– Ты же не против того, что этой ночью я буду властвовать над тобой, мой возлюбленный супруг?..
Ах, если бы она не возомнила себе невесть что, если бы страсть оказалась сильнее разума! Темная, узкая лестница вполне подходила для любовного свидания – торопливого, горячего и непристойного, как само вожделение. И несколько мгновений, отнятых у тоскливой вечности – разве не есть счастье?
…Она то приподнималась, то опускалась вниз, закрыв глаза и запрокинув голову, опираясь на руки мужа, выставленные вперед, ладонями вверх. Он поддерживал ее надежно и, казалось, без малейших усилий – пока не уронил руки ей на колени, сжал с прерывистым не то вздохом, не то стоном; она же легла ему на грудь, прижалась щекой к седому виску.
Потом все стало как обычно. Торнхельм некоторое время лежал неподвижно. Затем склонился к ней, распростертой рядом, истомленной от тепла, которым наполнил ее, как всякий мужчина наполняет женщину. Поцеловал в живот; она же быстро, чтоб не заметил, провела рукой по щеке и глазам.
– Прости, мой повелитель. Не понимаю, что сегодня…
Он мягко притянул ее к себе, обнял, спрятал под своей дланью ее узкую ладонь. Но почему-то, засыпая, никак не мог отделаться от напряжения, тревожного и смутного – словно там, далеко в лесу, неумолчно трубил и трубил охотничий рог.
_____________
* Сперфогель, средневековый немецкий миннезингер.
***
Искры вспыхивали, кружились над пламенем, поднимались вверх и таяли вместе с дымом. Запах непросохшей после зимы земли смешивался с ароматом похлебки.
Сидя у огня, менестрель то и дело поглядывал в сторону королевского шатра. Вот подошел Удо Лантерс, склонился, шагнул внутрь. Плотная ткань не пропускала свет, но Лео знал, что сейчас король Торнхельм беседует со своими вельможами – а позже выйдет к своим рыцарям и разделит с ними скромную походную трапезу.
Как, должно быть, скучно в такую ночь Анастази, в отсутствие и мужа, и любовника, одной в пустой постели!
Менестрель готов был воспевать долгие ночи, бури, неохотную весну множеством канцон и стихов, если бы находил время на то, чтобы сочинять. До наступления месяца лат и плуга оставалось совсем немного, на реках трещал лед, и даже темные балки и овраги Эсвельского леса заполонили медуница и пролеска; в это время в королевский замок прибыл гонец от короля Вольфа.
Сборы продолжались недолго. Через день король Торнхельм, сопровождаемый многочисленной свитой, покинул Вальденбург. Миновав Эсвель, выбрались на старую дорогу до гор, полузаброшенную из-за множества россказней о цвергах – якобы им пришлись по нраву эти болотистые места. Многие опасались продолжать путь в сумерках, но вальденбургский король не придавал значения нелепым выдумкам, и лишь посмеивался над опасениями своих спутников. Объехали стороной Штокхам и лишь на несколько часов остановились в Фелльбахе – король не пожелал задерживаться ни в городе ярмарок, ни в местечке, славящемся своим пивом.
Горы показались на третий день пути. Равнина сменилась пустошью, и далее путь лежал через неприветливые и малозаселенные земли, где плохо произрастали злаки и еще хуже – плодовые деревья. Здесь продвигались медленно, тщательно выбирая дорогу среди рассыпанных валунов, покрытых мхами – похоже было, что еще недавно великаны, забавляясь, швырялись ими друг в друга, как дети швыряют снежки или комья глины.
В предгорьях, там, где торговые караваны пробирались через ущелье, называемое Кошачьим Лазом, чтобы следовать вглубь королевства, короля Торнхельма ожидали король Вольф, граф фон Реель, барон Хаккен, с которым король в последнее время сошелся довольно близко.
…Хальмдаль, маленькое поселение, в котором встретились два короля, процветало. Купцы, направляющиеся от побережья вглубь страны, непременно сворачивали сюда, чтобы пополнить запасы и отдохнуть в относительной безопасности; отсюда извилистая дорога вела в Стакезее, где сходились многие торговые пути. В местных заведениях рассказывали о чудовищах севера и богатствах юга, обильно сдабривая быль небылицами, столь же щедро угощали, а женщины были не слишком неприступны – словом, за сходную цену путник мог получить все, что пожелает. Они пробыли в Хальмдале несколько дней, а после проделали еще долгий путь, прежде чем расстаться на одном из перекрестков Большого торгового тракта. Успели поохотиться, успели посмотреть несколько представлений на весеннем празднике в Стакезее…
Было затравлено немало оленей и кабанов, немало отпробовано сладких, соломенно-золотых унгарских вин, которыми пожелал удивить своих гостей король Торнхельм. А сколько женщин улыбались пригожим, богато одетым всадникам королевской свиты!
Лео ехал, не удостаивая их и лишним взглядом, хотя прекрасно знал, что уговорить любую не составит труда; достаточно вести себя учтиво и выказать щедрость. Это всегда производит впечатление, особенно когда рядом натужно пыхтит, словно тащится на своих двоих, а не едет верхом, кто-нибудь вроде Гетца фон Рееля, которого с усилием тащит на себе даже крепкий фризский жеребец.
Менестреля много расспрашивали о том, каковы порядки и обычаи в соседнем королевстве, всегда ли там радушно принимают послов и предоставляют им столько свобод. Предполагали, вызвано это недальновидностью и небрежностью, или же в этом кроется какой-то тайный умысел… Он же был любезен, но осторожен в суждениях и особенно старался, чтобы собеседники не замечали, как радостно ему говорить о Вальденбурге, ибо с каждым словом как будто возвращался туда, прикасался к руке королевы, шел вместе с ней по длинным переходам.
Счастье не терпит огласки, от палящего зноя гибнут даже самые стойкие цветы. Потому молчи о сладостной награде, которую снискал. Пусть твои уста будут немы, даже если сердце переполнено счастьем, а тело – томлением в ожидании новой встречи!
…Анастази, по-видимому, тоже помнила об этом первом правиле любви, и не оказывала Лео ни единого знака внимания, ни одного жеста сверх положенных безразличной вежливостью. Но судьба, как известно, благоволит упорным и верным любовникам. Однажды королева пожелала выехать на прогулку в сопровождении нескольких фрейлин и пажей. В пути их застигла буря – одна из тех мрачных, неистовых бурь, что случаются весной как напоминание, что всякая радость преходяща, – и на сей раз Анастази и Лео действительно отстали от остальных. Когда после изматывающих скитаний по лесу, продрогшие и усталые, они наконец выбрались к охотничьей хижине, приютившейся на самом краю густого ельника, ни у королевы, ни у менестреля как будто не было и мысли о том, какую службу может им сослужить это скромное убежище.
– В такую непогоду может показаться, что здесь тепло, – вздохнула Анастази и сбросила тяжелую, промокшую насквозь накидку. – Но хорошо бы все же развести огонь…
Возле стены обнаружилась вязанка хвороста и небольшой запас дров, которые, по счастью, оказались сухими. Лео собрал ветки помельче, сложил в очаг. Взял трут и огниво. Анастази наблюдала за менестрелем, не стесняясь, ибо, кроме него, любоваться здесь было решительно нечем – всю обстановку составляли тяжелый, грубо сколоченный стол, пара лавок, охотничий скарб и несколько глиняных сосудов, заглядывать в которые у королевы не было никакого желания.
Лео долго возился с огнивом. Искры сыпались и затухали. Но вот наконец показались алые язычки пламени, хворост затрещал, и Лео подбросил в огонь еще сухих веток, терпеливо подкармливая его. Сумерки постепенно отступали, прятались по углам.
– Скоро здесь станет тепло, моя госпожа, – менестрель выпрямился, отряхнул с ладоней щепки. – Но ты, должно быть, совсем продрогла! У меня есть еще кое-что, что непременно тебя согреет… Совсем позабыл.
Он вышел и тотчас же вернулся с небольшой фляжкой, откупорил ее, почтительно подал королеве.
– Прошу, угощайся.
Анастази, поколебавшись мгновение, взяла фляжку из его рук и пригубила.
От нескольких глотков терпкого, крепкого красного вина кровь, кажется, и вправду побежала по жилам резвей. Королева придвинулась ближе к огню. Спохватившись, протянула флягу менестрелю:
– Выпей и ты, Лео. Ты, должно быть, замерз не меньше, чем я.
Лео смотрел, как нежный румянец окрашивает ее щеки, как она протягивает ладони к очагу; зябко поводит плечами, сбрасывая холод, точно надоевшую одежду. Прислушался – непогода по-прежнему бушевала, обрушивая на крышу и стены потоки воды, колотила наотмашь, так, что маленькая хижина содрогалась; ехать дальше нечего было и думать, они остались одни во всем свете, где не было ни других мужчин, ни иных женщин, и непростительной глупостью стало бы не воспользоваться такой удачной ситуацией.
Очередной порыв ветра встряхнул домик, хлопнул неплотно прикрытой ставней. Анастази встревоженно обернулась, и Лео поспешил прочнее прижать задвижку. Стало тише, и можно было слышать, как в дальнем углу дробно перестукивают капли воды, падая на пол, а под навесом, пристроенным к стене хижины, привязанные лошади фыркают, переминаются с ноги на ногу.
Короткое затишье странно подействовало на королеву и менестреля. Взгляды их встретились; в это мгновение любовники пожелали одного и того же. Анастази вскочила, словно в испуге, но Лео уже был рядом, обнимая, прижимаясь губами к губам.
– Что творишь, Лео! Никогда бы не подумала, что ты…
– А чего бы ты хотела от меня, моя прекрасная королева? Слез, песен? – смеясь, прошептал он. Она быстро отвернулась, словно не желая его видеть; длинная, нежная шея в вырезе алого платья была столь притягательна, что Лео, не тратя времени на слова, осыпал ее настойчивыми, жадными поцелуями.
– А если кто-нибудь войдет? Если нас застанут вместе, Лео?..
– Я запер дверь. О, молчи же, только молчи...
Платье сползло с ее плеча, обнажив ключицы, и, касаясь губами, Лео чувствовал биение жилки на шее – торопливые удары сердца.
– Лео, я умоляю тебя…
О чем собиралась просить? Какие доводы искала, заведомо зная, что они бесполезны? Запрокинулась, сжала его запястье – нерешительно, слабо, словно напоказ.
Он легко стряхнул нежную руку, мешавшую его ладони проникнуть под покров из дорогих, расшитых золотом тканей, коснуться ног и всего, что она мнила утаить, стискивая колени. Разжал, опрокинул, припал губами, как припадают к ручью, чтобы утолить жажду. Анастази не противилась, вздохнула прерывисто, нежно; потом еще и еще. Задела коленом его плечо. Он почувствовал тепло ее ладоней на затылке.
И пальцы ее путались в его волосах, пока он блуждал в стране любви, находя самые тайные, заветные пути, по которым может странствовать наслаждение.
Жар, разгоревшийся в них обоих, заполнивший тесную комнатку, заставил их освободиться от одежды, и пожирать друг друга горячими губами, пока все не перепуталось до такой степени, что они не знали уже, где заканчивается ее естество и начинается его.
– Бесстыдница, что ты делаешь?.. Не торопи так…
– Как я могу не..? Нет… Еще, прошу тебя…
Сладкий, дурманящий шепот, его срывающийся голос, ее стоны – какая песня любви! И он сам, забывшийся как мальчишка, что впервые вкусил плотских радостей, о которых давно мечтал…
Дав волю страсти, они не замечали ни бегущего времени, ни того, что непогода стихла, ни растраченных сил; ненадолго отдавшись отдыху, королева вновь уступила любовнику. Настало время ласк затейливых и не столь торопливых, ибо Лео желал воплотить весьма откровенные прихоти. Их неприличность, однако, ничуть не смущала ее, и менестрель осознал, насколько всеохватно счастье мужчины, когда возлюбленная не только красива и весела, но и искусна в деликатном деле взаимного наслаждения.
Теперь он лежал с ней, совершенно, бессовестно счастливый, а она, то и дело склоняясь к нему, целовала уд, терлась щекой о бедра и живот с такой любовью, что Лео жалел о том, как мало человеку дано сил, а желаний всегда гораздо больше, чем возможностей, отпущенных природой. Чувствуя прикосновения, он всякий раз вздрагивал – едва сошедшее на нет возбуждение было слишком велико, и после него даже ласкания отзывались болью.
Он раскрыл ей навстречу руки. Анастази скользнула в его объятия, спрятала голову на плече.
– Я, кажется, страшно проголодалась, Лео, а ты?..
– А я, кажется, страшно расточился сегодня, моя прекрасная любодейка. И все же…
Лео обнял ее, прошептал на ушко нечто ласковое и столь срамное, что Анастази рассмеялась, прикрыв ему рот рукой.
– Лео, зрелым людям, разумеется, известно, что плотские утехи – сплошная непристойность, даже нелепость, особенно если взирать на них со стороны. Однако придворный менестрель все-таки должен рассуждать о подобных вещах более возвышенно и говорить приличными словами! Он ведь поет для самой королевы и для юных принцесс…
– Ну, если речь идет о старшей из них, то, поверь мне, Ази, Грета уже совсем не против любовного сражения с каким-нибудь рыцарем. Главное, чтобы он оказался небезоружен и оказал ей достойное сопротивление – ну хоть крепким копьецом…
Анастази засмеялась, не имея ни сил, ни желания осадить его за шутку, неприемлемую со стороны простолюдина по отношению к благородной девушке, а уж тем более принцессе. И, после многозначительной паузы, вкрадчиво добавила:
– О, я слышала она настоящая красавица – почему бы тебе самому не предоставить ей, – снова поцелуй, от которого у него сладостные мурашки по коже. – М-м, такой прекрасный снаряд?..
– Потому, моя прелестная госпожа, что я не вижу других женщин, кроме тебя, пусть даже они и королевские дочери, и живу в унылой пустыне, сплошь населенной мужчинами, каждый из которых пестует свои пороки или тешит тщеславие…
– Как скучно!
– Мне довольно и этого. Конечно, если ты будешь всегда нежна со мной, как теперь, моя королева.
– Разве постоянство не утомительно и не охлаждает любовного пыла?..
– Моей страсти к тебе не умалят даже одежды, в которые нам уже следует облачаться… Кажется, буря миновала. Поторопись, госпожа.
Лео поймал ее руку, поднес к губам. Повернулся, отыскивая ее вещи, и почувствовал, как она легко и ласково гладит его, кончиками пальцев повторяя линии выкрашенного хной узора – плющ обвивает левое плечо; длиннотелый, когтистый лев выгнулся на правом.
– Я слышала когда-то, что подобные рисунки носят лишь варвары, дикари с Востока, – ее дыхание легко коснулось кожи. – Такое украшение могут счесть предосудительным… Не показывай их кому попало.
Когда остальные участники прогулки, также вынужденные пережидать непогоду в самой чаще леса, где ветер свирепствовал не столь сильно, добрались до почти незаметной в темноте хижины, королева дремала, склонившись на скамью, подложив под голову вместо подушки седельную сумку и свернутый плащ. Менестрель же сидел у огня, помешивая прогорающий хворост, не давая теплу уходить, и очень обрадовался тому, что их наконец нашли, ибо беспокоился за госпожу, понимая, что в одиночку не сможет обеспечить ей ни уюта, ни обращения, к которым она привыкла.
…Что ж, в его теперешнем отсутствии есть свое преимущество, убеждал он себя, покачиваясь в седле. Для Анастази естественно пугаться каждой тени, случайно оброненного слова, шепотка за спиной. Излишняя назойливость здесь может только навредить. К чему нужен любовник, который настолько не уверен в себе, что не дает избраннице хотя бы видимости выбора?
Ах, если бы она не возомнила себе невесть что, если бы страсть оказалась сильнее разума! Темная, узкая лестница вполне подходила для любовного свидания – торопливого, горячего и непристойного, как само вожделение. И несколько мгновений, отнятых у тоскливой вечности – разве не есть счастье?
…Она то приподнималась, то опускалась вниз, закрыв глаза и запрокинув голову, опираясь на руки мужа, выставленные вперед, ладонями вверх. Он поддерживал ее надежно и, казалось, без малейших усилий – пока не уронил руки ей на колени, сжал с прерывистым не то вздохом, не то стоном; она же легла ему на грудь, прижалась щекой к седому виску.
Потом все стало как обычно. Торнхельм некоторое время лежал неподвижно. Затем склонился к ней, распростертой рядом, истомленной от тепла, которым наполнил ее, как всякий мужчина наполняет женщину. Поцеловал в живот; она же быстро, чтоб не заметил, провела рукой по щеке и глазам.
– Прости, мой повелитель. Не понимаю, что сегодня…
Он мягко притянул ее к себе, обнял, спрятал под своей дланью ее узкую ладонь. Но почему-то, засыпая, никак не мог отделаться от напряжения, тревожного и смутного – словно там, далеко в лесу, неумолчно трубил и трубил охотничий рог.
_____________
* Сперфогель, средневековый немецкий миннезингер.
ГЛАВА 10
***
Искры вспыхивали, кружились над пламенем, поднимались вверх и таяли вместе с дымом. Запах непросохшей после зимы земли смешивался с ароматом похлебки.
Сидя у огня, менестрель то и дело поглядывал в сторону королевского шатра. Вот подошел Удо Лантерс, склонился, шагнул внутрь. Плотная ткань не пропускала свет, но Лео знал, что сейчас король Торнхельм беседует со своими вельможами – а позже выйдет к своим рыцарям и разделит с ними скромную походную трапезу.
Как, должно быть, скучно в такую ночь Анастази, в отсутствие и мужа, и любовника, одной в пустой постели!
Менестрель готов был воспевать долгие ночи, бури, неохотную весну множеством канцон и стихов, если бы находил время на то, чтобы сочинять. До наступления месяца лат и плуга оставалось совсем немного, на реках трещал лед, и даже темные балки и овраги Эсвельского леса заполонили медуница и пролеска; в это время в королевский замок прибыл гонец от короля Вольфа.
Сборы продолжались недолго. Через день король Торнхельм, сопровождаемый многочисленной свитой, покинул Вальденбург. Миновав Эсвель, выбрались на старую дорогу до гор, полузаброшенную из-за множества россказней о цвергах – якобы им пришлись по нраву эти болотистые места. Многие опасались продолжать путь в сумерках, но вальденбургский король не придавал значения нелепым выдумкам, и лишь посмеивался над опасениями своих спутников. Объехали стороной Штокхам и лишь на несколько часов остановились в Фелльбахе – король не пожелал задерживаться ни в городе ярмарок, ни в местечке, славящемся своим пивом.
Горы показались на третий день пути. Равнина сменилась пустошью, и далее путь лежал через неприветливые и малозаселенные земли, где плохо произрастали злаки и еще хуже – плодовые деревья. Здесь продвигались медленно, тщательно выбирая дорогу среди рассыпанных валунов, покрытых мхами – похоже было, что еще недавно великаны, забавляясь, швырялись ими друг в друга, как дети швыряют снежки или комья глины.
В предгорьях, там, где торговые караваны пробирались через ущелье, называемое Кошачьим Лазом, чтобы следовать вглубь королевства, короля Торнхельма ожидали король Вольф, граф фон Реель, барон Хаккен, с которым король в последнее время сошелся довольно близко.
…Хальмдаль, маленькое поселение, в котором встретились два короля, процветало. Купцы, направляющиеся от побережья вглубь страны, непременно сворачивали сюда, чтобы пополнить запасы и отдохнуть в относительной безопасности; отсюда извилистая дорога вела в Стакезее, где сходились многие торговые пути. В местных заведениях рассказывали о чудовищах севера и богатствах юга, обильно сдабривая быль небылицами, столь же щедро угощали, а женщины были не слишком неприступны – словом, за сходную цену путник мог получить все, что пожелает. Они пробыли в Хальмдале несколько дней, а после проделали еще долгий путь, прежде чем расстаться на одном из перекрестков Большого торгового тракта. Успели поохотиться, успели посмотреть несколько представлений на весеннем празднике в Стакезее…
Было затравлено немало оленей и кабанов, немало отпробовано сладких, соломенно-золотых унгарских вин, которыми пожелал удивить своих гостей король Торнхельм. А сколько женщин улыбались пригожим, богато одетым всадникам королевской свиты!
Лео ехал, не удостаивая их и лишним взглядом, хотя прекрасно знал, что уговорить любую не составит труда; достаточно вести себя учтиво и выказать щедрость. Это всегда производит впечатление, особенно когда рядом натужно пыхтит, словно тащится на своих двоих, а не едет верхом, кто-нибудь вроде Гетца фон Рееля, которого с усилием тащит на себе даже крепкий фризский жеребец.
Менестреля много расспрашивали о том, каковы порядки и обычаи в соседнем королевстве, всегда ли там радушно принимают послов и предоставляют им столько свобод. Предполагали, вызвано это недальновидностью и небрежностью, или же в этом кроется какой-то тайный умысел… Он же был любезен, но осторожен в суждениях и особенно старался, чтобы собеседники не замечали, как радостно ему говорить о Вальденбурге, ибо с каждым словом как будто возвращался туда, прикасался к руке королевы, шел вместе с ней по длинным переходам.
Счастье не терпит огласки, от палящего зноя гибнут даже самые стойкие цветы. Потому молчи о сладостной награде, которую снискал. Пусть твои уста будут немы, даже если сердце переполнено счастьем, а тело – томлением в ожидании новой встречи!
…Анастази, по-видимому, тоже помнила об этом первом правиле любви, и не оказывала Лео ни единого знака внимания, ни одного жеста сверх положенных безразличной вежливостью. Но судьба, как известно, благоволит упорным и верным любовникам. Однажды королева пожелала выехать на прогулку в сопровождении нескольких фрейлин и пажей. В пути их застигла буря – одна из тех мрачных, неистовых бурь, что случаются весной как напоминание, что всякая радость преходяща, – и на сей раз Анастази и Лео действительно отстали от остальных. Когда после изматывающих скитаний по лесу, продрогшие и усталые, они наконец выбрались к охотничьей хижине, приютившейся на самом краю густого ельника, ни у королевы, ни у менестреля как будто не было и мысли о том, какую службу может им сослужить это скромное убежище.
– В такую непогоду может показаться, что здесь тепло, – вздохнула Анастази и сбросила тяжелую, промокшую насквозь накидку. – Но хорошо бы все же развести огонь…
Возле стены обнаружилась вязанка хвороста и небольшой запас дров, которые, по счастью, оказались сухими. Лео собрал ветки помельче, сложил в очаг. Взял трут и огниво. Анастази наблюдала за менестрелем, не стесняясь, ибо, кроме него, любоваться здесь было решительно нечем – всю обстановку составляли тяжелый, грубо сколоченный стол, пара лавок, охотничий скарб и несколько глиняных сосудов, заглядывать в которые у королевы не было никакого желания.
Лео долго возился с огнивом. Искры сыпались и затухали. Но вот наконец показались алые язычки пламени, хворост затрещал, и Лео подбросил в огонь еще сухих веток, терпеливо подкармливая его. Сумерки постепенно отступали, прятались по углам.
– Скоро здесь станет тепло, моя госпожа, – менестрель выпрямился, отряхнул с ладоней щепки. – Но ты, должно быть, совсем продрогла! У меня есть еще кое-что, что непременно тебя согреет… Совсем позабыл.
Он вышел и тотчас же вернулся с небольшой фляжкой, откупорил ее, почтительно подал королеве.
– Прошу, угощайся.
Анастази, поколебавшись мгновение, взяла фляжку из его рук и пригубила.
От нескольких глотков терпкого, крепкого красного вина кровь, кажется, и вправду побежала по жилам резвей. Королева придвинулась ближе к огню. Спохватившись, протянула флягу менестрелю:
– Выпей и ты, Лео. Ты, должно быть, замерз не меньше, чем я.
Лео смотрел, как нежный румянец окрашивает ее щеки, как она протягивает ладони к очагу; зябко поводит плечами, сбрасывая холод, точно надоевшую одежду. Прислушался – непогода по-прежнему бушевала, обрушивая на крышу и стены потоки воды, колотила наотмашь, так, что маленькая хижина содрогалась; ехать дальше нечего было и думать, они остались одни во всем свете, где не было ни других мужчин, ни иных женщин, и непростительной глупостью стало бы не воспользоваться такой удачной ситуацией.
Очередной порыв ветра встряхнул домик, хлопнул неплотно прикрытой ставней. Анастази встревоженно обернулась, и Лео поспешил прочнее прижать задвижку. Стало тише, и можно было слышать, как в дальнем углу дробно перестукивают капли воды, падая на пол, а под навесом, пристроенным к стене хижины, привязанные лошади фыркают, переминаются с ноги на ногу.
Короткое затишье странно подействовало на королеву и менестреля. Взгляды их встретились; в это мгновение любовники пожелали одного и того же. Анастази вскочила, словно в испуге, но Лео уже был рядом, обнимая, прижимаясь губами к губам.
– Что творишь, Лео! Никогда бы не подумала, что ты…
– А чего бы ты хотела от меня, моя прекрасная королева? Слез, песен? – смеясь, прошептал он. Она быстро отвернулась, словно не желая его видеть; длинная, нежная шея в вырезе алого платья была столь притягательна, что Лео, не тратя времени на слова, осыпал ее настойчивыми, жадными поцелуями.
– А если кто-нибудь войдет? Если нас застанут вместе, Лео?..
– Я запер дверь. О, молчи же, только молчи...
Платье сползло с ее плеча, обнажив ключицы, и, касаясь губами, Лео чувствовал биение жилки на шее – торопливые удары сердца.
– Лео, я умоляю тебя…
О чем собиралась просить? Какие доводы искала, заведомо зная, что они бесполезны? Запрокинулась, сжала его запястье – нерешительно, слабо, словно напоказ.
Он легко стряхнул нежную руку, мешавшую его ладони проникнуть под покров из дорогих, расшитых золотом тканей, коснуться ног и всего, что она мнила утаить, стискивая колени. Разжал, опрокинул, припал губами, как припадают к ручью, чтобы утолить жажду. Анастази не противилась, вздохнула прерывисто, нежно; потом еще и еще. Задела коленом его плечо. Он почувствовал тепло ее ладоней на затылке.
И пальцы ее путались в его волосах, пока он блуждал в стране любви, находя самые тайные, заветные пути, по которым может странствовать наслаждение.
Жар, разгоревшийся в них обоих, заполнивший тесную комнатку, заставил их освободиться от одежды, и пожирать друг друга горячими губами, пока все не перепуталось до такой степени, что они не знали уже, где заканчивается ее естество и начинается его.
– Бесстыдница, что ты делаешь?.. Не торопи так…
– Как я могу не..? Нет… Еще, прошу тебя…
Сладкий, дурманящий шепот, его срывающийся голос, ее стоны – какая песня любви! И он сам, забывшийся как мальчишка, что впервые вкусил плотских радостей, о которых давно мечтал…
Дав волю страсти, они не замечали ни бегущего времени, ни того, что непогода стихла, ни растраченных сил; ненадолго отдавшись отдыху, королева вновь уступила любовнику. Настало время ласк затейливых и не столь торопливых, ибо Лео желал воплотить весьма откровенные прихоти. Их неприличность, однако, ничуть не смущала ее, и менестрель осознал, насколько всеохватно счастье мужчины, когда возлюбленная не только красива и весела, но и искусна в деликатном деле взаимного наслаждения.
Теперь он лежал с ней, совершенно, бессовестно счастливый, а она, то и дело склоняясь к нему, целовала уд, терлась щекой о бедра и живот с такой любовью, что Лео жалел о том, как мало человеку дано сил, а желаний всегда гораздо больше, чем возможностей, отпущенных природой. Чувствуя прикосновения, он всякий раз вздрагивал – едва сошедшее на нет возбуждение было слишком велико, и после него даже ласкания отзывались болью.
Он раскрыл ей навстречу руки. Анастази скользнула в его объятия, спрятала голову на плече.
– Я, кажется, страшно проголодалась, Лео, а ты?..
– А я, кажется, страшно расточился сегодня, моя прекрасная любодейка. И все же…
Лео обнял ее, прошептал на ушко нечто ласковое и столь срамное, что Анастази рассмеялась, прикрыв ему рот рукой.
– Лео, зрелым людям, разумеется, известно, что плотские утехи – сплошная непристойность, даже нелепость, особенно если взирать на них со стороны. Однако придворный менестрель все-таки должен рассуждать о подобных вещах более возвышенно и говорить приличными словами! Он ведь поет для самой королевы и для юных принцесс…
– Ну, если речь идет о старшей из них, то, поверь мне, Ази, Грета уже совсем не против любовного сражения с каким-нибудь рыцарем. Главное, чтобы он оказался небезоружен и оказал ей достойное сопротивление – ну хоть крепким копьецом…
Анастази засмеялась, не имея ни сил, ни желания осадить его за шутку, неприемлемую со стороны простолюдина по отношению к благородной девушке, а уж тем более принцессе. И, после многозначительной паузы, вкрадчиво добавила:
– О, я слышала она настоящая красавица – почему бы тебе самому не предоставить ей, – снова поцелуй, от которого у него сладостные мурашки по коже. – М-м, такой прекрасный снаряд?..
– Потому, моя прелестная госпожа, что я не вижу других женщин, кроме тебя, пусть даже они и королевские дочери, и живу в унылой пустыне, сплошь населенной мужчинами, каждый из которых пестует свои пороки или тешит тщеславие…
– Как скучно!
– Мне довольно и этого. Конечно, если ты будешь всегда нежна со мной, как теперь, моя королева.
– Разве постоянство не утомительно и не охлаждает любовного пыла?..
– Моей страсти к тебе не умалят даже одежды, в которые нам уже следует облачаться… Кажется, буря миновала. Поторопись, госпожа.
Лео поймал ее руку, поднес к губам. Повернулся, отыскивая ее вещи, и почувствовал, как она легко и ласково гладит его, кончиками пальцев повторяя линии выкрашенного хной узора – плющ обвивает левое плечо; длиннотелый, когтистый лев выгнулся на правом.
– Я слышала когда-то, что подобные рисунки носят лишь варвары, дикари с Востока, – ее дыхание легко коснулось кожи. – Такое украшение могут счесть предосудительным… Не показывай их кому попало.
Когда остальные участники прогулки, также вынужденные пережидать непогоду в самой чаще леса, где ветер свирепствовал не столь сильно, добрались до почти незаметной в темноте хижины, королева дремала, склонившись на скамью, подложив под голову вместо подушки седельную сумку и свернутый плащ. Менестрель же сидел у огня, помешивая прогорающий хворост, не давая теплу уходить, и очень обрадовался тому, что их наконец нашли, ибо беспокоился за госпожу, понимая, что в одиночку не сможет обеспечить ей ни уюта, ни обращения, к которым она привыкла.
…Что ж, в его теперешнем отсутствии есть свое преимущество, убеждал он себя, покачиваясь в седле. Для Анастази естественно пугаться каждой тени, случайно оброненного слова, шепотка за спиной. Излишняя назойливость здесь может только навредить. К чему нужен любовник, который настолько не уверен в себе, что не дает избраннице хотя бы видимости выбора?
