– Темнеет. Меня, должно быть, уже ждут… Что ж, да будет благословен твой дом, многоуважаемый мастер Гебек, и пусть здесь во всем будет прибыток. Благодарю тебя за беседу и угощение. Не провожай меня.
Лео снова подошел к столу, склонился к разложенным страницам, заложив за спину руки. Великолепный дар, достойный царственной возлюбленной!
– Старика трудно обмануть – вы грезите о женщине, мой господин, – мягко, примирительно сказал мастер. – Неужто желали взять за себя одну из дочек барона?..
– Так когда, напомни, истекает срок вашей договоренности?
– В любом случае эта вещь еще не готова, мой господин. И я смогу выставить ее на продажу не раньше, чем минуют две седмицы, да и то...
Менестрель только усмехнулся, небрежно бросил на стол негромко звякнувший мешочек:
– Тебе и твоим подмастерьям придется потрудиться хорошенько, ибо на обратном пути я заберу ее. И не жалей красок. Тебе не по нраву целлерфельдское серебро? Я заплачу золотом.
Мастер отвечал благодарностями и извинениями. Прощались долго и многословно. К тому времени, как менестрель вышел из комнаты, за окнами совсем стемнело.
Девчонка-работница распахнула маленькое, забранное решеткой оконце на двери, глянула – скорее по привычке, ибо в этот час редкие факелы горели лишь над дверями заведений да на площади. Прислушалась, затем повернулась к менестрелю, заслонила пламя ладонью. Неяркий рыжий свет выхватил из душного сумрака пухлые пальцы, подбородок и губы.
– Быть может, возьмете светильник?
– Не нужно. Я хорошо знаю дорогу.
– По ночам лихие люди шастают, а вы так богато одеты. Себя не бережете…
– Подумай сама, несмышленая ты девица, чем мне в таком случае может помочь огонь, а?
Пропустил ее вперед себя. Отпирая дверь, словно бы случайно прильнула к нему налитым, теплым телом. От ее шеи и плеч пахло ржаной мукой и сеном – кухней и постелью, будоражаще и приятно, непокорная прядь вьющихся волос щекотала подбородок и губы.
С улицы потянуло прохладой; смешанный, гнилостно-сладкий запах нечистот, стоячей воды и цветов чубушника заставил менестреля поморщиться. Девица нехотя посторонилась, Лео – почти так же неохотно – шагнул за порог.
– Передай своему хозяину, что я еще раз благодарю его за гостеприимство и сожалею, что пришлось так поспешно оставить этот уютный дом.
– Да, мой господин.
Он сошел с низкого, в одну ступеньку, каменного крыльца, ступил на доски, проложенные вдоль улицы. Дверь за спиной затворилась, скрипнули железные петли. Было тихо, а обычные ночные шорохи не внушали менестрелю особых опасений, к тому же он неплохо знал Стакезее и не боялся заблудиться в сплетении улиц. После душной комнаты в доме ночной воздух приятно освежал лицо; развиднелось, появились звезды, и их слабый, рассеянный свет лился на черепичные крыши и верхние ветви деревьев – вдоль ручья на соседней улице раскинулся сад.
Лео все еще стоял у самого крыльца, когда с тихим шорохом засов вновь отодвинули. Затем повернулся в скважине ключ. Дверь больше не была заперта.
…У ворот постоялого двора, в глубокой стенной нише, подрагивал огонек светильника – единственный на этой улице, заметный издалека. Еле слышно журчал ручей, поскрипывала ставня – или калитка. Невдалеке перекликнулась ночная стража – «Слуша-ай! Слушай!», звякнули цепи. Покатые крыши чернели, горбились на фоне темно-синего неба, а чуть дальше вздымался треугольный шатер – колокольня собора.
Несмотря на холод, Лео шел неторопливо, стараясь выбирать дорогу, подобрав край плаща на согнутую руку. Большой двухэтажный дом, казалось, уже погрузился в сон, но деревянную дверь сбоку от ворот еще не замкнули.
Во дворе несколько воинов сидели у огня. Справа, под навесом, хрупали овсом лошади. Менестреля встретил слуга, принял плащ и оружие:
– Господин Куно Реттингайль не единожды справлялся о вас. Я позволил себе напомнить ему, что его величество сам дал вам разрешение отлучиться.
– Во тьме эти узкие вонючие улочки так похожи одна на другую… Надеюсь, ты был вежлив с королевским пажом.
– Я отвечал со смирением и почтительностью, мой господин. Однако его величество желает вас видеть – прошу, не заставляйте себя ждать.
***
Бывший камерарий вальденбургского короля стоял перед толпой, связанный, с обнаженной головой. Петля обвила его шею, узел лежал на плече, тяжелый и грубый. Все было готово, но помощники палача медлили, ибо чаша испытаний барона еще не наполнилась.
Он должен был знать, что его проступок повлек за собой ужасные последствия. Видеть, что герб его рода измарали дегтем – над площадью поплыл вязкий, смоляной запах. Знать, что его семье отныне нет места в замке Парлотт, что стоит на зеленом холме возле самой излучины Вейбы.
Палач взял топор и одним ударом развалил деревянный щит на две части, швырнул к ногам преступника. Вороны, облепившие ветви деревьев, тяжелой тучей поднялись в небо.
Когда деготь и топор сделали свое, настал черед веревки. Едва ноги барона перестали касаться помоста, закричали, заплакали его жена и дочь. Сын молчал, но сделался бледнее, чем оштукатуренные стены герцогского дома в Ледене. Отныне на собственных землях они только странники, ищущие приюта и уповающие на чужое участие…
– Я просила милосердия для этого человека, Юха, ибо не знала его вины и не верила в таковую, но Торнхельм отказал мне, – Анастази покачала головой; Евгения видела в глазах сестры непонимание и страх.
– И ты?..
– Что же было делать? Я вняла и отступила. Ходили слухи, что всему виной подметное письмо, да и без того барон будто бы вел себя так, словно презрел клятвы в вечной верности королю. И был повешен, как обычный вор, хотя по его происхождению ему полагалось совсем иное… У него был сын, но я ничего не знаю о нем. Сгинул ли он, или продал свой меч и верность какому-нибудь купцу?
– Что ж, Ази, он сам выбрал судьбу. Ведь мог бы отречься от дел своего отца.
– Это-то и есть самое страшное, Евгения! Торнхельм не принял его клятву… Не пожелал явить милость, достойную государя...
Королева бросала на ткань стежок за стежком, и на темно-алом бархате вырастали узкие и острые, словно кинжальные клинки, листья готового вот-вот распуститься ириса.
То, что замыслилось и свершилось как преступление – пусть даже мелкий проступок, дурачество, кража – всегда совершается против короля, и тот в ответ имеет право казнить, а не миловать. Король не может быть жесток – только справедлив. Даже если прикажет четвертовать провинившегося, а перед тем оскопить его, распороть ему живот, вынуть внутренности и сжечь.
– Ты ведь не просто так вспомнила об этом, сестра. С того дня прошло больше двух лет. В чем дело? Объясни мне.
– Отныне я не желаю иметь ничего общего с менестрелем, – Анастази потянула к себе длинную нить. – Все зашло слишком далеко.
– Твое непостоянство, Ази, способно сбить с толку не только твою бедную сестру, но и любого иноземного посла, что пожелает с тобой говорить. Даже веницейца, хоть они и славятся своей хитростью! Если же ты хочешь знать мое мнение, то, определенно, дети и Вальденбург дороже нескольких сомнительных песенок и столь же сомнительных удовольствий. Разве ты не можешь получить их с мужем?
– О, Торнхельм придерживается мнения, что страсть супружеству повредить не может…
Какая-то птица – кажется, теньковка, – пела в замковом саду, рассыпала за трелью трель, словно звонкие монеты. Отвлекшись, чтобы найти ее взглядом, Анастази уколола палец, поднесла к губам. Солнце слепило глаза.
Король отсутствовал более трех седмиц. За это время яблони и жимолость покрылись мелкими нежно-зелеными листьями, набухли бутонами, а вдоль дорожек зацвели ветреницы, так что королева нарочно выбирала этот зал в доме Швертегейсс, самом старом из всех жилых построек замка, чтобы, рукодельничая, наслаждаться свежим воздухом сада и любоваться его цветами.
Перевалило за полдень. День был хорош, обещая жаркое, долгое лето, но королева не могла наслаждаться ни теплом, ни счастьем безвинности. Быть может, это справедливо – ведь с самой юности Анастази больше любила тень и вечернюю прохладу, и песню соловья предпочитала песне жаворонка?..
Чем дальше, тем сильнее холодный, давящий страх овладевал ею, пробирался между лопаток, сдавливал виски, словно корона. Не было нужды обращаться к старинным летописям, чтобы прочитать о дознании и возмездии – их с сестрой воспитывали в строгости и послушании, и нравоучительных историй королева помнила достаточно. Ее положение немыслимо, позорно, это скажет каждый, кто узнает, что она связалась с простолюдином. Допустила «воспользоваться ее телесной красотой, так что возлег с ней, не будучи ее мужем…».
За словесной вязью, что обычно звучала, когда разбирали дела об изменах, за обсуждением непристойных, сокровенных подробностей семейной жизни следовали наказание плетьми для женщин простого сословия и заточение для тех, кто посмел осквернить супружескую постель дворянина.
Порой оскорбленные мужья добивались даже того, что преступивших закон казнили вместе – и тогда, случалось, недавние пылкие влюбленные проклинали друг друга, плевались и царапались, не желая всходить на костер так же легко, как шагали в пламя страсти; или же клеветали на самих себя, стремясь поскорее избавиться от нестерпимых мук и позора.
Все это лишало королеву покоя и сна. Чтобы избавиться от назойливых и страшных мороков, преследовавших ее одинокими вечерами, она занимала себя всем, чем могла – от повседневных дел до игр с детьми, которых навещала чаще, чем обычно, хотя госпожа Экеспарре, а вслед за ней и старый Вильберт неустанно повторяли, что в чрезмерных материнских ласках ни принцессе, ни тем более принцам нет никакой пользы.
– Ответь мне, Анастази, – вновь донесся до нее голос герцогини. – Ты не боишься его? Не опасаешься, что, едва объявишь ему о разрыве, он использует против тебя все, что… хм, знает? Станет искать возможности опорочить твое имя? Я бы на твоем месте ожидала чего-либо подобного…
– Это возможно, – Анастази наконец подняла голову, но глядела не на сестру; взор ее был обращен к открытому окну, к небу, синеющему в просвете меж массивных стен. – Но слишком опасно, а Лео никак нельзя назвать безрассудным смельчаком. Он лишится головы. Я пострадаю лишь немногим меньше, но его при таких щекотливых обстоятельствах не станет спасать даже Вольф... В общем-то, ему ничего не остается, как держать язык за зубами, что бы ни происходило.
– Могут найтись свидетели.
– Альме я доверяю, ты же знаешь.
– Каленое железо – весьма настойчивый собеседник. К тому же Альма не единственная прислуга на весь Вальденбург. Уж не говоря о том, что она могла проболтаться своему мужу…
До них донеслись детские голоса, и королева, поднявшись, выглянула в окно.
– А кто это?! Да это же ты! Повторюша – немытые уши! – смеясь, выкрикивал Отто. Приплясывая, указывал пальцем на одну из колонн, где была нацарапана углем кривая рожица с огромными оттопыренными ушами.
Маленький Юрген медлил, исподлобья глядя на брата. Потом отшвырнул обруч и длинную палку, с которыми забавлялся.
У Анастази замерло сердце. Заплачет. Того и гляди – заплачет…
Первым порывом было остановить старшего, прикрикнуть на него, навести порядок самой. Затем пришла иная мысль – Юрген принц крови. Ему не пристало даже в столь нежном возрасте быть под защитой женщины.
Путаясь в длинной, ниже колен, тунике, младший брат кинулся на старшего. Тот отскочил в сторону, бросился наутек.
Пробежали по дорожке, обогнули одну из колонн, ограждающих клуатр – Отто свернул так резко, что ему пришлось схватиться рукой за опору, чтобы не врезаться в каменную скамью. Из-под его ног поднялось облачко мелкой пыли. Цветы, которые он задел мыском башмака, вразнобой закачали желтыми и белыми головками.
Отто уже мчался дальше. Спрятался за служанкой, дернув ее за подол; проскочил мимо Вильберта, остановился у колодца – раскрасневшийся, улыбающийся во весь рот.
Юрген никак не мог догнать брата; туника мешала, и он на бегу пытался подтянуть ее повыше. Запнулся за камень, упал, и, видимо, ушибся, но тут же снова вскочил на ноги. Подхватил отброшенный Отто деревянный меч.
– Остановись, ты, заячья кровь!
Отто – в нескольких шагах от него – смеялся, дразнился, уворачивался от взмахов потешного меча.
– Да я и не бегу, это ты ползаешь, как мокрый червяк!
Его никто не пытался остановить. Вместе с королевой словно оцепенели и все, кто был в саду – госпожа Фем, госпожа Экеспарре, служанки, даже старый Вильберт – он попытался было обратиться с увещеваниями к Отто, но принц его попросту не услышал.
Служанки тоже не могли ничего поделать – им нельзя было ни обращаться, ни прикасаться к королевским детям, пока не дозволят.
Обежали вокруг колодца, остановились друг напротив друга. Юрген не выпускал из рук меч. Отто тоже сжал кулаки, выкрикнул запальчиво и сердито:
– Ну, что встал? Боишься?.. Эх ты!..
Они были очень похожи – рослые, крепкие для своего возраста, оба голубоглазые, темноволосые. Гордость отца и нежная радость для матери, будущее и надежда королевства…
– Это еще что? Или вы не братья?!
Герцог Лините ласково, но твердо взял за плечо Отто, встал между ним и Юргеном.
– Здравствуй, племянник! Мир тебе!
Герцог забрал у Юргена деревянный меч, отдал Вильберту. Отто потянулся было – забрать, но старик только отрицательно покачал головой; Свен же, снова обратившись к Отто, подтолкнул его к младшему брату.
– Негоже быть таким сварливым, мой принц. Раздор между братьями – последнее дело. Нет чести в том, чтобы его затеять. Ну же, примиритесь немедля.
Отто нехотя шагнул вперед, промямлил несколько слов, которых королева не разобрала.
Появление Свена Лините словно разрушило какие-то чары. Госпожа Фем сделала знак рукой – и одна из служанок приблизилась к младшему принцу, присела перед ним на корточки, принялась отряхивать его одежду, поцеловала расцарапанную ладошку.
Юрген без всякого сопротивления подал ей руку, растерянно глядя вокруг. Потом посмотрел на служанку, на свою ладонь, вздохнул – и заплакал навзрыд.
– Альма, – сказала Анастази. – Я желаю видеть моих сыновей.
Через некоторое время в зале появились Вильберт и госпожа Экеспарре. Она вела Юргена за руку; Отто, как и подобает принцу, шел впереди, хмурый и недовольный. Рукав его красной туники был испачкан углем.
Остановились перед королевой. Анастази некоторое время смотрела на сына, не произнося ни слова. Под ее взглядом Отто смущался все больше – и, наконец, потупился.
– Ты понимаешь, что вел себя недостойно, мой принц?.. Что скажет король, когда узнает о том, что вы нарушаете его запрет? Как смеешь ты огорчать государя?!
– А зачем он все время повторяет, матушка?.. – Отто махнул рукой в сторону младшего брата; Юрген, в свою очередь, показал ему язык. Заметившая это госпожа Экеспарре недовольно покачала головой.
– Поверь мне, Оттхе, в его возрасте ты задавал его величеству, твоему отцу, немало разных вопросов, и вовсе не стеснялся повторять их изо дня в день, промолвила Анастази. – И король терпеливо отвечал тебе, ибо нет ничего зазорного в том, чтобы спрашивать о непонятном. Никто не насмехался над тобой, так что изволь вести
Лео снова подошел к столу, склонился к разложенным страницам, заложив за спину руки. Великолепный дар, достойный царственной возлюбленной!
– Старика трудно обмануть – вы грезите о женщине, мой господин, – мягко, примирительно сказал мастер. – Неужто желали взять за себя одну из дочек барона?..
– Так когда, напомни, истекает срок вашей договоренности?
– В любом случае эта вещь еще не готова, мой господин. И я смогу выставить ее на продажу не раньше, чем минуют две седмицы, да и то...
Менестрель только усмехнулся, небрежно бросил на стол негромко звякнувший мешочек:
– Тебе и твоим подмастерьям придется потрудиться хорошенько, ибо на обратном пути я заберу ее. И не жалей красок. Тебе не по нраву целлерфельдское серебро? Я заплачу золотом.
Мастер отвечал благодарностями и извинениями. Прощались долго и многословно. К тому времени, как менестрель вышел из комнаты, за окнами совсем стемнело.
Девчонка-работница распахнула маленькое, забранное решеткой оконце на двери, глянула – скорее по привычке, ибо в этот час редкие факелы горели лишь над дверями заведений да на площади. Прислушалась, затем повернулась к менестрелю, заслонила пламя ладонью. Неяркий рыжий свет выхватил из душного сумрака пухлые пальцы, подбородок и губы.
– Быть может, возьмете светильник?
– Не нужно. Я хорошо знаю дорогу.
– По ночам лихие люди шастают, а вы так богато одеты. Себя не бережете…
– Подумай сама, несмышленая ты девица, чем мне в таком случае может помочь огонь, а?
Пропустил ее вперед себя. Отпирая дверь, словно бы случайно прильнула к нему налитым, теплым телом. От ее шеи и плеч пахло ржаной мукой и сеном – кухней и постелью, будоражаще и приятно, непокорная прядь вьющихся волос щекотала подбородок и губы.
С улицы потянуло прохладой; смешанный, гнилостно-сладкий запах нечистот, стоячей воды и цветов чубушника заставил менестреля поморщиться. Девица нехотя посторонилась, Лео – почти так же неохотно – шагнул за порог.
– Передай своему хозяину, что я еще раз благодарю его за гостеприимство и сожалею, что пришлось так поспешно оставить этот уютный дом.
– Да, мой господин.
Он сошел с низкого, в одну ступеньку, каменного крыльца, ступил на доски, проложенные вдоль улицы. Дверь за спиной затворилась, скрипнули железные петли. Было тихо, а обычные ночные шорохи не внушали менестрелю особых опасений, к тому же он неплохо знал Стакезее и не боялся заблудиться в сплетении улиц. После душной комнаты в доме ночной воздух приятно освежал лицо; развиднелось, появились звезды, и их слабый, рассеянный свет лился на черепичные крыши и верхние ветви деревьев – вдоль ручья на соседней улице раскинулся сад.
Лео все еще стоял у самого крыльца, когда с тихим шорохом засов вновь отодвинули. Затем повернулся в скважине ключ. Дверь больше не была заперта.
…У ворот постоялого двора, в глубокой стенной нише, подрагивал огонек светильника – единственный на этой улице, заметный издалека. Еле слышно журчал ручей, поскрипывала ставня – или калитка. Невдалеке перекликнулась ночная стража – «Слуша-ай! Слушай!», звякнули цепи. Покатые крыши чернели, горбились на фоне темно-синего неба, а чуть дальше вздымался треугольный шатер – колокольня собора.
Несмотря на холод, Лео шел неторопливо, стараясь выбирать дорогу, подобрав край плаща на согнутую руку. Большой двухэтажный дом, казалось, уже погрузился в сон, но деревянную дверь сбоку от ворот еще не замкнули.
Во дворе несколько воинов сидели у огня. Справа, под навесом, хрупали овсом лошади. Менестреля встретил слуга, принял плащ и оружие:
– Господин Куно Реттингайль не единожды справлялся о вас. Я позволил себе напомнить ему, что его величество сам дал вам разрешение отлучиться.
– Во тьме эти узкие вонючие улочки так похожи одна на другую… Надеюсь, ты был вежлив с королевским пажом.
– Я отвечал со смирением и почтительностью, мой господин. Однако его величество желает вас видеть – прошу, не заставляйте себя ждать.
ГЛАВА 11
***
Бывший камерарий вальденбургского короля стоял перед толпой, связанный, с обнаженной головой. Петля обвила его шею, узел лежал на плече, тяжелый и грубый. Все было готово, но помощники палача медлили, ибо чаша испытаний барона еще не наполнилась.
Он должен был знать, что его проступок повлек за собой ужасные последствия. Видеть, что герб его рода измарали дегтем – над площадью поплыл вязкий, смоляной запах. Знать, что его семье отныне нет места в замке Парлотт, что стоит на зеленом холме возле самой излучины Вейбы.
Палач взял топор и одним ударом развалил деревянный щит на две части, швырнул к ногам преступника. Вороны, облепившие ветви деревьев, тяжелой тучей поднялись в небо.
Когда деготь и топор сделали свое, настал черед веревки. Едва ноги барона перестали касаться помоста, закричали, заплакали его жена и дочь. Сын молчал, но сделался бледнее, чем оштукатуренные стены герцогского дома в Ледене. Отныне на собственных землях они только странники, ищущие приюта и уповающие на чужое участие…
– Я просила милосердия для этого человека, Юха, ибо не знала его вины и не верила в таковую, но Торнхельм отказал мне, – Анастази покачала головой; Евгения видела в глазах сестры непонимание и страх.
– И ты?..
– Что же было делать? Я вняла и отступила. Ходили слухи, что всему виной подметное письмо, да и без того барон будто бы вел себя так, словно презрел клятвы в вечной верности королю. И был повешен, как обычный вор, хотя по его происхождению ему полагалось совсем иное… У него был сын, но я ничего не знаю о нем. Сгинул ли он, или продал свой меч и верность какому-нибудь купцу?
– Что ж, Ази, он сам выбрал судьбу. Ведь мог бы отречься от дел своего отца.
– Это-то и есть самое страшное, Евгения! Торнхельм не принял его клятву… Не пожелал явить милость, достойную государя...
Королева бросала на ткань стежок за стежком, и на темно-алом бархате вырастали узкие и острые, словно кинжальные клинки, листья готового вот-вот распуститься ириса.
То, что замыслилось и свершилось как преступление – пусть даже мелкий проступок, дурачество, кража – всегда совершается против короля, и тот в ответ имеет право казнить, а не миловать. Король не может быть жесток – только справедлив. Даже если прикажет четвертовать провинившегося, а перед тем оскопить его, распороть ему живот, вынуть внутренности и сжечь.
– Ты ведь не просто так вспомнила об этом, сестра. С того дня прошло больше двух лет. В чем дело? Объясни мне.
– Отныне я не желаю иметь ничего общего с менестрелем, – Анастази потянула к себе длинную нить. – Все зашло слишком далеко.
– Твое непостоянство, Ази, способно сбить с толку не только твою бедную сестру, но и любого иноземного посла, что пожелает с тобой говорить. Даже веницейца, хоть они и славятся своей хитростью! Если же ты хочешь знать мое мнение, то, определенно, дети и Вальденбург дороже нескольких сомнительных песенок и столь же сомнительных удовольствий. Разве ты не можешь получить их с мужем?
– О, Торнхельм придерживается мнения, что страсть супружеству повредить не может…
Какая-то птица – кажется, теньковка, – пела в замковом саду, рассыпала за трелью трель, словно звонкие монеты. Отвлекшись, чтобы найти ее взглядом, Анастази уколола палец, поднесла к губам. Солнце слепило глаза.
Король отсутствовал более трех седмиц. За это время яблони и жимолость покрылись мелкими нежно-зелеными листьями, набухли бутонами, а вдоль дорожек зацвели ветреницы, так что королева нарочно выбирала этот зал в доме Швертегейсс, самом старом из всех жилых построек замка, чтобы, рукодельничая, наслаждаться свежим воздухом сада и любоваться его цветами.
Перевалило за полдень. День был хорош, обещая жаркое, долгое лето, но королева не могла наслаждаться ни теплом, ни счастьем безвинности. Быть может, это справедливо – ведь с самой юности Анастази больше любила тень и вечернюю прохладу, и песню соловья предпочитала песне жаворонка?..
Чем дальше, тем сильнее холодный, давящий страх овладевал ею, пробирался между лопаток, сдавливал виски, словно корона. Не было нужды обращаться к старинным летописям, чтобы прочитать о дознании и возмездии – их с сестрой воспитывали в строгости и послушании, и нравоучительных историй королева помнила достаточно. Ее положение немыслимо, позорно, это скажет каждый, кто узнает, что она связалась с простолюдином. Допустила «воспользоваться ее телесной красотой, так что возлег с ней, не будучи ее мужем…».
За словесной вязью, что обычно звучала, когда разбирали дела об изменах, за обсуждением непристойных, сокровенных подробностей семейной жизни следовали наказание плетьми для женщин простого сословия и заточение для тех, кто посмел осквернить супружескую постель дворянина.
Порой оскорбленные мужья добивались даже того, что преступивших закон казнили вместе – и тогда, случалось, недавние пылкие влюбленные проклинали друг друга, плевались и царапались, не желая всходить на костер так же легко, как шагали в пламя страсти; или же клеветали на самих себя, стремясь поскорее избавиться от нестерпимых мук и позора.
Все это лишало королеву покоя и сна. Чтобы избавиться от назойливых и страшных мороков, преследовавших ее одинокими вечерами, она занимала себя всем, чем могла – от повседневных дел до игр с детьми, которых навещала чаще, чем обычно, хотя госпожа Экеспарре, а вслед за ней и старый Вильберт неустанно повторяли, что в чрезмерных материнских ласках ни принцессе, ни тем более принцам нет никакой пользы.
– Ответь мне, Анастази, – вновь донесся до нее голос герцогини. – Ты не боишься его? Не опасаешься, что, едва объявишь ему о разрыве, он использует против тебя все, что… хм, знает? Станет искать возможности опорочить твое имя? Я бы на твоем месте ожидала чего-либо подобного…
– Это возможно, – Анастази наконец подняла голову, но глядела не на сестру; взор ее был обращен к открытому окну, к небу, синеющему в просвете меж массивных стен. – Но слишком опасно, а Лео никак нельзя назвать безрассудным смельчаком. Он лишится головы. Я пострадаю лишь немногим меньше, но его при таких щекотливых обстоятельствах не станет спасать даже Вольф... В общем-то, ему ничего не остается, как держать язык за зубами, что бы ни происходило.
– Могут найтись свидетели.
– Альме я доверяю, ты же знаешь.
– Каленое железо – весьма настойчивый собеседник. К тому же Альма не единственная прислуга на весь Вальденбург. Уж не говоря о том, что она могла проболтаться своему мужу…
До них донеслись детские голоса, и королева, поднявшись, выглянула в окно.
– А кто это?! Да это же ты! Повторюша – немытые уши! – смеясь, выкрикивал Отто. Приплясывая, указывал пальцем на одну из колонн, где была нацарапана углем кривая рожица с огромными оттопыренными ушами.
Маленький Юрген медлил, исподлобья глядя на брата. Потом отшвырнул обруч и длинную палку, с которыми забавлялся.
У Анастази замерло сердце. Заплачет. Того и гляди – заплачет…
Первым порывом было остановить старшего, прикрикнуть на него, навести порядок самой. Затем пришла иная мысль – Юрген принц крови. Ему не пристало даже в столь нежном возрасте быть под защитой женщины.
Путаясь в длинной, ниже колен, тунике, младший брат кинулся на старшего. Тот отскочил в сторону, бросился наутек.
Пробежали по дорожке, обогнули одну из колонн, ограждающих клуатр – Отто свернул так резко, что ему пришлось схватиться рукой за опору, чтобы не врезаться в каменную скамью. Из-под его ног поднялось облачко мелкой пыли. Цветы, которые он задел мыском башмака, вразнобой закачали желтыми и белыми головками.
Отто уже мчался дальше. Спрятался за служанкой, дернув ее за подол; проскочил мимо Вильберта, остановился у колодца – раскрасневшийся, улыбающийся во весь рот.
Юрген никак не мог догнать брата; туника мешала, и он на бегу пытался подтянуть ее повыше. Запнулся за камень, упал, и, видимо, ушибся, но тут же снова вскочил на ноги. Подхватил отброшенный Отто деревянный меч.
– Остановись, ты, заячья кровь!
Отто – в нескольких шагах от него – смеялся, дразнился, уворачивался от взмахов потешного меча.
– Да я и не бегу, это ты ползаешь, как мокрый червяк!
Его никто не пытался остановить. Вместе с королевой словно оцепенели и все, кто был в саду – госпожа Фем, госпожа Экеспарре, служанки, даже старый Вильберт – он попытался было обратиться с увещеваниями к Отто, но принц его попросту не услышал.
Служанки тоже не могли ничего поделать – им нельзя было ни обращаться, ни прикасаться к королевским детям, пока не дозволят.
Обежали вокруг колодца, остановились друг напротив друга. Юрген не выпускал из рук меч. Отто тоже сжал кулаки, выкрикнул запальчиво и сердито:
– Ну, что встал? Боишься?.. Эх ты!..
Они были очень похожи – рослые, крепкие для своего возраста, оба голубоглазые, темноволосые. Гордость отца и нежная радость для матери, будущее и надежда королевства…
– Это еще что? Или вы не братья?!
Герцог Лините ласково, но твердо взял за плечо Отто, встал между ним и Юргеном.
– Здравствуй, племянник! Мир тебе!
Герцог забрал у Юргена деревянный меч, отдал Вильберту. Отто потянулся было – забрать, но старик только отрицательно покачал головой; Свен же, снова обратившись к Отто, подтолкнул его к младшему брату.
– Негоже быть таким сварливым, мой принц. Раздор между братьями – последнее дело. Нет чести в том, чтобы его затеять. Ну же, примиритесь немедля.
Отто нехотя шагнул вперед, промямлил несколько слов, которых королева не разобрала.
Появление Свена Лините словно разрушило какие-то чары. Госпожа Фем сделала знак рукой – и одна из служанок приблизилась к младшему принцу, присела перед ним на корточки, принялась отряхивать его одежду, поцеловала расцарапанную ладошку.
Юрген без всякого сопротивления подал ей руку, растерянно глядя вокруг. Потом посмотрел на служанку, на свою ладонь, вздохнул – и заплакал навзрыд.
– Альма, – сказала Анастази. – Я желаю видеть моих сыновей.
Через некоторое время в зале появились Вильберт и госпожа Экеспарре. Она вела Юргена за руку; Отто, как и подобает принцу, шел впереди, хмурый и недовольный. Рукав его красной туники был испачкан углем.
Остановились перед королевой. Анастази некоторое время смотрела на сына, не произнося ни слова. Под ее взглядом Отто смущался все больше – и, наконец, потупился.
– Ты понимаешь, что вел себя недостойно, мой принц?.. Что скажет король, когда узнает о том, что вы нарушаете его запрет? Как смеешь ты огорчать государя?!
– А зачем он все время повторяет, матушка?.. – Отто махнул рукой в сторону младшего брата; Юрген, в свою очередь, показал ему язык. Заметившая это госпожа Экеспарре недовольно покачала головой.
– Поверь мне, Оттхе, в его возрасте ты задавал его величеству, твоему отцу, немало разных вопросов, и вовсе не стеснялся повторять их изо дня в день, промолвила Анастази. – И король терпеливо отвечал тебе, ибо нет ничего зазорного в том, чтобы спрашивать о непонятном. Никто не насмехался над тобой, так что изволь вести
