– Вы совершенно правы, мой король, в том, что касается любого королевского дома – кроме дома Лините. Я могу лишь сказать, что мой брак с герцогом, позволь вы ему свершиться, напротив, скорее послужит укреплению связей между Тевольтом и Вальденбургом. Ведь союз с королем Торнхельмом выгоден, мой король, не затем ли вы прислали сюда Лео Вагнера?
– Хорошо, пусть так, – король поднялся на ноги и прошелся по вымощенной камнем дорожке, сцепив руки перед грудью, словно в раздумье. – Но какое оскорбление я нанесу всем благочестивым жителям королевства Тевольтского, разрешив этот, в блуде зародившийся, союз? Этак все неверные жены перестанут бояться справедливой мести и начнут бросать мужей ради браков с любовниками, ибо раз герцог Рюттель не совладал со своей супругой, где уж совладать простому бочару, – Вольф резко повернулся к ней, взглянул прямо в глаза. – Такой порядок ты предлагаешь мне завести в моих владениях? Герцогиня, подумай сама – разумно ли это?
Он говорил жестокие вещи, но голос его звучал иначе – любящий учитель объяснял нерадивому, хоть и способному ученику, что терпение и скромность превыше таланта.
– Он так сказал?! О, хорошо, что вы говорили наедине, потому что от меня он бы дождался пощечины! Да, именно пощечины, клянусь всеми сокровищами Вальденбурга!
Евгения улыбнулась.
– Я даже порадовалась, что тебя нет рядом, дорогая Ази, потому что хорошо представила себе твое негодование.
– А разве ты приняла его слова иначе?!
И вправду, больше всего герцогине хотелось выкрикнуть – неужели вы никогда не ласкали других женщин, кроме супруги, ваше величество? Неужели сами не испытывали страсти к даме, которая не может вам принадлежать ни по земным, ни по небесным законам? Не знаете, как сложно порой отличить истинное от ложного и как долго человек может находиться в плену превратных представлений?!
Но, понимая, что делу это не поможет, герцогиня Рюттель лишь склонила голову.
– Прошу простить меня за дерзость, мой король.
Вольф, должно быть, принял ее сдержанность как величайшую печаль – о, нет существа более самонадеянного, чем мужчина, думающий, что изведал глубину женской души!
– Ну будет, будет, герцогиня, – теперь голос его звучал мягко, и та же мягкость была во взгляде. – Я сам желал узнать, что у тебя на сердце. Но, согласись, я поступил достаточно милосердно, отведя от тебя справедливый гнев моего кузена, и позволив удалиться в изгнание, где ты – как я вижу – чувствуешь себя вполне уютно, – он обвел рукой маленький сад, словно намекая на богатства королевского замка; Евгения чувствовала, как в короле разгорается азарт, та самая страсть, что влекла его на охоту и в постели все новых и новых женщин. – А ведь могла бы сейчас томиться в замковой башне или мерзнуть в келье какого-нибудь затерянного в горах монастыря…
– И я благодарна вам от всего сердца, мой король, за вашу милость. Знайте, я ищу лишь чистоты и спокойствия…
– Я запомню это, герцогиня. Но пока в твоем сердце слишком много гордыни. А всем нам, грешникам, необходимо смирение. Будет лучше, если ты посвятишь свое время делам благочестия и милосердия, и на время отложишь мысли о супружестве… О, нет, я вовсе не принуждаю тебя забыть обо всех земных радостях, – рассмеялся он, поймав ее взгляд. – Но пойми и ты – я не имею права на поспешные решения. Герцог Рюттель может поступить по своему усмотрению, если ты появишься в моих землях без особого дозволения. Мешать ему означало бы покушаться на исконные семейные права – а что скажут мои вассалы, если король станет так грубо вмешиваться в их дела?..
Евгения выразила свои согласие и благодарность в самых пышных выражениях, особо подчеркнув то, как драгоценно для всего рода фон Зюдов такое внимательное отношение сюзерена. Король рассмеялся:
– Я лишь отвечаю любовью на любовь и преданность, и уверен, что следует быть снисходительным к оступившимся – при условии, что они не упорствуют в своих заблуждениях, а проявляют должные усилия, чтобы спасти свою честь и восстановить доброе имя. Именно этим тебе и следует заняться, а потом, когда появится достойный человек… И помни, я желаю тебе только добра, и ты еще не раз поблагодаришь меня за мое решение.
Подал ей руку, ладонью вниз, показывая, что беседа окончена и он желает остаться один. Евгения коснулась губами драгоценных камней – рубины, изумруды, агаты, оправленные в золото.
– Позвольте мне еще раз поблагодарить вас, мой повелитель. Не сомневаюсь, что действительно когда-нибудь буду вам благодарна – время рассудит нас, как ему и свойственно. Вы правы, оберегая меня от немедленного возвращения в родные края – которые, не скрою, я хотела бы увидеть вновь. Но я так привыкла к Вальденбургу, что мне будет трудно теперь воспринять иные правила… Да и танцы с двумя дамами мне не по нраву. К тому же не делают чести мужчине, ибо он или не знает, которую выбрать, или же не влюблен ни в одну из них.
– Разумно, – Вольф вновь рассмеялся. – Если бы женщинам дозволялось присутствие в Королевском совете, я непременно пригласил бы тебя, и весьма внимательно слушал бы твои речи… О твоей просьбе я не забуду. Если найдется достойное решение, можешь рассчитывать на мое содействие, герцогиня. Теперь ступай.
Евгения снова поклонилась ему, прежде чем покинуть клуатр.
Едва войдя в зал первого этажа, герцогиня почувствовала дурноту, и ей пришлось опереться на руку подбежавшей служанки. Вилетта помогла госпоже присесть на скамью, засуетилась, отыскивая в своей поясной сумке склянку со снадобьем, но Евгения отвела в сторону ее руку:
– Не нужно! Неужели теперь простое головокружение считается болезнью?
Она предпочла бы побыть в одиночестве, но Лео Вагнер, только что появившийся в зале, уже направлялся к ней, и герцогине ничего не оставалось, кроме как небрежно кивнуть в ответ на его почтительное приветствие. Ей пришлось провести еще некоторое время в его обществе – менестрель вызвался проводить ее, сославшись на то, что в противном случае и король, и в особенности королева будут весьма им недовольны.
Евгения невольно улыбнулась.
– На сей раз, Лео, ты перещеголял сам себя! Что ж, идем. Не следует гневить короля и королеву.
– Герцогиня, я сожалею, что мой совет обратиться с прошением к королю не был тебе полезен, – сказал Лео, воспользовавшись тем, что в одном из переходов служанка немного отстала и не могла слышать его тихого голоса. – Поверь, я говорю от чистого сердца. Неужели его величество отказал тебе?
– Наша беседа с королем была разумна, пристойна и весьма полезна – как и всякая беседа мудрого сюзерена и верного вассала. Если ты хочешь предложить мне какую-нибудь сомнительную уловку, Лео, то стараешься напрасно.
– Я лишь хочу напомнить, что волк берет свое силой, а человек – хитростью. Если вдруг – позволяю себе только предположение, прекрасная герцогиня! – что-то осталось невыясненным между вами… то, возможно, следует выждать некоторое время, а затем написать королеве Маргарите. Пусть твое послание будет омыто светлыми, чистыми слезами, овеяно печалью души. Обращайся к королеве смиренно, но с достоинством, как подобает дочери славного отца. Напомни ей про свою дочь. У королевы и у самой есть одинокий отец и дети…
– Неужто королева Маргарита имеет на короля такое влияние?
Лео на мгновение поднял глаза к потолку, словно раздумывая, в какие бы приятные слова облечь свой ответ.
– Король любит королеву, особенно за то, что она не вмешивается в его дела. Не стоит думать, что по первому же ее слову он смягчится. Но все же вода камень точит, герцогиня, а другого выбора у вас нет.
– Он сожалеет, что я о нем такого дурного мнения! Вообрази, какая дерзость, моя королева, – Евгения усмехнулась. – Однако весьма искусно изображает из себя влюбленного – «Ее гнев слишком больно вонзается мне в сердце, герцогиня», каково?! В таланте притворяться ему не откажешь…
Анастази внимательно слушала, не глядя на сестру, перебирая в пальцах серебряные пластины длинного пояса.
Тем же вечером Лео, как и повелось, играл и пел для короля, королевы и всех, кто желал слушать. Анастази же вспомнила о скромных весенних цветах, которые он привез с недавней охоты – в дар ей и ее сестре; об иных изысканных нежностях, которые расточал, и вместо радости ее охватила тревога – возможно, эти знаки внимания заметны не только ей одной?!
Королева попыталась заглушить свои мысли вином и песнями, но они оплетали ее, как вьюн оплетает полевые цветы. Она почувствовала, что задыхается, хочет бежать, не разбирая дороги, прочь из великолепного трапезного зала, куда-нибудь, где никто не сможет счесть ее виноватой… Ибо в чем виновна она, кроме любви?
…Слабый лунный свет проникал сквозь узкие окна, расположенные выше человеческого роста, едва рассеивая темноту. В глубокой оконной нише, словно нарочно для тайных любовных встреч, было устроено место – две скамьи друг против друга в коротком отростке, сжатом стенами.
Прошло довольно много времени, прежде чем Лео заметил слабый трепет живого огня – то был светильник: менестрелю подумалось, что служанка или фрейлина идет рядом с королевой, освещая узкую лестницу.
Если бы он услышал, что вместе с Анастази поднимается и ее свита, то не стал бы обнаруживать себя и ушел бы незаметно. Но королеву сопровождала только Альма – видимо, с придворными дамами Анастази распрощалась еще в Большом зале.
Они поравнялись с окном, и Альма быстро кивнула менестрелю. Тогда только Лео приблизился, низко склонился. Анастази, поколебавшись, все же поспешно подала ему руку, но не остановилась.
– Отчего ты не уехал вместе со своим господином?
– Мой король пока не потерял надежды убедить твоего мужа, что ему не должно быть все равно, заключит Цеспельское графство союз с Тевольтом или станет содействовать Конраду в его честолюбивых замыслах...
– Ах, так…
Анастази снова умолкла. Удивляясь ее холодности, Лео шел рядом, не замечая, что она невольно ускоряет шаг.
– Ты не заговариваешь со мной, не хочешь на меня смотреть… Чем я прогневил тебя, моя госпожа?
– Ты слишком беспечен, Лео. Мне это не по душе.
– Даже мои собственные слуги не знают, где я сейчас и что делаю, тебе нечего опасаться. Назначь же место и время… Клянусь, я приду туда раньше, чем ты успеешь договорить, – Лео поймал ее руку, быстро поднес к губам. – Все противно мне, когда тебя нет рядом. Постель холодна и пуста, как засыпанная снегом равнина, и кажется темницей, а не ложем отдыха и наслаждений…
На сей раз Анастази остановилась, и теперь внимательно слушала его. Не отрываясь, смотрела в светло–серые, поблескивающие в слабом, холодном свете глаза. Луна то и дело пряталась за рваные облака, и тогда под сводами мгновенно сгущался мрак.
Королеве пришло в голову, что все это – какая-то коварная игра, затеянная с целью опорочить ее перед мужем, выставить его на посмешище… Но кем и зачем?
Лео, улучив момент, нежно прикоснулся губами к ее губам. Анастази отшатнулась, словно он был не любовником, а врагом, быстро прикрыла лицо краем платка.
– Не заставляй меня сожалеть о привязанности к тебе! Назойливые поклонники хуже прорехи на платье – и видно отовсюду, и зачинить нельзя!
…Она вошла в спальню, где уже были потушены свечи, быстро сбросила расшнурованное Альмой платье. Плотней притворила ставни. Спряталась от ночной прохлады под теплое покрывало.
В чем в чем, а в дерзости этому проходимцу не откажешь! Как он осмелился бросить ей вслед столь отчаянные и в то же время безмерно самоуверенные слова?
«Моими чувствами не вольна распоряжаться даже ты, королева! Я все равно стану ждать, пока ты придешь. Пусть даже это будет всего лишь твой пустой каприз…»
Торнхельм спал так крепко, что, кажется, не почувствовал, как она обнимает его, утыкается носом в изгиб шеи, чуть повыше плеча. Некоторое время Анастази пыталась подстроиться под его дыхание, но все время сбивалась, и сон никак не желал приходить, только множилось беспокойство.
Когда постель стала слишком жаркой, Анастази осторожно, чтобы не разбудить мужа, поднялась и принялась мерять шагами опочивальню. Медленно ступала по мягкому гимиану, поддергивала босой ногой волочащийся, точно шлейф, подол нижней рубашки.
Хотелось вина, прохладного или подогретого – все равно, и проще простого было бы велеть принести, но вместо этого королева кружила и кружила по комнате, пока совсем не озябла. Тогда остановилась у ложа и долго стояла, сцепив опущенные руки, дрожа от холода, но не смея вернуться в постель.
– Отчего не спишь? – тихий голос мужа заставил ее вздрогнуть. Зашуршало отброшенное покрывало. Торнхельм придвинулся к краю ложа, погладил жену по бедрам. – Откуда в тебе это беспокойство нрава, Ази…
Анастази совсем не желала сейчас его объятий. Но так памятно было недавнее свидание с Лео Вагнером, что в ответ на нежное прикосновение она повернулась к мужу, присела рядом, придвинулась вплотную. Поцеловала по очереди три длинных шрама на его груди – знак супружества, того, что он навеки принадлежит одной женщине, и, пока он здесь повелитель, другой королеве в Вальденбурге не бывать.
Он склонился к ней, огромный, широкоплечий, чуть медлительный. Она почувствовала себя неспособной противостоять ему, слишком хрупкой по сравнению с его мощью – как чувствовала часто во время их близости; но раньше это было сладко, а теперь вызывало отторжение. До такой степени, что ее собственная плоть возражала происходящему, отказывалась соединяться с супругом, мешала ему.
…Торнхельм вздохнул, как ей показалось, с некоторым недовольством. Анастази не нужно было смотреть на него – она и без того знала, что он сейчас покачивает головой, и пряди седеющих волос лезут ему в глаза.
Колени затекли, и Анастази осторожно коснулась ступней прохладной простыни, слегка поморщилась оттого, что ногу под кожей словно кололи маленькие горячие иглы.
Может, это он неспособен более радовать ее так, как ей бы желалось? Не так красив, как раньше, не столь напорист. Погрузнел, расплылся от бестревожной жизни… или это только кажется теперь, потому что…
– Что с тобой, любовь моя?
Он отпустил ее. Спросил кротко, спокойно, не требуя пояснений, и Анастази промолчала – сидела, зажав между колен стиснутые руки, опустив голову, спрятавшись от взгляда мужа за завесой распущенных волос.
Видеть его обнаженным было неловко и нелепо. Но когда, каким чародейством она успела от него отвыкнуть?
– Ази? – Торнхельм вновь придвинулся к ней, нежно погладил по голове, убрал темные пряди, заглянул в лицо. – Что мне сделать, чтобы увидеть тебя счастливой, сокровище моей души?
– Пустое, Торнхельм… Должно быть, в вине сегодня было слишком много пряностей.
В его взгляде промелькнула тревога, и Анастази поспешила добавить – она чувствует себя вполне здоровой и не видит никаких причин для беспокойства.
На мгновение ей захотелось открыться перед ним, довериться, как в юности, в Золотом Рассвете, попросить – нет, потребовать защиты. Спрятаться в кольце сильных рук, умолять, чтобы помог удержаться на краю. Он ведь всегда был к ней так добр.
Но вряд ли стоит рассчитывать на снисхождение, ибо никакая женщина, даже королева, не может уйти из постели короля, когда ей самой этого захочется.
Следует смириться, напомнила она себе, и вновь обняла мужа, подалась вперед всем телом – Торнхельм, угадав ее намерение, откинулся спиной на подушки, – закинула ногу ему на бедро, уперлась руками в грудь, усаживаясь верхом.
– Хорошо, пусть так, – король поднялся на ноги и прошелся по вымощенной камнем дорожке, сцепив руки перед грудью, словно в раздумье. – Но какое оскорбление я нанесу всем благочестивым жителям королевства Тевольтского, разрешив этот, в блуде зародившийся, союз? Этак все неверные жены перестанут бояться справедливой мести и начнут бросать мужей ради браков с любовниками, ибо раз герцог Рюттель не совладал со своей супругой, где уж совладать простому бочару, – Вольф резко повернулся к ней, взглянул прямо в глаза. – Такой порядок ты предлагаешь мне завести в моих владениях? Герцогиня, подумай сама – разумно ли это?
Он говорил жестокие вещи, но голос его звучал иначе – любящий учитель объяснял нерадивому, хоть и способному ученику, что терпение и скромность превыше таланта.
– Он так сказал?! О, хорошо, что вы говорили наедине, потому что от меня он бы дождался пощечины! Да, именно пощечины, клянусь всеми сокровищами Вальденбурга!
Евгения улыбнулась.
– Я даже порадовалась, что тебя нет рядом, дорогая Ази, потому что хорошо представила себе твое негодование.
– А разве ты приняла его слова иначе?!
И вправду, больше всего герцогине хотелось выкрикнуть – неужели вы никогда не ласкали других женщин, кроме супруги, ваше величество? Неужели сами не испытывали страсти к даме, которая не может вам принадлежать ни по земным, ни по небесным законам? Не знаете, как сложно порой отличить истинное от ложного и как долго человек может находиться в плену превратных представлений?!
Но, понимая, что делу это не поможет, герцогиня Рюттель лишь склонила голову.
– Прошу простить меня за дерзость, мой король.
Вольф, должно быть, принял ее сдержанность как величайшую печаль – о, нет существа более самонадеянного, чем мужчина, думающий, что изведал глубину женской души!
– Ну будет, будет, герцогиня, – теперь голос его звучал мягко, и та же мягкость была во взгляде. – Я сам желал узнать, что у тебя на сердце. Но, согласись, я поступил достаточно милосердно, отведя от тебя справедливый гнев моего кузена, и позволив удалиться в изгнание, где ты – как я вижу – чувствуешь себя вполне уютно, – он обвел рукой маленький сад, словно намекая на богатства королевского замка; Евгения чувствовала, как в короле разгорается азарт, та самая страсть, что влекла его на охоту и в постели все новых и новых женщин. – А ведь могла бы сейчас томиться в замковой башне или мерзнуть в келье какого-нибудь затерянного в горах монастыря…
– И я благодарна вам от всего сердца, мой король, за вашу милость. Знайте, я ищу лишь чистоты и спокойствия…
– Я запомню это, герцогиня. Но пока в твоем сердце слишком много гордыни. А всем нам, грешникам, необходимо смирение. Будет лучше, если ты посвятишь свое время делам благочестия и милосердия, и на время отложишь мысли о супружестве… О, нет, я вовсе не принуждаю тебя забыть обо всех земных радостях, – рассмеялся он, поймав ее взгляд. – Но пойми и ты – я не имею права на поспешные решения. Герцог Рюттель может поступить по своему усмотрению, если ты появишься в моих землях без особого дозволения. Мешать ему означало бы покушаться на исконные семейные права – а что скажут мои вассалы, если король станет так грубо вмешиваться в их дела?..
Евгения выразила свои согласие и благодарность в самых пышных выражениях, особо подчеркнув то, как драгоценно для всего рода фон Зюдов такое внимательное отношение сюзерена. Король рассмеялся:
– Я лишь отвечаю любовью на любовь и преданность, и уверен, что следует быть снисходительным к оступившимся – при условии, что они не упорствуют в своих заблуждениях, а проявляют должные усилия, чтобы спасти свою честь и восстановить доброе имя. Именно этим тебе и следует заняться, а потом, когда появится достойный человек… И помни, я желаю тебе только добра, и ты еще не раз поблагодаришь меня за мое решение.
Подал ей руку, ладонью вниз, показывая, что беседа окончена и он желает остаться один. Евгения коснулась губами драгоценных камней – рубины, изумруды, агаты, оправленные в золото.
– Позвольте мне еще раз поблагодарить вас, мой повелитель. Не сомневаюсь, что действительно когда-нибудь буду вам благодарна – время рассудит нас, как ему и свойственно. Вы правы, оберегая меня от немедленного возвращения в родные края – которые, не скрою, я хотела бы увидеть вновь. Но я так привыкла к Вальденбургу, что мне будет трудно теперь воспринять иные правила… Да и танцы с двумя дамами мне не по нраву. К тому же не делают чести мужчине, ибо он или не знает, которую выбрать, или же не влюблен ни в одну из них.
– Разумно, – Вольф вновь рассмеялся. – Если бы женщинам дозволялось присутствие в Королевском совете, я непременно пригласил бы тебя, и весьма внимательно слушал бы твои речи… О твоей просьбе я не забуду. Если найдется достойное решение, можешь рассчитывать на мое содействие, герцогиня. Теперь ступай.
Евгения снова поклонилась ему, прежде чем покинуть клуатр.
Едва войдя в зал первого этажа, герцогиня почувствовала дурноту, и ей пришлось опереться на руку подбежавшей служанки. Вилетта помогла госпоже присесть на скамью, засуетилась, отыскивая в своей поясной сумке склянку со снадобьем, но Евгения отвела в сторону ее руку:
– Не нужно! Неужели теперь простое головокружение считается болезнью?
Она предпочла бы побыть в одиночестве, но Лео Вагнер, только что появившийся в зале, уже направлялся к ней, и герцогине ничего не оставалось, кроме как небрежно кивнуть в ответ на его почтительное приветствие. Ей пришлось провести еще некоторое время в его обществе – менестрель вызвался проводить ее, сославшись на то, что в противном случае и король, и в особенности королева будут весьма им недовольны.
Евгения невольно улыбнулась.
– На сей раз, Лео, ты перещеголял сам себя! Что ж, идем. Не следует гневить короля и королеву.
– Герцогиня, я сожалею, что мой совет обратиться с прошением к королю не был тебе полезен, – сказал Лео, воспользовавшись тем, что в одном из переходов служанка немного отстала и не могла слышать его тихого голоса. – Поверь, я говорю от чистого сердца. Неужели его величество отказал тебе?
– Наша беседа с королем была разумна, пристойна и весьма полезна – как и всякая беседа мудрого сюзерена и верного вассала. Если ты хочешь предложить мне какую-нибудь сомнительную уловку, Лео, то стараешься напрасно.
– Я лишь хочу напомнить, что волк берет свое силой, а человек – хитростью. Если вдруг – позволяю себе только предположение, прекрасная герцогиня! – что-то осталось невыясненным между вами… то, возможно, следует выждать некоторое время, а затем написать королеве Маргарите. Пусть твое послание будет омыто светлыми, чистыми слезами, овеяно печалью души. Обращайся к королеве смиренно, но с достоинством, как подобает дочери славного отца. Напомни ей про свою дочь. У королевы и у самой есть одинокий отец и дети…
– Неужто королева Маргарита имеет на короля такое влияние?
Лео на мгновение поднял глаза к потолку, словно раздумывая, в какие бы приятные слова облечь свой ответ.
– Король любит королеву, особенно за то, что она не вмешивается в его дела. Не стоит думать, что по первому же ее слову он смягчится. Но все же вода камень точит, герцогиня, а другого выбора у вас нет.
– Он сожалеет, что я о нем такого дурного мнения! Вообрази, какая дерзость, моя королева, – Евгения усмехнулась. – Однако весьма искусно изображает из себя влюбленного – «Ее гнев слишком больно вонзается мне в сердце, герцогиня», каково?! В таланте притворяться ему не откажешь…
Анастази внимательно слушала, не глядя на сестру, перебирая в пальцах серебряные пластины длинного пояса.
Тем же вечером Лео, как и повелось, играл и пел для короля, королевы и всех, кто желал слушать. Анастази же вспомнила о скромных весенних цветах, которые он привез с недавней охоты – в дар ей и ее сестре; об иных изысканных нежностях, которые расточал, и вместо радости ее охватила тревога – возможно, эти знаки внимания заметны не только ей одной?!
Королева попыталась заглушить свои мысли вином и песнями, но они оплетали ее, как вьюн оплетает полевые цветы. Она почувствовала, что задыхается, хочет бежать, не разбирая дороги, прочь из великолепного трапезного зала, куда-нибудь, где никто не сможет счесть ее виноватой… Ибо в чем виновна она, кроме любви?
…Слабый лунный свет проникал сквозь узкие окна, расположенные выше человеческого роста, едва рассеивая темноту. В глубокой оконной нише, словно нарочно для тайных любовных встреч, было устроено место – две скамьи друг против друга в коротком отростке, сжатом стенами.
Прошло довольно много времени, прежде чем Лео заметил слабый трепет живого огня – то был светильник: менестрелю подумалось, что служанка или фрейлина идет рядом с королевой, освещая узкую лестницу.
Если бы он услышал, что вместе с Анастази поднимается и ее свита, то не стал бы обнаруживать себя и ушел бы незаметно. Но королеву сопровождала только Альма – видимо, с придворными дамами Анастази распрощалась еще в Большом зале.
Они поравнялись с окном, и Альма быстро кивнула менестрелю. Тогда только Лео приблизился, низко склонился. Анастази, поколебавшись, все же поспешно подала ему руку, но не остановилась.
– Отчего ты не уехал вместе со своим господином?
– Мой король пока не потерял надежды убедить твоего мужа, что ему не должно быть все равно, заключит Цеспельское графство союз с Тевольтом или станет содействовать Конраду в его честолюбивых замыслах...
– Ах, так…
Анастази снова умолкла. Удивляясь ее холодности, Лео шел рядом, не замечая, что она невольно ускоряет шаг.
– Ты не заговариваешь со мной, не хочешь на меня смотреть… Чем я прогневил тебя, моя госпожа?
– Ты слишком беспечен, Лео. Мне это не по душе.
– Даже мои собственные слуги не знают, где я сейчас и что делаю, тебе нечего опасаться. Назначь же место и время… Клянусь, я приду туда раньше, чем ты успеешь договорить, – Лео поймал ее руку, быстро поднес к губам. – Все противно мне, когда тебя нет рядом. Постель холодна и пуста, как засыпанная снегом равнина, и кажется темницей, а не ложем отдыха и наслаждений…
На сей раз Анастази остановилась, и теперь внимательно слушала его. Не отрываясь, смотрела в светло–серые, поблескивающие в слабом, холодном свете глаза. Луна то и дело пряталась за рваные облака, и тогда под сводами мгновенно сгущался мрак.
Королеве пришло в голову, что все это – какая-то коварная игра, затеянная с целью опорочить ее перед мужем, выставить его на посмешище… Но кем и зачем?
Лео, улучив момент, нежно прикоснулся губами к ее губам. Анастази отшатнулась, словно он был не любовником, а врагом, быстро прикрыла лицо краем платка.
– Не заставляй меня сожалеть о привязанности к тебе! Назойливые поклонники хуже прорехи на платье – и видно отовсюду, и зачинить нельзя!
…Она вошла в спальню, где уже были потушены свечи, быстро сбросила расшнурованное Альмой платье. Плотней притворила ставни. Спряталась от ночной прохлады под теплое покрывало.
В чем в чем, а в дерзости этому проходимцу не откажешь! Как он осмелился бросить ей вслед столь отчаянные и в то же время безмерно самоуверенные слова?
«Моими чувствами не вольна распоряжаться даже ты, королева! Я все равно стану ждать, пока ты придешь. Пусть даже это будет всего лишь твой пустой каприз…»
Торнхельм спал так крепко, что, кажется, не почувствовал, как она обнимает его, утыкается носом в изгиб шеи, чуть повыше плеча. Некоторое время Анастази пыталась подстроиться под его дыхание, но все время сбивалась, и сон никак не желал приходить, только множилось беспокойство.
Когда постель стала слишком жаркой, Анастази осторожно, чтобы не разбудить мужа, поднялась и принялась мерять шагами опочивальню. Медленно ступала по мягкому гимиану, поддергивала босой ногой волочащийся, точно шлейф, подол нижней рубашки.
Хотелось вина, прохладного или подогретого – все равно, и проще простого было бы велеть принести, но вместо этого королева кружила и кружила по комнате, пока совсем не озябла. Тогда остановилась у ложа и долго стояла, сцепив опущенные руки, дрожа от холода, но не смея вернуться в постель.
– Отчего не спишь? – тихий голос мужа заставил ее вздрогнуть. Зашуршало отброшенное покрывало. Торнхельм придвинулся к краю ложа, погладил жену по бедрам. – Откуда в тебе это беспокойство нрава, Ази…
Анастази совсем не желала сейчас его объятий. Но так памятно было недавнее свидание с Лео Вагнером, что в ответ на нежное прикосновение она повернулась к мужу, присела рядом, придвинулась вплотную. Поцеловала по очереди три длинных шрама на его груди – знак супружества, того, что он навеки принадлежит одной женщине, и, пока он здесь повелитель, другой королеве в Вальденбурге не бывать.
Он склонился к ней, огромный, широкоплечий, чуть медлительный. Она почувствовала себя неспособной противостоять ему, слишком хрупкой по сравнению с его мощью – как чувствовала часто во время их близости; но раньше это было сладко, а теперь вызывало отторжение. До такой степени, что ее собственная плоть возражала происходящему, отказывалась соединяться с супругом, мешала ему.
…Торнхельм вздохнул, как ей показалось, с некоторым недовольством. Анастази не нужно было смотреть на него – она и без того знала, что он сейчас покачивает головой, и пряди седеющих волос лезут ему в глаза.
Колени затекли, и Анастази осторожно коснулась ступней прохладной простыни, слегка поморщилась оттого, что ногу под кожей словно кололи маленькие горячие иглы.
Может, это он неспособен более радовать ее так, как ей бы желалось? Не так красив, как раньше, не столь напорист. Погрузнел, расплылся от бестревожной жизни… или это только кажется теперь, потому что…
– Что с тобой, любовь моя?
Он отпустил ее. Спросил кротко, спокойно, не требуя пояснений, и Анастази промолчала – сидела, зажав между колен стиснутые руки, опустив голову, спрятавшись от взгляда мужа за завесой распущенных волос.
Видеть его обнаженным было неловко и нелепо. Но когда, каким чародейством она успела от него отвыкнуть?
– Ази? – Торнхельм вновь придвинулся к ней, нежно погладил по голове, убрал темные пряди, заглянул в лицо. – Что мне сделать, чтобы увидеть тебя счастливой, сокровище моей души?
– Пустое, Торнхельм… Должно быть, в вине сегодня было слишком много пряностей.
В его взгляде промелькнула тревога, и Анастази поспешила добавить – она чувствует себя вполне здоровой и не видит никаких причин для беспокойства.
На мгновение ей захотелось открыться перед ним, довериться, как в юности, в Золотом Рассвете, попросить – нет, потребовать защиты. Спрятаться в кольце сильных рук, умолять, чтобы помог удержаться на краю. Он ведь всегда был к ней так добр.
Но вряд ли стоит рассчитывать на снисхождение, ибо никакая женщина, даже королева, не может уйти из постели короля, когда ей самой этого захочется.
Следует смириться, напомнила она себе, и вновь обняла мужа, подалась вперед всем телом – Торнхельм, угадав ее намерение, откинулся спиной на подушки, – закинула ногу ему на бедро, уперлась руками в грудь, усаживаясь верхом.
