у старшей дочери Альмы, хотя следит за ней, где бы она ни появилась, точно цветок за солнцем. Эта глупость не стоит твоего внимания.
– Ну хорошо, хорошо. Что в Тирбсте?
– Ничего, что может вызвать изумление, ужас или восторг. Из года в год одно и то же – там погублены запасы, здесь разлившаяся река повредила дома, и так далее. Я сделала все, что необходимо, Фогель и Зейдек довершат остальное. О, вот еще что. Баронесса Агте чуть не заполучила себе такую искусную мастерицу…
– А ты отняла у нее добычу?! Я всегда знал, что ты хищная кошка, а не кроткая серна, любовь моя!
– Поверь, все мои усилия окупятся сторицей!.. Желаешь, чтобы я подогрела тебе вина? Здесь холодно.
Торнхельм молча кивнул. Анастази продолжала свой рассказ, не забывая добавлять в нагревающееся вино то щепотку молотого мускатного ореха, то корицу, не замечая, что Торнхельм совсем не слушает ее.
Ее не воспитывали как будущую королеву. Она дочь барона, и могла бы стать придворной дамой, может, даже фрейлиной, окажись ее супруг достаточно ловок в придворных делах. Но не королевой. Потому так неосмотрительна и легкомысленна, потому не умеет или не хочет знать, что следует тщательно скрывать не только ненависть, но и искреннюю любовь, дабы ее чувств не истолковали превратно. Отмахивается от утомительных правил и вносит в жизнь беспорядок – ну истинная буря в доме!
Многие при дворе, без сомнения, предпочли бы увидеть на троне дочь герцога или князя, а не барона – ну или кого-то из собственных дочерей, если уж в выборе супруги могущественному вальденбургскому владыке, как считается, не пристало перечить велению сердца. Не всем пришлось по душе и то, что новая королева – чужестранка, и ее отец – вассал другого короля…
Все это вертелось у него в голове именно теперь, а подтолкнули к тому мерзкие, язвительные слова, неизвестно кем сочиненные.
– Ты и в самом деле очень добра, королева.
– Ты имеешь в виду – добрее, чем следовало бы?..
– Удо выронил эту мерзость, когда разжигал огонь в камине вчера вечером.
– Неужели ты подумал, что мальчишку подучили подбросить ее тебе в мое отсутствие, дабы рассорить нас?
– В Вальденбурге не в чести склоки, но разве я могу поручиться за всех своих придворных?.. А юнца все же следует примерно наказать.
Королева оставила свои приготовления, хотя вино уже исходило теплым, ароматным паром. Подошла, обняла за плечи.
– Я понимаю твою тревогу, мой возлюбленный супруг. И потому прошу всегда помнить, что для истинной любви важны лишь сила чувств и чистота намерений. Небо знает наши помыслы и клятвы, что ему до присутствия еще каких-то свидетелей, столь малозначительных по сравнению с его недосягаемым величием? Люди злы и завистливы, и давно известно, как мало им нужно для того, чтобы начать злословить. Я прекрасно узнала это по себе, потому и удалилась в свое время от двора короля тевольтского.
Торнхельм усмехнулся.
– Любовь моя, я ведь не буду неправ, если скажу, что не только нежелание участвовать в развлечениях двора и праздная болтовня послужили причиной твоего добровольного уединения?
Анастази и в самом деле несколько лукавила, и ей не понравилось, что Торнхельм теперь так неделикатно поддразнивает ее. Она поставила на стол поднос с кубками, скользнула к мужу на колени. Подала вино.
– Торнхельм, возлюбленный мой, в наше время испортить репутацию женщине так просто! Было бы желание, а умельцы найдутся… Ты не можешь отрицать, что о связи Евгении с твоим кузеном герцогу Рюттелю стало известно именно со слов подобных людей – и мы с тобой знаем, к чему это привело.
– Но ведь подозрения Оливера Рюттеля оказались вполне справедливы?
– Оливер Рюттель никудышный муж… О, Торнхельм, умоляю, оставь эти подробности, к чему они? Речь о моей сестре и о герцоге из дома Лините!
– Прости, любовь моя. Всему виной этот мерзкий стишок.
Торнхельм улыбнулся, но Анастази отдернула руку, которую он хотел погладить.
– Если бы я так не любила тебя, Торнхельм, то не простила бы. Будь я злопамятна, как Герлинте Фрейверская, ты бы еще не раз пожалел обо всем, что сейчас произнесли твои уста. Но я всего лишь прошу, умоляю не оскорблять наш брак подобными измышлениями! Не пристало Вальденбургу равняться с Тевольтом!
– С чего ты так взъелась, Ази? Кажется, я слова грубого тебе не сказал…
– О, прошу тебя!
Королева схватила кубок и тотчас же со стуком поставила на стол, не сделав ни глотка. Некоторое время супруги молчали. Потом Анастази поднялась на ноги, зашуршала складками затканного золотом платья.
– Я вынуждена оставить тебя на некоторое время. Прости. Мне дурно, и хочется на свежий воздух.
Прошла мимо, задев мужа по щеке краем широкого рукава, нарочито не заметив поданной в знак примирения руки.
– Как здесь хорошо! Мне и вправду следует проводить больше времени в саду, а не в душных залах. Я читала, что много лет назад вальденбургская королева Ханнелора и ее дочери не считали зазорным для себя ухаживать за цветами в своих садах – так мне ли чваниться, считая это занятие недостойным?! Альма, в следующий раз, когда я пожелаю остаться в опочивальне вместо того, чтобы идти сюда, напомни мне теперешние мои слова!..
Королева стояла в тени полукруглого свода галереи, вдыхая запах влажной земли и молодой зелени, дерева и нагретых камней. Альма, остановившись рядом, еле переводила дыхание. Щеки ее, и без того всегда румяные, теперь полыхали – она, полнотелая, еле поспевала за госпожой, пока та быстро шла по переходам замка, почти бегом спускалась по лестнице.
Говорить Альма не могла, ибо опасалась, что голос ее сейчас неблагозвучен, и потому лишь быстро поклонилась.
Одна из массивных стен дома Швертегейсс надежно сберегала небольшой сад от холодных ветров, зато солнце, если и появлялось на небе, светило почти круглый день – и потому вишневые деревья уже хвастались маленькими нежно–зелеными листочками, бело-розовыми упругими шишечками набухающих бутонов. Вдоль тропинок, сходившихся к середине сада, расцвел колдовской орех, а травы и цветы, высаженные затейливым узором, упрямо тянулись к свету.
В самом центре клуатра, на скамье, у каменного колодца, осененного еще не начавшим цвести лавром, сидела Евгения Рюттель. С герцогиней была только Вилетта, помогавшая госпоже с вышиванием. Едва заметив появление королевы, служанка вскочила, низко поклонилась.
– Как же я соскучилась по тебе, дорогая сестра! – Анастази обняла Евгению, также поднявшуюся и склонившуюся перед ней. – А ты, по-видимому, не так уж любишь меня, иначе бы не стала скрывать подробностей беседы тет-а-тет с тевольтским королем…
– Тебе нужно было уезжать, а мне подумалось, что это не так уж важно, – герцогиня жестом указала Вилетте удалиться. – Я не хотела этого разговора, сестра. Но Куно Реттингайль приметил меня раньше, чем я миновала галерею… а его величество пожелал со мной беседовать – к моему великому удивлению.
– С чего вдруг он этого пожелал?
Евгения пожала плечами.
– Думаю, прежде всего его величеству было скучно – это его главный недуг, но вряд ли тевольтские лекари согласятся считать его таковым, ибо тогда у них заметно прибавится хлопот. Его терзает жажда развлечений, а вся наша история со Свеном – такой прекрасный повод…
– Он должен гневаться на то, что ты так ославила его кузена.
– О, Вольф не настолько ценит своего кузена, чтоб принимать близко к сердцу его заботы и неудачи! Признаться, меня больше удивил некий менестрель… Впрочем, ты должна знать это от него самого – мне говорили, будто бы он сопровождал королеву в ее поездке в Тирбсте…
– Менестрель не был многословен, ибо, по-видимому, тщательно оберегает интересы своего государя. Впрочем, не о нем речь. Расскажи мне все, Евгения, – Анастази взяла сестру за руку. – Мне бы очень хотелось, чтобы итогом всех этих бесчисленных переговоров стало твое счастье.
– Сейчас я и вправду думаю, что позволила себе… некоторую вольность. Такие речи было бы впору вести отцу.
В конце концов, мужчине куда проще говорить на равных с другим мужчиной, нежели с женщиной, да еще имеющей столь сомнительную репутацию. Разумеется, слово барона фон Зюдова, верного и сильного вассала – не пустой звук для короля. Но Эрих фон Зюдов далеко, а Вольф совсем рядом. В конце концов, что еще ей терять?..
Вслед за королевским пажом герцогиня ступила на тропинку. С капителей колонн, поддерживающих свод, кривляясь, смотрели кругломордые звери – одна голова на два тела с сильными лапами, – и Евгения внезапно почувствовала себя неуютно.
Вот если бы быть хитрой, как королевские сановники, и при этом бесстрастной, как монах, что проводит время за постижением книжной мудрости, не интересуясь мирскими делами…
Остановившись, Евгения присела в поклоне, ожидая, когда король обратит на нее внимание. Вольф казался полностью поглощенным своим занятием, и Евгения подумала – действительно ли короля так увлекает история Форвегена, или же он намеренно заставляет себя ждать, играет, как кошка с мышью.
– А, герцогиня, – подняв глаза от книги, лежавшей на раскладном поставце, произнес Вольф. – Сестра моя! Как приятно видеть тебя здесь в такой час! Ведь в это время, если не ошибаюсь, королева обыкновенно проводит время за шитьем, слушая песни и сказания вместе со своими придворными дамами?.. Кажется, когда вы вместе, ничто и никто не может надолго отвлечь вас друг от друга! Ах, как бы я желал, чтобы такая же любовь царила между моими дочерями!
– Я от всего сердца желаю вам этого, мой повелитель.
Вольф слегка улыбнулся, как будто желал сказать, что сестринская нежность в королевской семье – дело совершенно иное, нежели в семье барона, и Евгения сделала вид, что эти слова ее совершенно не задели.
– Ты прелестна и весьма учтива, герцогиня – как, впрочем, и всегда. Я сожалею, что во время недавнего праздника дела вынудили меня оставить увеселения – знаю, что в Вальденбурге по сей день в ходу несколько устаревший обычай даме и мужчине танцевать вместе целый вечер.
– Я давно не была в Тевольте. Мне неведомо, как теперь танцуют при вашем дворе и откуда пришли к вам новые моды – с востока или с запада…
– О, да… – Вольф улыбнулся какому-то приятному воспоминанию. – В Тевольте нынче в большом ходу танцы сразу с двумя дамами… это весьма приятно, а уж сколько радости для юношей и девиц, что еще не обременены заботами!.. Впрочем, как я понимаю, меж иными этот обычай в ходу и здесь…
Евгения стерпела и этот намек, с улыбкой отметив, что, в таком случае, благородному рыцарю следует избирать дам с особой тщательностью, дабы те потом не перессорились из-за его внимания, ибо при дворе и так в избытке интриг.
– Меня восхищает твое умение рассуждать столь ясно и складно, герцогиня. Впрочем, – Вольф перебил сам себя, словно спохватившись. – Герцог Лините недавно был у меня и у нас состоялся… весьма интересный разговор. Не желаешь ли узнать, в чем его суть?
– Неужели это касается меня, ваше величество?
– Герцог Лините настолько тобой очарован, что вознамерился сделать тебя своей супругой… хотя я не понимаю, как ему это удастся, ведь он, кажется, уже женат?..
Евгения ответила не сразу – выдержала небольшую паузу, чтобы слова ее прозвучали как можно более мягко.
– Вы совершенно правы, мой король.
– И что ты об этом думаешь?
– Боюсь, мое мнение покажется вам возмутительной дерзостью, мой король…
– Но, если ты не выскажешься, я так его и не узнаю, и не смогу оценить.
Вольф смотрел на герцогиню заинтересованно и как будто вполне благожелательно, но Евгения молчала. Поняв причину этого, Вольф взглянул на своего пажа, и тот, поклонившись, оставил их.
Вольф провожал его взглядом до тех пор, пока тот не скрылся в сумраке колоннады, затем вновь обратился к Евгении.
– Что ж, можешь говорить, герцогиня. Надеюсь, теперь ты уверена, что содержание этой – вероятно, весьма деликатной, – беседы останется только между нами? Говори смелей, как говорила бы с отцом или братом, не опасайся ничего.
– Мой король, – осторожно начала Евгения, снова кланяясь ему. Повинуясь лениво-небрежному движению руки, присела на край скамьи. – Прошу не гневаться, если мои слова покажутся несколько… самоуверенными, и помнить, что это обращение женщины, которая видит в своем сюзерене истинного благодетеля. Вам, разумеется, известно, что вот уже несколько лет наш брак с вашим кузеном Оливером Рюттелем не больше чем формальность. Жалкая, отжившая формальность…
– Пожалуй, так.
– Я и мой супруг больше не живем вместе, и союз наш считаться браком не может, ибо в нем отсутствует все, что делает супругов таковыми – близость духовная и телесная. При этом герцог не связан более клятвой и вправе сделать свой выбор, когда пожелает. Памятуя о некоторых обстоятельствах, я не вправе ничего требовать от него, и лишь надеюсь снискать когда-нибудь его милосердное прощение…
– Весьма разумно.
– Но я сочла бы неоценимой милостью, мой король, ваше дозволение на новое замужество.
– Ты действительно этого желаешь? И твой любовник придерживается того же мнения?
Понимая, что в речи короля слово «любовник» прозвучало отнюдь не случайно, Евгения спокойно продолжала:
– Герцог Свен Лините предлагает мне брачный союз и замок Алтегарт, где надеется видеть меня хозяйкой. Я имею основания для уверенности, что буду счастлива. Позволите ли вы мне?..
Вольф молчал, глядя перед собой, словно ему необходимо было время, чтобы осмыслить услышанное. Евгения ожидала его ответа, невольно затаив дыхание.
Наконец он взглянул на нее.
– Я вовсе не хочу, чтоб ты была несчастна, герцогиня. Но взгляни на все это моими глазами. Разрешить тебе вступить в брак – значит подарить твоему новому супругу большую часть твоих владений в качестве приданого.
– Ему не нужно мое приданое, мой король – только я. Вы, как и я, прекрасно понимаете, я не могу ни на что претендовать, кроме той малой доли, что получена от отца – но она в любом случае принадлежала бы мне, будь я женой, вдовой или незамужней дамой…
– Клянусь небом, в этом вы с герцогом удивительно единодушны, любезная сестра! Так он говорит теперь, и повторил мне это не раз. Но что скажет потом, когда будут произнесены брачные клятвы? Так-то и начинаются многолетние распри, а потом куда ни взглянешь – видишь не процветающий род, но змеиный клубок...
