- Но ведь этого не угадаешь!..
Королеве не все было ясно из их объяснений, ибо они много говорили о своем ремесле, однако она уловила суть. Увлекшись, сама пробовала угадать, из-за чего случилось такое промедление. Возможно, в расчеты вкралась ошибка, или то, что изысканно смотрелось в чертеже, совсем не так хорошо наяву, а рабочие уже начали выкладывать свод… Да и тервекский камень, подходящий для того, чтобы выполнять на нем сложную резьбу, совсем не годится для облицовки оконных проемов...
Затруднение же оказалось в том, что, хоть недавно из Хейвеница и привезли долгожданную большую партию камня, это ничуть не ускорило дела. Обыкновенно его обрабатывали прямо на месте, в каменоломнях, и в этот раз глыбы оказались меньше размером, чем было необходимо.
Конечно, говорили мастера, можно возвести стену и из таких камней, однако для прочности необходимо укрепить ее и произвести кое-какие изменения, которые, несомненно, будут заметны и невооруженным глазом; настоятель же запрещал им, ибо опасался, что эта мера исказит первоначальный замысел и облик собора.
Возможно еще разобрать то, что уже выстроено, и начать заново, но на это потребуется куда больше времени, новый камень и достаточная сумма серебром.
- Да это вы проморгали – кто ж доверит такое дело вчерашнему подмастерью! Мальчишка напился и дрых, пока эти неучи грузили камень! Даже не проверил ничего!.. – наконец, потеряв терпение, возопил Венке, коренастый и рыжебородый. – Да ему нужник доверить нельзя, не то что…
– А сами-то? Сами хороши! Начали стену класть и спохватились?! Где были ваши глаза? Небось когда на рынок идете, дома их не забываете!
Мастера заспорили. Королева не спешила прерывать их, и голоса становились громче, а выражения – резче. Бургомистр беспокойно оглянулся, желая подозвать стражу.
– Немедля замолчите! Или позабыли, кто перед вами?!
Выкрикнув это, Удо шагнул вперед, оставив свое обычное место подле королевы, встал между препирающимися мужчинами. Худой, в алой тунике и длинном сером плаще, он выглядел сейчас особенно юным по сравнению с теми, кого столь властно окликнул, но спорщики тотчас же умолкли. Не смея вновь открывать рта, чтоб не прогневить королеву, молча кланялись до земли.
– Простите, моя госпожа, – Удо снова мгновенно покраснел, потупился, словно ожидая укора, но Анастази поблагодарила его и обратилась к зодчим.
– Этот собор начали строить при отце нынешнего короля. И я желаю, чтобы мой супруг, великий король Торнхельм, увидел его завершенным во всей задуманной красоте. Вы – мастера, и вам решать, что целесообразней. Я предпочла бы увидеть совершенное и гармоничное творение, в котором воплотится наша любовь и наше почитание… Если для этого требуется сделать работу заново – сделайте ее, и король щедро вознаградит вас за это… Барон Клаус Фогель будет часто бывать в Ледене, – она указала на стоявшего рядом с ней распорядителя. – К нему можно и должно обращаться за разрешением любых вопросов, как и к королевскому фогту.
Они вышли на улицу, направляясь к дому бургомистра, и разговор прервался. На площади перед собором толпились люди. Кто-то искал защиты, кто-то просил милостыню. Анастази вложила несколько монет в протянутые руки, для каждого постаралась найти ободряющее слово. Примеру королевы последовали все, кто был с ней, и прошло немало времени, прежде чем они сумели пересечь площадь и войти в дом бургомистра.
У самого крыльца, устало улыбнувшись, королева отдала расшитый кошелек пажу.
– Будь щедр и справедлив, мой мальчик. Раздай все, что здесь есть, и проследи, чтобы каждый получил хоть немного.
Ночь Анастази провела почти без сна. Ей хотелось поскорее увидеть мужа и поведать ему об увиденном, посвятить в свои планы и чаяния, и потому они покинули Леден, едва занялась заря. Бургомистр, начальник городской стражи и королевский фогт проводили госпожу и ее свиту до переправы через реку.
При расставании королева небрежно бросила:
– Да, и учтите, мой супруг будет удивлен, если позабудется обещание, которое ты и настоятель дали накануне – выстроить при храме приют. Место, где нуждающиеся смогут обогреться и переждать непогоду, и где им дадут хотя бы немного похлебки…
Бургомистр уверил ее, что ни он, ни настоятель не забудут об этом разговоре – тем более еще вчера выразили свое искреннее и полное согласие с этим пожеланием.
– Благодарю, – Анастази подала ему затянутую в перчатку руку. – Я была в этом уверена.
…Отбросив полог, королева то и дело бросала взгляд назад, туда, где из-за городских стен виднелась крыша соборной колокольни, и радовалась, что Лео Вагнер не сопровождает ее – ибо разве она увидела бы, услышала все это? Нет, смотрела бы только на менестреля, его бы слушала, им восхищалась…
Их ничто не задержало в пути, но, прибыв в Вальденбург, Анастази поняла, что опоздала – Торнхельм был слишком увлечен делами, чтобы обсуждать леденское строительство, да и присутствие королевы требовалось, кажется, лишь потому, что в замке ждали важных гостей.
На следующий день после ее прибытия на длинном замковом мосту показалась торжественная процессия, и во главе ее – барон Кристоф Хаккен. Два десятка воинов сопровождали его – все на гнедых жеребцах, укрытых яркими попонами. Над отрядом реяли штандарты, и выше всех – знамя с черным орлом короля Вольфа. Вслед за всадниками катилась тяжелая повозка с богатыми дарами, до времени заботливо спрятанными под несколькими слоями дорогого, плотного полотна.
Хаккена встречали с подобающими почестями – Клаус Фогель вышел к воротам замка и с поклоном предложил барону следовать за ним. И, когда посланец короля Вольфа ступил в Большой зал, король Торнхельм и королева Анастази ожидали его, сидя рука к руке под алым балдахином, расшитым золотыми звездами и гроздьями винограда.
Кристоф Хаккен, барон Фрайгере и Ландау, был высок и строен; густые темные кудри скрывали лоб, ниспадали на плечи, а голубые глаза казались еще светлее на чуть тронутом загаром лице – словно немилосердное восточное солнце полюбило его и целовало, не опаляя. Наплечья его доспехов сияли диковинным, синим как южное море цветом, а по краю вился тонкий посеребренный узор. Единственный сын Готтфрида Хаккена, он наследовал все земли своего отца и был женат на Хельге Валленштайн, дочери королевского кравчего, который дал за ней в приданое хорошие земли со множеством полей, пригодных для земледелия, и надежно укрепленным замком.
Королеве казалось, что барон почти не изменился со времен их общей юности – ибо владения рода фон Зюдов граничили с владениями Хаккенов. То было беззаботное и счастливое время, когда молодому барону самой большой сложностью казалось тайком пробраться в сад замка Золотой Рассвет, а юной Анастази – выйти ему навстречу и не замочить подола платья, ступая по влажной от росы траве…
В те далекие дни он считал Анастази фон Зюдов своей невестой; она его – женихом. Но жизнь распорядилась иначе, и не было ни его, ни ее вины в том, что супругами они так и не стали.
Тем временем Клаус Фогель спросил, в чем состоит нынешнее посольство благородного барона. Кристоф Хаккен почтительно поклонился государю, потом дамам.
– Вольф, король Тевольтский, герцог Инхальдебургский, господин Восточной и Северной марки, князь Таннервельде, по всей братской любви и дружбе, посылает вызов на поединок – не со злым умыслом и не по наущению врагов, но дабы доставить великому королю Торнхельму Вальденбургскому удовольствие и порадовать прекрасных дам, – барон говорил медленно, торжественно, хотя каждая фраза вызова была хорошо известна, ибо не менялась уже много лет – в нее лишь вплетались новые имена. – И если мой возлюбленный брат, великий король Торнхельм, пожелает принять вызов, то пусть возьмет у моего посланника этот меч и назовет имена судей, дабы они могли встретиться с моими…
Послеполуденное солнце заливало светом Большой зал, и вальденбургские флаги казались ослепительно-алыми. Наконец король поднялся со своего места и сделал шаг навстречу гостю. Тот опустился на одно колено и подал королю меч и грамоту, почтительно склонив при этом голову. Торнхельм принял их и поднял вверх, так, чтобы присутствующие могли их видеть.
– Завтра я назову имена выбранных мною судей и разошлю гонцов во все края моего королевства. Но им понадобится время, больше времени, чем то бывает обычно – мои владения велики. Тебе же говорю, что ты исполнил свое посольство, барон Хаккен, и можешь оставаться в Вальденбурге сколько пожелаешь, или перебраться в Леден, ожидая прибытия твоего сюзерена – если посчитаешь, что мой дом недостаточно роскошен для тебя…
– Мне ведомо, сколь обширны твои владения, как быстры в них реки и дремучи леса… Но все же, с твоего дозволения, я желал бы остаться здесь, о великий король, – смиренно ответил Кристоф, не поднимая головы. – Мой сюзерен велел мне каждодневно и ежечасно быть в твоем распоряжении. Сам же он намеревался отправиться в путь после великого праздника, и, если никакие обстоятельства не задержат его, то прибудет в Вальденбург не позже, чем через две седмицы от указанного дня.
– Что ж, – Торнхельм коснулся его плеча правой рукой, показывая, что барон может подняться на ноги; затем повернулся к щедро накрытому столу. – Присоединяйся к нам, барон – будь возлюбленным гостем и прими нашу дружбу.
Барону Хаккену было приготовлено почетное место по правую руку от короля, рядом с герцогом Лините. У Анастази не было возможности заговорить с ним, не привлекая общего внимания. А ей хотелось спросить, каково было настроение короля Вольфа, когда он поручил Кристофу выполнение этой миссии – но она только молчала, улыбалась и поднимала кубки то за здоровье своего супруга, то за военные успехи самого барона, то за мудрость и величие его сюзерена, короля Вольфа.
Лео Вагнер, сидя на скамье в центре зала, между двумя рядами столов, наигрывал на маленькой арфе с посеребренной декой мелодии одна прекрасней другой, и время от времени поднимал от струн задумчивый, темный взгляд.
Совсем как тогда, во время прогулки в зимнюю бурю, и потом, в темных замковых залах. Тогда он смотрел на нее точно так же. Тогда им было отчего тревожиться и чего опасаться…
Все это постепенно отдалялось от нее нынешней, и с каждым прожитым днем она становилась спокойней и мудрее – или, во всяком случае, хотела таковой казаться. В ее сердце не было сожаления – но прошлому следует оставаться в прошлом.
Она невольно задержала взор на Гезине Фем. Та сидела за столом между своим отцом и старшим братом, спокойная, уверенная в себе. Медленно, аккуратно брала куски мяса тонкими белыми пальцами, не забывала подбирать рукава прежде чем взять кубок. Строго соблюдая приличия, улыбалась лишь уголками губ и всякий раз медлила, словно оценивала, достойно ли услышанное улыбки.
Как ее славно охраняют – словно изумруды из сокровищницы султана Эльмеда! Ну и что ж, что спесива, холодна, высокомерна? У нее белокурые волосы, покатые плечи, взгляд столь проницательный, что от него не спасет и самый прочный щит. Нельзя не влюбиться в такой взгляд, в ум, изысканные манеры и немалое приданое – и не будь ее отец так чванлив, она бы уже вполне могла стать женой какого-нибудь рыцаря, матерью его детей…
Взгляни же на нее, взгляни хоть раз! Услади ее слух, спой для нее хотя бы одну песню! Может быть, она – или другая? – соизволит заметить тебя. И если это произойдет, я поверю, что ты вскоре забудешь меня, как и подобает мотыльку, летящему на любой огонь…
Быть может, я возненавижу тебя за твою неверность, и наконец найду силы забыть.
Время от времени сквозь гул голосов и музыку до слуха королевы долетали обрывки фраз, смех, шепот. Анастази отчетливо расслышала реплику баронессы Хедеркасс – мол, каждый служит своему господину как умеет, и менестрель, несомненно, знает, как расположить к себе, ибо это самое ценное для подобных ему, кто зависит лишь от милостей богатого и знатного покровителя – равно как и от умения этого покровителя найти. Нотти Эццонен отвечала на это, что все сказанное верно, но тем не менее не дает простолюдину права держаться так, словно двадцать поколений его предков служили тевольтским королям верой и правдой, мечом и самой своей жизнью.
А Лео Вагнер пел о Ланселоте и Гвиневре – вот королева стоит на вязанках хвороста, полуобнаженная, разгорающееся пламя лижет ее ступни, словно даже оно в непомерной жадности своей не решается губить столь совершенную красоту. Король, ее супруг, взирает молча, скорбя всем сердцем, но не простив открывшейся измены…
Анастази не сразу почувствовала, что Торнхельм взял ее руку, поднес к губам, поцеловал.
– Любовь моя, ты не смеешься и не прикасаешься к вину. Чем ты опечалена?
– О, ничем, мой возлюбленный, – прошептала она, подавая ему и другую руку. – Как я счастлива видеть тебя таким веселым, повелитель… Этот вечер великолепен, как и все время, что я провожу рядом с тобой. И посмотри на наших гостей и придворных – истинное пиршество для взгляда! Как благородны мужи, как изысканны дамы… Та, в голубом, ведь, кажется, супруга одного из наших конюших, Хедеркасса?
– Верно, любовь моя.
– Обрати на нее внимание, Торнхельм. Она не только красива, но и умна. А как рассуждает о денежных делах короля тевольтского… так, будто знает что-то, чего не знаем мы с тобой. Мог ли король Вольф видеть ее на одном из наших праздников?
Торнхельм понял, куда она клонит, и с усмешкой приподнял бровь.
– Ази, я не ошибаюсь? Ты думаешь, что ее богатство – результат расположения Вольфа, а не заслуга ее мужа?
– О, Торнхельм, не знаю. Но мы ведь не так давно уже говорили с тобой об этом, и теперь я настороже.
– Ази?..
Она прижалась плечом к его плечу, опустила глаза.
– Я не терплю слухов и домыслов, но мне приходилось слышать о некотором… легкомыслии госпожи Хедеркасс, что неудивительно… и даже простительно при такой-то красоте и юности… – она умолкла, а потом продолжала, так тихо, что ее голос был едва слышен. – Я знаю, что сразу после завершения турнира Вольф отправится в Цеспель – а с ним, вполне возможно, и целый отряд вальденбургских воинов. Несомненно, он добьется успеха. Это будет весьма выгодно и для Вальденбурга – а иначе, полагаю, ты не дал бы своего согласия. Но разве хорошо, если окажется, что в такое тревожное время какой-то жадный зверек кормится с двух рук и при этом пытается укусить твою, которая – я уверена! – гораздо щедрее любой другой?..
Король, покачав головой, лишь рассмеялся, ибо не верил в то, что его жену всерьез занимают государственные дела, всегда казавшиеся ей – она этого не скрывала, – скучными и слишком запутанными. Анастази же, почувствовав это, благоразумно удержалась от напоминания о том, что ожидает государя, который слишком верит царедворцам, и всякое слово, всякий поступок меряет по себе.
– Да, Ази, – промолвил Торнхельм, словно что-то вспомнив. – О чем ты хотела говорить со мной? Это важно?..
Она заглянула ему в лицо и подавила вздох разочарования. Бессмысленно – война занимает ее супруга куда больше, чем необходимость достроить собор или дать возможность настоятелю помогать нуждающимся не только словом, но и делом.
Впрочем, пока это не могло стать затруднением – у королевы было достаточно собственных средств, а леденский фогт слыл человеком честным и вполне преданным интересам короля.
Королеве не все было ясно из их объяснений, ибо они много говорили о своем ремесле, однако она уловила суть. Увлекшись, сама пробовала угадать, из-за чего случилось такое промедление. Возможно, в расчеты вкралась ошибка, или то, что изысканно смотрелось в чертеже, совсем не так хорошо наяву, а рабочие уже начали выкладывать свод… Да и тервекский камень, подходящий для того, чтобы выполнять на нем сложную резьбу, совсем не годится для облицовки оконных проемов...
Затруднение же оказалось в том, что, хоть недавно из Хейвеница и привезли долгожданную большую партию камня, это ничуть не ускорило дела. Обыкновенно его обрабатывали прямо на месте, в каменоломнях, и в этот раз глыбы оказались меньше размером, чем было необходимо.
Конечно, говорили мастера, можно возвести стену и из таких камней, однако для прочности необходимо укрепить ее и произвести кое-какие изменения, которые, несомненно, будут заметны и невооруженным глазом; настоятель же запрещал им, ибо опасался, что эта мера исказит первоначальный замысел и облик собора.
Возможно еще разобрать то, что уже выстроено, и начать заново, но на это потребуется куда больше времени, новый камень и достаточная сумма серебром.
- Да это вы проморгали – кто ж доверит такое дело вчерашнему подмастерью! Мальчишка напился и дрых, пока эти неучи грузили камень! Даже не проверил ничего!.. – наконец, потеряв терпение, возопил Венке, коренастый и рыжебородый. – Да ему нужник доверить нельзя, не то что…
– А сами-то? Сами хороши! Начали стену класть и спохватились?! Где были ваши глаза? Небось когда на рынок идете, дома их не забываете!
Мастера заспорили. Королева не спешила прерывать их, и голоса становились громче, а выражения – резче. Бургомистр беспокойно оглянулся, желая подозвать стражу.
– Немедля замолчите! Или позабыли, кто перед вами?!
Выкрикнув это, Удо шагнул вперед, оставив свое обычное место подле королевы, встал между препирающимися мужчинами. Худой, в алой тунике и длинном сером плаще, он выглядел сейчас особенно юным по сравнению с теми, кого столь властно окликнул, но спорщики тотчас же умолкли. Не смея вновь открывать рта, чтоб не прогневить королеву, молча кланялись до земли.
– Простите, моя госпожа, – Удо снова мгновенно покраснел, потупился, словно ожидая укора, но Анастази поблагодарила его и обратилась к зодчим.
– Этот собор начали строить при отце нынешнего короля. И я желаю, чтобы мой супруг, великий король Торнхельм, увидел его завершенным во всей задуманной красоте. Вы – мастера, и вам решать, что целесообразней. Я предпочла бы увидеть совершенное и гармоничное творение, в котором воплотится наша любовь и наше почитание… Если для этого требуется сделать работу заново – сделайте ее, и король щедро вознаградит вас за это… Барон Клаус Фогель будет часто бывать в Ледене, – она указала на стоявшего рядом с ней распорядителя. – К нему можно и должно обращаться за разрешением любых вопросов, как и к королевскому фогту.
Они вышли на улицу, направляясь к дому бургомистра, и разговор прервался. На площади перед собором толпились люди. Кто-то искал защиты, кто-то просил милостыню. Анастази вложила несколько монет в протянутые руки, для каждого постаралась найти ободряющее слово. Примеру королевы последовали все, кто был с ней, и прошло немало времени, прежде чем они сумели пересечь площадь и войти в дом бургомистра.
У самого крыльца, устало улыбнувшись, королева отдала расшитый кошелек пажу.
– Будь щедр и справедлив, мой мальчик. Раздай все, что здесь есть, и проследи, чтобы каждый получил хоть немного.
Ночь Анастази провела почти без сна. Ей хотелось поскорее увидеть мужа и поведать ему об увиденном, посвятить в свои планы и чаяния, и потому они покинули Леден, едва занялась заря. Бургомистр, начальник городской стражи и королевский фогт проводили госпожу и ее свиту до переправы через реку.
При расставании королева небрежно бросила:
– Да, и учтите, мой супруг будет удивлен, если позабудется обещание, которое ты и настоятель дали накануне – выстроить при храме приют. Место, где нуждающиеся смогут обогреться и переждать непогоду, и где им дадут хотя бы немного похлебки…
Бургомистр уверил ее, что ни он, ни настоятель не забудут об этом разговоре – тем более еще вчера выразили свое искреннее и полное согласие с этим пожеланием.
– Благодарю, – Анастази подала ему затянутую в перчатку руку. – Я была в этом уверена.
…Отбросив полог, королева то и дело бросала взгляд назад, туда, где из-за городских стен виднелась крыша соборной колокольни, и радовалась, что Лео Вагнер не сопровождает ее – ибо разве она увидела бы, услышала все это? Нет, смотрела бы только на менестреля, его бы слушала, им восхищалась…
Их ничто не задержало в пути, но, прибыв в Вальденбург, Анастази поняла, что опоздала – Торнхельм был слишком увлечен делами, чтобы обсуждать леденское строительство, да и присутствие королевы требовалось, кажется, лишь потому, что в замке ждали важных гостей.
На следующий день после ее прибытия на длинном замковом мосту показалась торжественная процессия, и во главе ее – барон Кристоф Хаккен. Два десятка воинов сопровождали его – все на гнедых жеребцах, укрытых яркими попонами. Над отрядом реяли штандарты, и выше всех – знамя с черным орлом короля Вольфа. Вслед за всадниками катилась тяжелая повозка с богатыми дарами, до времени заботливо спрятанными под несколькими слоями дорогого, плотного полотна.
Хаккена встречали с подобающими почестями – Клаус Фогель вышел к воротам замка и с поклоном предложил барону следовать за ним. И, когда посланец короля Вольфа ступил в Большой зал, король Торнхельм и королева Анастази ожидали его, сидя рука к руке под алым балдахином, расшитым золотыми звездами и гроздьями винограда.
Кристоф Хаккен, барон Фрайгере и Ландау, был высок и строен; густые темные кудри скрывали лоб, ниспадали на плечи, а голубые глаза казались еще светлее на чуть тронутом загаром лице – словно немилосердное восточное солнце полюбило его и целовало, не опаляя. Наплечья его доспехов сияли диковинным, синим как южное море цветом, а по краю вился тонкий посеребренный узор. Единственный сын Готтфрида Хаккена, он наследовал все земли своего отца и был женат на Хельге Валленштайн, дочери королевского кравчего, который дал за ней в приданое хорошие земли со множеством полей, пригодных для земледелия, и надежно укрепленным замком.
Королеве казалось, что барон почти не изменился со времен их общей юности – ибо владения рода фон Зюдов граничили с владениями Хаккенов. То было беззаботное и счастливое время, когда молодому барону самой большой сложностью казалось тайком пробраться в сад замка Золотой Рассвет, а юной Анастази – выйти ему навстречу и не замочить подола платья, ступая по влажной от росы траве…
В те далекие дни он считал Анастази фон Зюдов своей невестой; она его – женихом. Но жизнь распорядилась иначе, и не было ни его, ни ее вины в том, что супругами они так и не стали.
Тем временем Клаус Фогель спросил, в чем состоит нынешнее посольство благородного барона. Кристоф Хаккен почтительно поклонился государю, потом дамам.
– Вольф, король Тевольтский, герцог Инхальдебургский, господин Восточной и Северной марки, князь Таннервельде, по всей братской любви и дружбе, посылает вызов на поединок – не со злым умыслом и не по наущению врагов, но дабы доставить великому королю Торнхельму Вальденбургскому удовольствие и порадовать прекрасных дам, – барон говорил медленно, торжественно, хотя каждая фраза вызова была хорошо известна, ибо не менялась уже много лет – в нее лишь вплетались новые имена. – И если мой возлюбленный брат, великий король Торнхельм, пожелает принять вызов, то пусть возьмет у моего посланника этот меч и назовет имена судей, дабы они могли встретиться с моими…
Послеполуденное солнце заливало светом Большой зал, и вальденбургские флаги казались ослепительно-алыми. Наконец король поднялся со своего места и сделал шаг навстречу гостю. Тот опустился на одно колено и подал королю меч и грамоту, почтительно склонив при этом голову. Торнхельм принял их и поднял вверх, так, чтобы присутствующие могли их видеть.
– Завтра я назову имена выбранных мною судей и разошлю гонцов во все края моего королевства. Но им понадобится время, больше времени, чем то бывает обычно – мои владения велики. Тебе же говорю, что ты исполнил свое посольство, барон Хаккен, и можешь оставаться в Вальденбурге сколько пожелаешь, или перебраться в Леден, ожидая прибытия твоего сюзерена – если посчитаешь, что мой дом недостаточно роскошен для тебя…
– Мне ведомо, сколь обширны твои владения, как быстры в них реки и дремучи леса… Но все же, с твоего дозволения, я желал бы остаться здесь, о великий король, – смиренно ответил Кристоф, не поднимая головы. – Мой сюзерен велел мне каждодневно и ежечасно быть в твоем распоряжении. Сам же он намеревался отправиться в путь после великого праздника, и, если никакие обстоятельства не задержат его, то прибудет в Вальденбург не позже, чем через две седмицы от указанного дня.
– Что ж, – Торнхельм коснулся его плеча правой рукой, показывая, что барон может подняться на ноги; затем повернулся к щедро накрытому столу. – Присоединяйся к нам, барон – будь возлюбленным гостем и прими нашу дружбу.
Барону Хаккену было приготовлено почетное место по правую руку от короля, рядом с герцогом Лините. У Анастази не было возможности заговорить с ним, не привлекая общего внимания. А ей хотелось спросить, каково было настроение короля Вольфа, когда он поручил Кристофу выполнение этой миссии – но она только молчала, улыбалась и поднимала кубки то за здоровье своего супруга, то за военные успехи самого барона, то за мудрость и величие его сюзерена, короля Вольфа.
Лео Вагнер, сидя на скамье в центре зала, между двумя рядами столов, наигрывал на маленькой арфе с посеребренной декой мелодии одна прекрасней другой, и время от времени поднимал от струн задумчивый, темный взгляд.
Совсем как тогда, во время прогулки в зимнюю бурю, и потом, в темных замковых залах. Тогда он смотрел на нее точно так же. Тогда им было отчего тревожиться и чего опасаться…
Все это постепенно отдалялось от нее нынешней, и с каждым прожитым днем она становилась спокойней и мудрее – или, во всяком случае, хотела таковой казаться. В ее сердце не было сожаления – но прошлому следует оставаться в прошлом.
Она невольно задержала взор на Гезине Фем. Та сидела за столом между своим отцом и старшим братом, спокойная, уверенная в себе. Медленно, аккуратно брала куски мяса тонкими белыми пальцами, не забывала подбирать рукава прежде чем взять кубок. Строго соблюдая приличия, улыбалась лишь уголками губ и всякий раз медлила, словно оценивала, достойно ли услышанное улыбки.
Как ее славно охраняют – словно изумруды из сокровищницы султана Эльмеда! Ну и что ж, что спесива, холодна, высокомерна? У нее белокурые волосы, покатые плечи, взгляд столь проницательный, что от него не спасет и самый прочный щит. Нельзя не влюбиться в такой взгляд, в ум, изысканные манеры и немалое приданое – и не будь ее отец так чванлив, она бы уже вполне могла стать женой какого-нибудь рыцаря, матерью его детей…
Взгляни же на нее, взгляни хоть раз! Услади ее слух, спой для нее хотя бы одну песню! Может быть, она – или другая? – соизволит заметить тебя. И если это произойдет, я поверю, что ты вскоре забудешь меня, как и подобает мотыльку, летящему на любой огонь…
Быть может, я возненавижу тебя за твою неверность, и наконец найду силы забыть.
Время от времени сквозь гул голосов и музыку до слуха королевы долетали обрывки фраз, смех, шепот. Анастази отчетливо расслышала реплику баронессы Хедеркасс – мол, каждый служит своему господину как умеет, и менестрель, несомненно, знает, как расположить к себе, ибо это самое ценное для подобных ему, кто зависит лишь от милостей богатого и знатного покровителя – равно как и от умения этого покровителя найти. Нотти Эццонен отвечала на это, что все сказанное верно, но тем не менее не дает простолюдину права держаться так, словно двадцать поколений его предков служили тевольтским королям верой и правдой, мечом и самой своей жизнью.
А Лео Вагнер пел о Ланселоте и Гвиневре – вот королева стоит на вязанках хвороста, полуобнаженная, разгорающееся пламя лижет ее ступни, словно даже оно в непомерной жадности своей не решается губить столь совершенную красоту. Король, ее супруг, взирает молча, скорбя всем сердцем, но не простив открывшейся измены…
Анастази не сразу почувствовала, что Торнхельм взял ее руку, поднес к губам, поцеловал.
– Любовь моя, ты не смеешься и не прикасаешься к вину. Чем ты опечалена?
– О, ничем, мой возлюбленный, – прошептала она, подавая ему и другую руку. – Как я счастлива видеть тебя таким веселым, повелитель… Этот вечер великолепен, как и все время, что я провожу рядом с тобой. И посмотри на наших гостей и придворных – истинное пиршество для взгляда! Как благородны мужи, как изысканны дамы… Та, в голубом, ведь, кажется, супруга одного из наших конюших, Хедеркасса?
– Верно, любовь моя.
– Обрати на нее внимание, Торнхельм. Она не только красива, но и умна. А как рассуждает о денежных делах короля тевольтского… так, будто знает что-то, чего не знаем мы с тобой. Мог ли король Вольф видеть ее на одном из наших праздников?
Торнхельм понял, куда она клонит, и с усмешкой приподнял бровь.
– Ази, я не ошибаюсь? Ты думаешь, что ее богатство – результат расположения Вольфа, а не заслуга ее мужа?
– О, Торнхельм, не знаю. Но мы ведь не так давно уже говорили с тобой об этом, и теперь я настороже.
– Ази?..
Она прижалась плечом к его плечу, опустила глаза.
– Я не терплю слухов и домыслов, но мне приходилось слышать о некотором… легкомыслии госпожи Хедеркасс, что неудивительно… и даже простительно при такой-то красоте и юности… – она умолкла, а потом продолжала, так тихо, что ее голос был едва слышен. – Я знаю, что сразу после завершения турнира Вольф отправится в Цеспель – а с ним, вполне возможно, и целый отряд вальденбургских воинов. Несомненно, он добьется успеха. Это будет весьма выгодно и для Вальденбурга – а иначе, полагаю, ты не дал бы своего согласия. Но разве хорошо, если окажется, что в такое тревожное время какой-то жадный зверек кормится с двух рук и при этом пытается укусить твою, которая – я уверена! – гораздо щедрее любой другой?..
Король, покачав головой, лишь рассмеялся, ибо не верил в то, что его жену всерьез занимают государственные дела, всегда казавшиеся ей – она этого не скрывала, – скучными и слишком запутанными. Анастази же, почувствовав это, благоразумно удержалась от напоминания о том, что ожидает государя, который слишком верит царедворцам, и всякое слово, всякий поступок меряет по себе.
– Да, Ази, – промолвил Торнхельм, словно что-то вспомнив. – О чем ты хотела говорить со мной? Это важно?..
Она заглянула ему в лицо и подавила вздох разочарования. Бессмысленно – война занимает ее супруга куда больше, чем необходимость достроить собор или дать возможность настоятелю помогать нуждающимся не только словом, но и делом.
Впрочем, пока это не могло стать затруднением – у королевы было достаточно собственных средств, а леденский фогт слыл человеком честным и вполне преданным интересам короля.
