«Кто хочет милости от женщины иметь, дать должен ей свободу».
Ее облегчение сменится ожиданием, ожидание скукой, а та – тоской, и, когда он вернется, королева будет рада этому, и недолго станет укорять любовника за вынужденную разлуку.
Их свидания были удивительно малочисленны, почти случайны – пальцев на одной руке хватит, чтоб пересчитать все. Время от времени удавалось обменяться торопливым поцелуем в замковом переходе, когда не горели факелы, а сопровождавшая королеву Альма старательно делала вид, что ничего не замечает. Иной раз, уступая настойчивым мольбам, Анастази приходила поздно ночью к оконной нише на лестнице. Бросалась к менестрелю, покрывая поцелуями его лицо. Лео накидывал на плечи королеве свой плащ, и тот скрадывал торопливые движения и очертания тел, прятал любовников среди ночных теней. Как-то раз затеянная королевой и ее фрейлинами прогулка позволила им недолго побыть вместе – а позже вести беседу, полную намеков, понятных лишь двоим. Веселая неразбериха ярмарки, куда Анастази в сопровождении Альмы, Удо Лантерса и Лео сбежала, предусмотрительно прихватив с собой простой, широкий плащ, какие обыкновенно носят горожанки, – толкнула королеву и менестреля в объятия друг другу ради легкомысленного, непристойного танца, позволила уединиться в верхней комнатушке трактира, пока Альма и Удо отлучились за какими-то мелочами… Что ж, праздник скроет все следы!
Если бы сложить песню, не умалчивая ни о чем, не опасаясь расправы, то менестрель поведал бы о страсти, а не о поклонении. О сладости утех, о том, как неумолимо светлеет небо, и первый солнечный луч вторгается в полумрак укрытия; пора расставаться, но влюбленные медлят, хотя слышат крик петуха, и скрип колодезного ворота, и голоса пастухов, выгоняющих стада в поле…
Дни тянулись невыносимо долго, а Торнхельм и Вольф словно бы нарочно никуда не торопились, пировали вместе, заверяли друг друга в истинной и нерушимой дружбе, и порой Лео хотелось смеяться им в лицо – так отчетливо он видел взаимную неприязнь, скрывающуюся за вежливыми словами. Но чем сильнее терзали его нетерпение и гнев, тем осторожней и предупредительней он становился, и даже не посмел просить у короля дозволения повидаться с сыновьями, хотя от Стакезее до Тевольта было меньше двух дней пути.
По счастью, не видеть сыновей не значило не иметь вовсе никаких известий. Еще в Хальмсдале Куно Реттингайль передал Лео Вагнеру короткое послание от наставника, по просьбе Лео и милосердному дозволению королевы обучавшего Фридриха и Мартина. В письме говорилось, что Фридрих Эберхард делает успехи как в науках, так и в занятиях, подобающих рыцарю – фехтовании, стрельбе из лука и охоте верхом, и королева, кажется, также довольна им; младший же сын ленив и непослушен, и к занятиям относится без должного усердия.
«Если юный Мартин Вагнер не возьмется за ум, я не поручусь за то, что его делам в будущем станет сопутствовать успех. Нашу королеву радует его дружба с принцем, однако сын ваш не настолько мал, чтобы беспечно предаваться играм. К тому же нельзя допускать, чтобы такие его наклонности оказывали влияние на нашего будущего государя…»
Лео усмехнулся, в который уже раз вспоминая эти слова, потом нахмурился. Что ж, видно, скоро кто-то дождется розог!
Год, когда Юлия носила Мартина, запомнился летним зноем и суровой, долгой засухой. Множество невыносимо душных дней, невозможность заниматься никакими делами, пока не зайдет солнце – не оттого ли мальчик, родившийся осенью, так ленив и капризен? Или, быть может, они зачали его, когда луна шла на убыль? Как иначе объяснить недостаток прилежания и уважения к учителю?..
Внизу листа рукой Фридриха было приписано: «Мой добрый отец, не тревожься. Я стану строже присматривать за ним».
У менестреля нашлись дела в Стакезее, и он спрятал письмо в поясную сумку – подобные вещи не годилось оставлять на постоялом дворе без присмотра.
…Иной раз они со стариной Гебеком выпивали не один кубок вина за неторопливым разговором, но сейчас времени у менестреля было не так уж много. Поэтому, пока хозяин многословно описывал свои заботы, подлинные или мнимые, Лео прохаживался взад и вперед, постукивал пальцами по столу, заглядывал в плошки с красками. Просторная комната на втором этаже каменного дома, где они сейчас беседовали, казалась много меньше из-за того, что пристенные полки, стол и даже широкие подоконники были уставлены всевозможными коробами, чашками и емкостями с веществами для красок, завалены инструментами ремесла. Здесь было душно и темно – Гебек плотно затворил ставни, а огня сальных свечей хватало лишь на то, чтобы осветить стол.
На наклонном поставце с широкой крышкой, за которым можно было работать как сидя, так и стоя, были закреплены несколько листов с миниатюрами. Остальные лежали на столе, аккуратно расправленные. Лео подошел поближе, вгляделся.
Незаконченная книжица оказалась сборником известных при тевольтском и франконском дворах любовных песен. Многие уже прискучили, но отыскались и настоящие жемчужины – стихи, полные чувства и ярких, пленительных образов. Главным же сокровищем был уже подготовленный переплет – сделанный из плотной кожи, украшенный тиснением и камнями, он плавно скруглялся по правому краю, а если держать готовую книжицу открытой, формой своей напоминал сердце.
– Занятно, занятно! Для кого ты делаешь эту вещь?
Менестрель, по-хозяйски устроившись в деревянном кресле с высокой спинкой, поочередно брал листы в руки, внимательно разглядывал наполовину раскрашенные миниатюры. Мастер стоял рядом – не по возрасту сгорбленный, худой, из-под маленькой шапочки выбиваются редкие седые волосы. Услышав вопрос, он слегка поклонился, прижав ладони к груди.
– К счастью, любезный господин Вагнер, есть еще люди, нуждающиеся в книгах. Это такая удача, такая радость в наш век, когда все думают лишь о том, чтобы набить мошну или брюхо…
Оказалось, что книгу заказал мастерской достопочтенного Гебека барон Алерфельд, зная, что работа будет сделана качественно и так быстро, как это возможно.
– Барон, по-видимому, не постесняется потратить целое состояние, лишь бы поразить даму сердца роскошным подарком… Будь эта книга часословом или сборником благочестивых наставлений, заказ мог бы и не попасть к тебе, – Лео поднес лист ближе к свечам, рассматривая изображение. – Иденвальдский монастырь славится своими миниатюристами.
– У них заказывают книги многие почтенные люди, мой господин, да и дело свое там знают хорошо, сами готовят краски, – мастер одобрительно покачал головой, цокнул языком. – Отменные краски, что остаются яркими и не меняют оттенка, и зеленый никогда не заменится коричневым, даже если книге этой уже много лет. Однако монахи не взялись бы за столь сомнительный текст, а барон Алерфельд посулил немалые деньги…
– Да и не отдавать же такой щедрый куш проходимцам из Кеберге, что не отличат вайды от лазури, верно?!
– Ваша правда, и я позволил себе рассудить так же, хотя силы мои уже не те. Ох, эта работа отнимает у человека молодость и здоровье, мой господин! Это прискорбно, и немало огорчает мою бедную жену. А вы же знаете, как я не люблю, когда она в дурном расположении духа… Но, по мне, хуже всего относиться к своему ремеслу плохо, без сердца – это так же вредно для дела, как и дурное сырье… Славные песни пришлись мне по душе, я вспомнил свою молодость – поэтому и в мыслях не имел отказать барону. Но в это время, как назло, случилась размолвка – о ней вам, должно быть, известно? – между герцогом Рюттелем и славным городом Треве, откуда мне поставляют пигменты наилучшего качества. Я долго не мог дождаться заказа, пришлось спешно разыскивать замену, входить в траты…
– О, ради всей музыки мира! Неужели ты не поставил барона в известность об этом прежде, чем покупать краски втридорога? На что ты рассчитывал?!
– Нет-нет, мой господин, я тотчас же сообщил барону. Он отдал причитающееся вперед, но только за драгоценную лазурь. А что же мне делать с остальным? Я и так много потерял на этом деле…
Дверь заскрипела, отворяясь. Появилась работница – крепкая, невысокая, локти голые; из-под некрашеной тряпки, повязанной вместо платка, выбивается рыжевато-русая прядь, вьется до самого плеча.
– Хозяйка велела угощение подать…
В быстром взгляде девицы мелькнуло что-то развязное, обещающее. Она принялась расставлять на столе посуду, а Лео глядел на ее руки, сосредоточенное лицо, и видел тесный закуток, где она, должно быть, спит ночью, обтрепанную занавеску, соломенную лежанку, кусок грубой ткани вместо покрывала…
С лестницы послышался голос самой госпожи Гебек:
– Поскорее, лентяйка этакая! Что ты копаешься? Думаешь, твою работу за тебя кто другой сделает?!
Девушка не спеша составила на маленький стол у стены оставшиеся плошки, повернулась к мужчинам, присела в поклоне, двумя пальцами подобрав подол. Мелькнули плечи. В вырез рубашки стало видно складку между грудей.
– Позволите удалиться? Хозяйка зовет…
Гебек нетерпеливо махнул рукой в сторону двери:
– Иди, иди. Мы сами управимся.
После ее ухода в комнате воцарилось неловкое молчание, как всегда после вторжения человека чуждого. Наконец мастер хлопнул себя по лбу.
– Так о чем мы, господин Вагнер? Ах да, об этом заказе. Ободренный, я взялся за работу, но мое же старание обернулось мне, ничтожному, во вред. Уже через день гонец привез неутешительную новость – барон отказывается оплачивать разницу в работе. И теперь…
Он махнул рукой и наконец присел за стол, на край скамьи. Лео, только-только пригубивший вино, слегка приподнял бровь.
– О! Неужели женщина отказалась от драгоценного подарка? Ты ничего не путаешь, мой друг, или воистину мир сошел с ума?
– Если бы я мог назвать вам причину! Если бы я знал ее! Быть может, это уменьшило бы мои скорби… Но больше всего мне жаль работы – вся мастерская трудилась на совесть, выполняя этот заказ, – Гебек указал на разложенные листы. – В этом сейчас – все мое состояние. Мои подмастерья – вы знаете, их трое, и это поистине неуемные сорванцы, мой господин, – позабыли о легкомысленных увеселениях, на которые так падка юность, и мне приходилось чуть ли не насильно отправлять их спать, ибо они изводили столько масла! Доверенный от барона приезжал, чтобы посмотреть, нет ли расхождений с утвержденными эскизами. Что я теперь скажу им?..
– Что придется потуже затянуть пояса, я полагаю. Барон не заводил речи об отсрочке?..
– Нет, мой господин, – мастер плеснул себе еще вина, вопросительно посмотрел на Лео, но менестрель накрыл выточенный из дерева кубок ладонью.
– Значит, пока ты раскрашивал миниатюры и золотил заглавные буквы, Алерфельд ухитрился промотать свое состояние, и теперь ему не до книг. Отчего бы тебе не продать ее кому-нибудь другому?
На лице мастера отразились сомнение и надежда, но затем он решительно покачал головой.
– Мы оговаривали не только материалы и сюжет. Господину Алерфельду непременно хотелось преподнести книжицу даме до дня ее именин – а его ждать больше двух седмиц. Барон еще может прислать за своим заказом…
– Но если все, рассказанное тобой, правда, тебе так и так придется искать покупателя, – Лео выпрямился в кресле, отставил кубок, сцепил руки перед собой. – Что ж, любезный мастер Гебек, пожалуй, в этом я смогу тебе помочь. Мне приглянулась эта вещица, и я желаю выкупить ее.
– Срок договора еще не вышел, мой господин. Продать приглянувшуюся вам вещь нельзя, ибо она не принадлежит мне, а я, как говорят купцы, торгую при открытых окнах.
– Барон первым нарушил уговор, отказавшись оплачивать другие расходы – это ли не повод признать соглашение недействительным? Дело проще, чем ты думаешь, любезный мастер. Мне – удовольствие, тебе – прибыток, только и всего.
Мастер Гебек глядел на гостя, выпрямившись, положив худые руки на стол, сам похожий на растрепанную книгу – рукава болтаются на запястьях, в тонкую желтоватую кожу пальцев въелись разноцветные краски.
– Господин Вагнер, не мучьте меня, ибо я дорожу вашей дружбой и не хотел бы ее терять. Но имя Гебека хорошо известно за пределами Стакезее, его уважают, и, раз утратив, такое отношение будет трудно заслужить вновь.
– Увеличь цену вдвое, втрое – я не стану торговаться. Все тебе равно придется избавиться от нее. Прибавь к этому хлопоты и неизбежное промедление при поиске нового покупателя…
– В таком случае мои дела плохи. У нас немногие могут позволить себе такое приобретение, – Гебек отвел взгляд, передвинул с места на место пустую плошку.
– Скажи уж лучше – никто, – Лео даже не пытался скрыть презрение. – Никто даже здесь, в Стакезее, не способен заплатить за эту вещь. Во всяком случае разом. А человек, который еще вчера мог купить половину вашего города, сегодня не имеет средств залатать прохудившуюся крышу в собственном родовом замке.
– Стало быть, правду говорят, богатство – вода: пришла и ушла… Так оно и есть, мой господин, так оно и есть.
Гебек вел дела умело и осторожно, знал жизнь, немало странствовал в молодости, и его теперешние рассуждения, заурядные, потасканные истины, казались менестрелю беспечностью или безумием.
– Ты пьешь хорошее вино, – Лео снова взял кубок, сделал глоток. – Рейнское, если не ошибаюсь? В твоем доме тепло, жена покупает у мясника самое хорошее мясо, а у зеленщика – свежие овощи. Что скажет госпожа Гебек, если придется на старости лет жить чужой милостью?
– Это разобьет ей сердце, мой господин.
– Так отчего ты упрямишься?
– Я немолод, и хорошо знаю, что даже один проступок может повлечь за собой целую лавину бедствий…
Лео поднялся на ноги. Несколько раз прошелся мимо стола. Резко повернулся к Гебеку.
– Думаешь, я лгу, и вскоре тебе придется иметь дело с разгневанным господином Алерфельдом, желающим преподнести подарок маленькой шл… беспутнице Эртье?!
– У меня нет причин не верить вам, господин Вагнер, вы человек осведомленный, – спокойно отвечал мастер. – Дела такого рода наверняка известны вам лучше, чем мне. К тому же даже здесь, в Стакезее, ходит слух, что жена и дочери барона ходят в нижних рубашках, ибо их верхние платья так истрепались, что в них неловко показываться на люди.
– В нижних рубашках? – Лео, несмотря на раздражение, не смог удержаться от усмешки. – Должно быть, забавное зрелище! Наверняка они привыкли подхватывать подол, поднимаясь по лестнице. Старшая дочь хороша, я видел ее на весеннем празднике, здесь, в Стакезее… Кто теперь возьмет ее замуж? Разорение страшно. Но тебе эта участь не грозит, стоит лишь удовлетворить мое пожелание.
Мастер снова прижал ладони к груди, снова поклонился.
– Я благодарен вам. Знаю, что не мог бы найти лучшего покупателя, ибо вы не только богаты, но и понимаете в истинной красоте. Но мне поздно менять привычки – а то неровен час, скажут, что старый Гебек надеется прожить сто лет, раз шельмует не хуже ростовщика. Мое слово мне дороже самого светлого целлерфельдского серебра.
Вот упрямый осел! Цену, что ли, набивает? Или и вправду думает, что барону Алерфельду будет по сердцу его щепетильность?
Лео притворился, что ему наскучил разговор – пожал плечами, повернулся к окну, приотворил ставню. Окно выходило на задний двор дома, где рачительная госпожа Гебек разбила небольшой огород. Ветви молодой яблони покачивались возле самого окна.
Ее облегчение сменится ожиданием, ожидание скукой, а та – тоской, и, когда он вернется, королева будет рада этому, и недолго станет укорять любовника за вынужденную разлуку.
Их свидания были удивительно малочисленны, почти случайны – пальцев на одной руке хватит, чтоб пересчитать все. Время от времени удавалось обменяться торопливым поцелуем в замковом переходе, когда не горели факелы, а сопровождавшая королеву Альма старательно делала вид, что ничего не замечает. Иной раз, уступая настойчивым мольбам, Анастази приходила поздно ночью к оконной нише на лестнице. Бросалась к менестрелю, покрывая поцелуями его лицо. Лео накидывал на плечи королеве свой плащ, и тот скрадывал торопливые движения и очертания тел, прятал любовников среди ночных теней. Как-то раз затеянная королевой и ее фрейлинами прогулка позволила им недолго побыть вместе – а позже вести беседу, полную намеков, понятных лишь двоим. Веселая неразбериха ярмарки, куда Анастази в сопровождении Альмы, Удо Лантерса и Лео сбежала, предусмотрительно прихватив с собой простой, широкий плащ, какие обыкновенно носят горожанки, – толкнула королеву и менестреля в объятия друг другу ради легкомысленного, непристойного танца, позволила уединиться в верхней комнатушке трактира, пока Альма и Удо отлучились за какими-то мелочами… Что ж, праздник скроет все следы!
Если бы сложить песню, не умалчивая ни о чем, не опасаясь расправы, то менестрель поведал бы о страсти, а не о поклонении. О сладости утех, о том, как неумолимо светлеет небо, и первый солнечный луч вторгается в полумрак укрытия; пора расставаться, но влюбленные медлят, хотя слышат крик петуха, и скрип колодезного ворота, и голоса пастухов, выгоняющих стада в поле…
Дни тянулись невыносимо долго, а Торнхельм и Вольф словно бы нарочно никуда не торопились, пировали вместе, заверяли друг друга в истинной и нерушимой дружбе, и порой Лео хотелось смеяться им в лицо – так отчетливо он видел взаимную неприязнь, скрывающуюся за вежливыми словами. Но чем сильнее терзали его нетерпение и гнев, тем осторожней и предупредительней он становился, и даже не посмел просить у короля дозволения повидаться с сыновьями, хотя от Стакезее до Тевольта было меньше двух дней пути.
По счастью, не видеть сыновей не значило не иметь вовсе никаких известий. Еще в Хальмсдале Куно Реттингайль передал Лео Вагнеру короткое послание от наставника, по просьбе Лео и милосердному дозволению королевы обучавшего Фридриха и Мартина. В письме говорилось, что Фридрих Эберхард делает успехи как в науках, так и в занятиях, подобающих рыцарю – фехтовании, стрельбе из лука и охоте верхом, и королева, кажется, также довольна им; младший же сын ленив и непослушен, и к занятиям относится без должного усердия.
«Если юный Мартин Вагнер не возьмется за ум, я не поручусь за то, что его делам в будущем станет сопутствовать успех. Нашу королеву радует его дружба с принцем, однако сын ваш не настолько мал, чтобы беспечно предаваться играм. К тому же нельзя допускать, чтобы такие его наклонности оказывали влияние на нашего будущего государя…»
Лео усмехнулся, в который уже раз вспоминая эти слова, потом нахмурился. Что ж, видно, скоро кто-то дождется розог!
Год, когда Юлия носила Мартина, запомнился летним зноем и суровой, долгой засухой. Множество невыносимо душных дней, невозможность заниматься никакими делами, пока не зайдет солнце – не оттого ли мальчик, родившийся осенью, так ленив и капризен? Или, быть может, они зачали его, когда луна шла на убыль? Как иначе объяснить недостаток прилежания и уважения к учителю?..
Внизу листа рукой Фридриха было приписано: «Мой добрый отец, не тревожься. Я стану строже присматривать за ним».
У менестреля нашлись дела в Стакезее, и он спрятал письмо в поясную сумку – подобные вещи не годилось оставлять на постоялом дворе без присмотра.
…Иной раз они со стариной Гебеком выпивали не один кубок вина за неторопливым разговором, но сейчас времени у менестреля было не так уж много. Поэтому, пока хозяин многословно описывал свои заботы, подлинные или мнимые, Лео прохаживался взад и вперед, постукивал пальцами по столу, заглядывал в плошки с красками. Просторная комната на втором этаже каменного дома, где они сейчас беседовали, казалась много меньше из-за того, что пристенные полки, стол и даже широкие подоконники были уставлены всевозможными коробами, чашками и емкостями с веществами для красок, завалены инструментами ремесла. Здесь было душно и темно – Гебек плотно затворил ставни, а огня сальных свечей хватало лишь на то, чтобы осветить стол.
На наклонном поставце с широкой крышкой, за которым можно было работать как сидя, так и стоя, были закреплены несколько листов с миниатюрами. Остальные лежали на столе, аккуратно расправленные. Лео подошел поближе, вгляделся.
Незаконченная книжица оказалась сборником известных при тевольтском и франконском дворах любовных песен. Многие уже прискучили, но отыскались и настоящие жемчужины – стихи, полные чувства и ярких, пленительных образов. Главным же сокровищем был уже подготовленный переплет – сделанный из плотной кожи, украшенный тиснением и камнями, он плавно скруглялся по правому краю, а если держать готовую книжицу открытой, формой своей напоминал сердце.
– Занятно, занятно! Для кого ты делаешь эту вещь?
Менестрель, по-хозяйски устроившись в деревянном кресле с высокой спинкой, поочередно брал листы в руки, внимательно разглядывал наполовину раскрашенные миниатюры. Мастер стоял рядом – не по возрасту сгорбленный, худой, из-под маленькой шапочки выбиваются редкие седые волосы. Услышав вопрос, он слегка поклонился, прижав ладони к груди.
– К счастью, любезный господин Вагнер, есть еще люди, нуждающиеся в книгах. Это такая удача, такая радость в наш век, когда все думают лишь о том, чтобы набить мошну или брюхо…
Оказалось, что книгу заказал мастерской достопочтенного Гебека барон Алерфельд, зная, что работа будет сделана качественно и так быстро, как это возможно.
– Барон, по-видимому, не постесняется потратить целое состояние, лишь бы поразить даму сердца роскошным подарком… Будь эта книга часословом или сборником благочестивых наставлений, заказ мог бы и не попасть к тебе, – Лео поднес лист ближе к свечам, рассматривая изображение. – Иденвальдский монастырь славится своими миниатюристами.
– У них заказывают книги многие почтенные люди, мой господин, да и дело свое там знают хорошо, сами готовят краски, – мастер одобрительно покачал головой, цокнул языком. – Отменные краски, что остаются яркими и не меняют оттенка, и зеленый никогда не заменится коричневым, даже если книге этой уже много лет. Однако монахи не взялись бы за столь сомнительный текст, а барон Алерфельд посулил немалые деньги…
– Да и не отдавать же такой щедрый куш проходимцам из Кеберге, что не отличат вайды от лазури, верно?!
– Ваша правда, и я позволил себе рассудить так же, хотя силы мои уже не те. Ох, эта работа отнимает у человека молодость и здоровье, мой господин! Это прискорбно, и немало огорчает мою бедную жену. А вы же знаете, как я не люблю, когда она в дурном расположении духа… Но, по мне, хуже всего относиться к своему ремеслу плохо, без сердца – это так же вредно для дела, как и дурное сырье… Славные песни пришлись мне по душе, я вспомнил свою молодость – поэтому и в мыслях не имел отказать барону. Но в это время, как назло, случилась размолвка – о ней вам, должно быть, известно? – между герцогом Рюттелем и славным городом Треве, откуда мне поставляют пигменты наилучшего качества. Я долго не мог дождаться заказа, пришлось спешно разыскивать замену, входить в траты…
– О, ради всей музыки мира! Неужели ты не поставил барона в известность об этом прежде, чем покупать краски втридорога? На что ты рассчитывал?!
– Нет-нет, мой господин, я тотчас же сообщил барону. Он отдал причитающееся вперед, но только за драгоценную лазурь. А что же мне делать с остальным? Я и так много потерял на этом деле…
Дверь заскрипела, отворяясь. Появилась работница – крепкая, невысокая, локти голые; из-под некрашеной тряпки, повязанной вместо платка, выбивается рыжевато-русая прядь, вьется до самого плеча.
– Хозяйка велела угощение подать…
В быстром взгляде девицы мелькнуло что-то развязное, обещающее. Она принялась расставлять на столе посуду, а Лео глядел на ее руки, сосредоточенное лицо, и видел тесный закуток, где она, должно быть, спит ночью, обтрепанную занавеску, соломенную лежанку, кусок грубой ткани вместо покрывала…
С лестницы послышался голос самой госпожи Гебек:
– Поскорее, лентяйка этакая! Что ты копаешься? Думаешь, твою работу за тебя кто другой сделает?!
Девушка не спеша составила на маленький стол у стены оставшиеся плошки, повернулась к мужчинам, присела в поклоне, двумя пальцами подобрав подол. Мелькнули плечи. В вырез рубашки стало видно складку между грудей.
– Позволите удалиться? Хозяйка зовет…
Гебек нетерпеливо махнул рукой в сторону двери:
– Иди, иди. Мы сами управимся.
После ее ухода в комнате воцарилось неловкое молчание, как всегда после вторжения человека чуждого. Наконец мастер хлопнул себя по лбу.
– Так о чем мы, господин Вагнер? Ах да, об этом заказе. Ободренный, я взялся за работу, но мое же старание обернулось мне, ничтожному, во вред. Уже через день гонец привез неутешительную новость – барон отказывается оплачивать разницу в работе. И теперь…
Он махнул рукой и наконец присел за стол, на край скамьи. Лео, только-только пригубивший вино, слегка приподнял бровь.
– О! Неужели женщина отказалась от драгоценного подарка? Ты ничего не путаешь, мой друг, или воистину мир сошел с ума?
– Если бы я мог назвать вам причину! Если бы я знал ее! Быть может, это уменьшило бы мои скорби… Но больше всего мне жаль работы – вся мастерская трудилась на совесть, выполняя этот заказ, – Гебек указал на разложенные листы. – В этом сейчас – все мое состояние. Мои подмастерья – вы знаете, их трое, и это поистине неуемные сорванцы, мой господин, – позабыли о легкомысленных увеселениях, на которые так падка юность, и мне приходилось чуть ли не насильно отправлять их спать, ибо они изводили столько масла! Доверенный от барона приезжал, чтобы посмотреть, нет ли расхождений с утвержденными эскизами. Что я теперь скажу им?..
– Что придется потуже затянуть пояса, я полагаю. Барон не заводил речи об отсрочке?..
– Нет, мой господин, – мастер плеснул себе еще вина, вопросительно посмотрел на Лео, но менестрель накрыл выточенный из дерева кубок ладонью.
– Значит, пока ты раскрашивал миниатюры и золотил заглавные буквы, Алерфельд ухитрился промотать свое состояние, и теперь ему не до книг. Отчего бы тебе не продать ее кому-нибудь другому?
На лице мастера отразились сомнение и надежда, но затем он решительно покачал головой.
– Мы оговаривали не только материалы и сюжет. Господину Алерфельду непременно хотелось преподнести книжицу даме до дня ее именин – а его ждать больше двух седмиц. Барон еще может прислать за своим заказом…
– Но если все, рассказанное тобой, правда, тебе так и так придется искать покупателя, – Лео выпрямился в кресле, отставил кубок, сцепил руки перед собой. – Что ж, любезный мастер Гебек, пожалуй, в этом я смогу тебе помочь. Мне приглянулась эта вещица, и я желаю выкупить ее.
– Срок договора еще не вышел, мой господин. Продать приглянувшуюся вам вещь нельзя, ибо она не принадлежит мне, а я, как говорят купцы, торгую при открытых окнах.
– Барон первым нарушил уговор, отказавшись оплачивать другие расходы – это ли не повод признать соглашение недействительным? Дело проще, чем ты думаешь, любезный мастер. Мне – удовольствие, тебе – прибыток, только и всего.
Мастер Гебек глядел на гостя, выпрямившись, положив худые руки на стол, сам похожий на растрепанную книгу – рукава болтаются на запястьях, в тонкую желтоватую кожу пальцев въелись разноцветные краски.
– Господин Вагнер, не мучьте меня, ибо я дорожу вашей дружбой и не хотел бы ее терять. Но имя Гебека хорошо известно за пределами Стакезее, его уважают, и, раз утратив, такое отношение будет трудно заслужить вновь.
– Увеличь цену вдвое, втрое – я не стану торговаться. Все тебе равно придется избавиться от нее. Прибавь к этому хлопоты и неизбежное промедление при поиске нового покупателя…
– В таком случае мои дела плохи. У нас немногие могут позволить себе такое приобретение, – Гебек отвел взгляд, передвинул с места на место пустую плошку.
– Скажи уж лучше – никто, – Лео даже не пытался скрыть презрение. – Никто даже здесь, в Стакезее, не способен заплатить за эту вещь. Во всяком случае разом. А человек, который еще вчера мог купить половину вашего города, сегодня не имеет средств залатать прохудившуюся крышу в собственном родовом замке.
– Стало быть, правду говорят, богатство – вода: пришла и ушла… Так оно и есть, мой господин, так оно и есть.
Гебек вел дела умело и осторожно, знал жизнь, немало странствовал в молодости, и его теперешние рассуждения, заурядные, потасканные истины, казались менестрелю беспечностью или безумием.
– Ты пьешь хорошее вино, – Лео снова взял кубок, сделал глоток. – Рейнское, если не ошибаюсь? В твоем доме тепло, жена покупает у мясника самое хорошее мясо, а у зеленщика – свежие овощи. Что скажет госпожа Гебек, если придется на старости лет жить чужой милостью?
– Это разобьет ей сердце, мой господин.
– Так отчего ты упрямишься?
– Я немолод, и хорошо знаю, что даже один проступок может повлечь за собой целую лавину бедствий…
Лео поднялся на ноги. Несколько раз прошелся мимо стола. Резко повернулся к Гебеку.
– Думаешь, я лгу, и вскоре тебе придется иметь дело с разгневанным господином Алерфельдом, желающим преподнести подарок маленькой шл… беспутнице Эртье?!
– У меня нет причин не верить вам, господин Вагнер, вы человек осведомленный, – спокойно отвечал мастер. – Дела такого рода наверняка известны вам лучше, чем мне. К тому же даже здесь, в Стакезее, ходит слух, что жена и дочери барона ходят в нижних рубашках, ибо их верхние платья так истрепались, что в них неловко показываться на люди.
– В нижних рубашках? – Лео, несмотря на раздражение, не смог удержаться от усмешки. – Должно быть, забавное зрелище! Наверняка они привыкли подхватывать подол, поднимаясь по лестнице. Старшая дочь хороша, я видел ее на весеннем празднике, здесь, в Стакезее… Кто теперь возьмет ее замуж? Разорение страшно. Но тебе эта участь не грозит, стоит лишь удовлетворить мое пожелание.
Мастер снова прижал ладони к груди, снова поклонился.
– Я благодарен вам. Знаю, что не мог бы найти лучшего покупателя, ибо вы не только богаты, но и понимаете в истинной красоте. Но мне поздно менять привычки – а то неровен час, скажут, что старый Гебек надеется прожить сто лет, раз шельмует не хуже ростовщика. Мое слово мне дороже самого светлого целлерфельдского серебра.
Вот упрямый осел! Цену, что ли, набивает? Или и вправду думает, что барону Алерфельду будет по сердцу его щепетильность?
Лео притворился, что ему наскучил разговор – пожал плечами, повернулся к окну, приотворил ставню. Окно выходило на задний двор дома, где рачительная госпожа Гебек разбила небольшой огород. Ветви молодой яблони покачивались возле самого окна.
