– Ах, это… Нет, ничего неотложного. Позже, позже…
Музыка, на некоторое время стихшая, вдруг зазвучала вновь, ясно и трепетно. Королева перевела взгляд на менестреля, на его пальцы, легко касающиеся струн – начинающее заходить солнце ярко вспыхнуло на серебряных кольцах. Лео смотрел прямо перед собой, сосредоточенно, словно наяву видел то, о чем пел с такой страстью. В его глазах, казалось королеве, отблескивает пламя костра.
…И тогда Ланселот явился и убил многих славных рыцарей ради спасения той, что была ему дороже собственной чести.
На следующий день король назвал имена назначенных им судей, среди которых были Себастиан Фем и Клаус Фогель. Во все области королевства помчались гонцы – объявлять в замках и на площадях, в крепостях и селениях, что в середине лета на ристалище близ городка Гюнтталь сойдутся лучшие воины, дабы развлечь прекрасных и благородных дам, а также показать свое воинское искусство.
Уже ткутся ткани и вышиваются гербы, возводятся трибуны, рыцари собираются в путь… Турнир завершится поединком королей и представлением – так явитесь же, мужи и благородные дамы, юноши и девицы и всякий люд, и радуйтесь, и веселитесь вместе со своим государем!
…Пока же обитатели замка проводили время на воздухе, гуляя или развлекаясь качелями, игрой в «охотника и зайца» и в мяч. Лео играл с молодыми дамами в жмурки, и, с завязанными глазами, пытался поймать одну из них – те же стайкой вились вокруг него, насмешничали, щекотали длинными травинками; производили столько шума, что он мог бы без труда схватить любую, однако намеренно угождал им, изображая неловкость.
Кто легок и гибок, словно куница, кто всю юность проплясал на ярмарочных подмостках, не упустит прекрасную деву! Да и девица вряд ли устоит перед таким удальцом…
Анастази не могла отделаться от этой мысли, помня его почти звериную грациозность, сноровистость молодого еще, сильного мужчины. О, каждый изгиб этого тела достоин любви!
– Ты убеждала меня, что между вами все выяснилось, – герцогиня Рюттель, склонившись к сестре, говорила с улыбкой, но все же слегка прикрыла уста краем платка. – Поверь, мне безразлично, что сделает Торнхельм с Лео, если узнает о его похождениях! Пусть менестрель мчится к мучительной погибели как корабль, поймавший в парус попутный ветер. Туда ему и дорога, наглецу, но не мчаться же тебе вместе с ним!
– О чем ты? Все кончено и позабыто.
Анастази говорила уверенно, но Евгению не оставляла тревога, ибо она видела, что менестрель желает раздразнить королеву, вызвать на поединок. Во время игры в фанты он сначала осмелился требовать, чтобы королева собственноручно наполнила его кубок вином, а затем дерзко просил о поцелуе в обмен на мяч, который потерял и никак не мог найти юный Удо Лантерс.
Разгневавшись, Анастази поднялась, выпрямилась – Альма быстро, сноровисто расправила складки ее платья, – пожала плечами.
– Изволь…
Лео шагнул к ней, и она, с ужасом понимая, что он хочет коснуться ее и поцеловать так, как они целовались на ярмарке в Гюнттале – в уста, опьяненно и бесстыдно, – вздернула подбородок, прижала к губам менестреля тыльную сторону ладони, оцарапала драгоценным перстнем.
– Довольно с тебя.
Лео отдернулся, но продолжал смотреть на нее в упор, как будто не понимал, чем все это может закончиться, и королева вновь ощутила, как страх когтит ей спину вдоль хребта – холодными, мерзкими касаниями.
– Ты носишь удачу в рукаве, прекрасная королева. Вот то, что ты обронила, – сказал Лео, протягивая ей правую руку. Вниз от губы к подбородку у него набухла тонкая розовая полоса, но он улыбался. – Его нетрудно было найти, но я бы отважился и на более сложное испытание... Ни крови, ни жизни не жаль, если то тебе по сердцу.
На раскрытой ладони и вправду лежал мяч – яркий, расшитый разноцветными нитками.
– Дерзкий менестрель! Должно быть, он все это время был у тебя, и мой паж напрасно сбивался с ног, разыскивая его? Воистину, твоему господину следует провозгласить тебя рыцарем наживы и самым ловким из плутов!
Дамы и юноши засмеялись, королева же оглянулась, словно благодаря их за поддержку. Игра возобновилась; неловкость исчезла, вспугнутая веселыми голосами, шелестом ветра в молодой траве.
Король и герцог Лините, не принимавшие участия в забавах, расположились чуть поодаль от играющих, и наблюдали за ними, сидя под легким навесом из светлого полотна. На столе за их спинами была расстелена карта, которую барон Хаккен привез с собой, как богатый дар короля Вольфа желанному союзнику – многоцветная, украшенная множеством изображений диковинных зверей и морских чудовищ; вальденбургские военачальники сейчас внимательно изучали ее.
Торнхельму не нужно было смотреть на карту; он и без того знал наизусть – у горного хребта Аверьет заканчиваются владения вальденбургской короны и начинается Франкония. Дальше земли Конрада и мелких владетелей, держащих его руку, а рядом, огибая с юга и запада – Вермандуа.
– Цеспельские графы издревле держали руку тевольтских королей, и негоже нам менять старый обычай. Однако Конрад честолюбив, и, вполне возможно, ему удастся собрать под свои знамена всех, кто надеется если не завоевать новые земли, то хотя бы нажиться на войне. А как только это произойдет, почуяв наживу, подтянутся южные князья, и приморские города станут требовать себе больше воли.
– Это было бы весьма нежелательно. Думаешь, Конраду под силу?..
– Знаешь, что беспокоит меня больше всего, герцог? – после длинной паузы негромко произнес Торнхельм, не отрывая взгляда от своей супруги: она вновь присела рядом с Евгенией, бледная, неестественно возбужденная. Перебросила злополучный мяч прямо в руки приблизившемуся Удо. – В Вермандуа слишком быстро узнали о нашей договоренности с Тевольтом.
Герцог пожал плечами.
– Переговоры велись не один месяц. Сведения вполне могли попасть к графу и из Тевольта…
– Возможно, возможно. Но не стоит надеяться на это. Дав согласие на участие в славном турнире, я тем самым подтвердил, что мой… возлюбленный брат, король тевольтский и инхальдебургский, может рассчитывать на наше содействие, – говоря это, Торнхельм повел рукой; жест его выдавал пренебрежение. – Дерзновенные выпады князя Конрада необходимо пресечь, пока они не принесли губительных последствий. Но крайне неосмотрительно ввязываться в драку, имея врага в своем доме…
– Неужели кто-то в Вальденбурге навлек на себя твои подозрения?
– Ничего определенного, любезный кузен. Но, возможно, здесь есть глаза зорче моих. Если даже моя жена говорит мне о том…
Свен подался вперед, заглянул брату в лицо.
– Скажи мне, о король, брат мой, должен ли я поручить своим людям внимательней следить не только за гостями, но и за домочадцами и прислугой?
Торнхельм усмехнулся.
– Ты помнишь Намир? Помнишь, к чему привела наша беспечность? Ни мгновения не сожалею, что сжег тот дурной город – пусть тысячу лет на его месте не растет трава и не селятся люди! Наибольшего успеха достигнет воин, предпочитающий лишний раз проверить доспехи перед боем, а не проводить время в разгуле и праздности… – он легко хлопнул брата по плечу и добавил. – Мы с тобой засиделись за высокими стенами рядом с женщинами, брат мой, и чуть было не переняли их повадки. Время очнуться, ибо измена рядом и точит нож…
Король умолк, ибо в это время, оставив забавы, к ним присоединились королева и герцогиня.
– Барон, я давно желаю узнать, кто составлял эту карту? – спросил Свен Лините, повернувшись к барону. Тот поспешно приблизился, поклонился дамам.
– Ты полагаешь, она неверна, о благородный герцог?
– Вовсе нет, – вместо Свена барону ответил сам вальденбургский король. – Напротив, сделана с большим искусством…
– Позволю себе сказать, что тоже так считаю, – Хаккен вернулся к столу, с довольным видом провел пальцами по краю пергамента. – Рисовальщик ухитрился даже правильно отметить места, где водятся диковинные звери – а равно и изобразить их самих. Вот ламия, а вот кефуза, оставляющая человеческие следы… в Тарбеге мы не раз находили их подле своих шатров. Большинство этих тварей обладают скрытным нравом и прячутся в своих логовах, едва почувствовав приближение человека. Некоторые, по-видимому, столь безобразны, что лишь луна может видеть их. Но все же что-то тянет их к людям… может, голод, а может, злоба. Я прожил там много дней, и каждую ночь слышал рев и видел, как сверкают во тьме их глаза. Не единожды я устраивал охоту, но… со мной было мало людей – усталых, голодных, ослабевших от болезней… – барон покачал головой, улыбка пропала с его лица. – Удача оставила меня в тот год. А местные варвары так боятся этих тварей, что ни один из них и шага не сделает за порог своего дома после захода солнца.
Торнхельм рассмеялся. Рука Анастази уже лежала в его руке; прикосновение словно делало его опять молодым, счастливо влюбленным и самоуверенным.
– Барон, я не узнаю тебя! Пробираясь тайком в замок Золотой Рассвет, ты обыкновенно вел себя безрассудней…
***
– Лео, бесстыдный лжец, я не верю ни одному твоему слову. И какими неправдами тебе удалось всучить Альме этот дар? Что за вызывающая настырность?! В Тевольте так принято одаривать королев?
Анастази, нахмурившись, смотрела на менестреля. Потом перевела взгляд на раскрытый песенник, лежавший у нее на коленях: правая страница испещрена черными нотными знаками, на миниатюре слева, под словами куплета, влюбленный юноша устремился к молодой даме, скромно потупившей очи. Поза ее воплощала невинность и чистоту, одежды ниспадали до самого пола, исключая всякий намек на ненадлежащее поведение, но ярко-алый цветок в опущенной руке и будто бы случайно оброненный платок выдавали сладострастную готовность поддаться любовному чувству.
Получасом ранее королева хорошенько отругала Альму, а потом, не желая видеть ее слез и слушать оправданий, велела выйти и привести себя в порядок. Вернуться в зал без дозволения госпожи Альма не решилась, и, когда Лео явился к королеве, все еще стояла у самого порога, вытирая тыльной стороной ладони мокрые щеки.
Лео сделал несколько шагов вперед; приблизился к королеве, сел у ног.
– Я объяснил твоей служанке – и говорю тебе, моя королева, что это лишь знак добрых намерений и полной покорности твоей воле. Только по этой причине она согласилась принять его и передать тебе.
Анастази захлопнула книгу, положила на край стола.
– Альма поступила дурно – неважно, из слабоволия или жалости к тебе. А ты… как же ты, оказывается, нахален и невыносимо глуп!
– Прекрасная дама, не ведающая снисхождения и жалости, чем мне заслужить твое прощение?..
Его губы оказались совсем близко, почти касаясь ее губ, слова – точно поцелуй. Анастази отпрянула.
– Сколько можно об одном и том же?.. Образумься! Что творишь? Ты знаешь, как в Вальденбурге обходятся с теми, кто соблазняет чужих жен?
– Я болен, моя королева, и плохо понимаю, что делаю. Голова кружится, мне думается, у меня жар…
Придвинувшись еще ближе, Лео опустил голову ей на колени. Королева нехотя коснулась ладонью его лба.
– Не замечаю никаких признаков недуга.
– Поверь, моя великодушная госпожа, я весь горю.
Анастази усмехнулась. Глупая, фривольная игра начинала забавлять.
– Теперь не зима и даже не осень, когда северные ветры приносят в Вальденбург дожди и первую стужу. Отчего же у тебя может случиться жар, Лео?
– Мой недуг зовется любовным томлением, госпожа. Мне нет покоя, я жажду услады, как путник в пустыне жаждет воды. Но, быть может, ты желаешь, чтобы я обезумел и погиб, подобно несчастному Келедону?.. Только скажи, я не стану противиться твоей воле…
Роль свою он разыгрывал довольно искусно – но слова казались надуманными и утратившими первоначальную чистоту от постоянного повторения. Множество раз она читала подобное, слышала в песнях…
Анастази смотрела на него, в который уже раз удивляясь этой невероятной наглости, притворявшейся любовью, а потом сказала:
– Поистине, твои великие страдания достойны великого сожаления! Что ж, мой верный менестрель, я знаю одно надежное средство, которое может тебе помочь. Идем со мной.
Ей пришла в голову мысль, которую следовало исполнить, пока красота ее не потускнела и не потеряла своей привлекательности; Анастази поднялась, взяла Лео за руку, потянула прочь из каминного зала. Менестрель повиновался, следуя за ней по узкой лестнице, ведущей прямо на первый этаж, мимо галереи и Большого зала.
– Идем-идем, – то и дело повторяла Анастази, но Лео не нужно было подгонять – воображение и так рисовало ему весьма сладостные картины.
Альма, со светильником в руке, следовала за ними. Густая тьма таилась в залах, закоулках длинных коридоров, но не осмеливалась выползать и соперничать с рыжим светом живого пламени.
Так они миновали замковую кухню и подсобные помещения, спустились в подземелье, где, связанные длинными переходами, располагались кладовые. У самой лестницы королева на мгновение остановилась.
– Альма, останься здесь. А ты, мой любезный менестрель, возьми светильник и следуй за мной… если тебя не страшит это подземелье. Я слышала о нем множество историй одна страшней другой…
От Лео не укрылась насмешка, сквозившая в ее голосе, но он счел это проявлением забавной женской гордости, нежелания изъявлять полную покорность любовнику. Что ж, если ей хочется прежде поиграть, то он тоже не против!
Темный коридор сделался совсем узким; теперь королева и менестрель шли рядом, рука об руку, как заговорщики. Лео приходилось то и дело сбавлять шаг, чтобы не наступить на подол ее платья.
И вот наконец тяжелая дубовая дверь, рядом с нею пара дверей поменьше. Полукруглый потолок низко нависает над головами, мягкий земляной пол чуть пружинит – наверняка останутся следы…
Лео утвердил светильник в неглубокой нише. Тусклого, неровного света хватало, чтобы увидеть нижнюю часть двери и щеколду, на которую она запиралась.
Он хотел взять Анастази за плечи, но королева опередила его – повернулась, обняла, словно собираясь поцеловать… а потом, быстро отстранившись, толкнула дверь, и на Лео повеяло влажной прохладой замкового ледника.
– Вот средство от твоего любовного жара, Лео! Тебе оно поможет!
Она рассмеялась, чувствуя себя в полной безопасности – довольная своим дурачеством, счастливая, что нашла такой остроумный способ отомстить, а Лео смотрел на нее со смешанным чувством ярости, нежности и вожделения. Неужели она и вправду думает, что он отступится так легко?..
– Ты правильно сделала, что привела меня сюда. Здесь нам никто не помешает… О, я сам не свой от желания, моя повелительница, – деланно-виновато прошептал он, подступая к ней. Анастази, не ожидавшая, что ее грубая шутка произведет столь мало впечатления, попятилась. Лео схватил ее, силой заставляя сделать несколько шагов назад, в темноту ледника.
– Ах, моя королева, как неосмотрительно с твоей стороны так смеяться надо мной!..
– Оставь меня! Мы ведь можем погибнуть… Мы уже гибнем. Падаем в пропасть, да еще и…
Анастази, задыхаясь, выцарапывалась, словно кошка, которую хотят бросить в воду. Лео молча толкнул ее к стене; прижался всем телом, целуя лицо и шею, чувствуя под ладонями округлые груди, нежные ягоды сосков. Сминал их, тискал, сожалея, что нельзя разорвать платье, чтоб она предстала в прекрасной своей, смущенной наготе, над которой так легко властвовать.
Музыка, на некоторое время стихшая, вдруг зазвучала вновь, ясно и трепетно. Королева перевела взгляд на менестреля, на его пальцы, легко касающиеся струн – начинающее заходить солнце ярко вспыхнуло на серебряных кольцах. Лео смотрел прямо перед собой, сосредоточенно, словно наяву видел то, о чем пел с такой страстью. В его глазах, казалось королеве, отблескивает пламя костра.
…И тогда Ланселот явился и убил многих славных рыцарей ради спасения той, что была ему дороже собственной чести.
На следующий день король назвал имена назначенных им судей, среди которых были Себастиан Фем и Клаус Фогель. Во все области королевства помчались гонцы – объявлять в замках и на площадях, в крепостях и селениях, что в середине лета на ристалище близ городка Гюнтталь сойдутся лучшие воины, дабы развлечь прекрасных и благородных дам, а также показать свое воинское искусство.
Уже ткутся ткани и вышиваются гербы, возводятся трибуны, рыцари собираются в путь… Турнир завершится поединком королей и представлением – так явитесь же, мужи и благородные дамы, юноши и девицы и всякий люд, и радуйтесь, и веселитесь вместе со своим государем!
…Пока же обитатели замка проводили время на воздухе, гуляя или развлекаясь качелями, игрой в «охотника и зайца» и в мяч. Лео играл с молодыми дамами в жмурки, и, с завязанными глазами, пытался поймать одну из них – те же стайкой вились вокруг него, насмешничали, щекотали длинными травинками; производили столько шума, что он мог бы без труда схватить любую, однако намеренно угождал им, изображая неловкость.
Кто легок и гибок, словно куница, кто всю юность проплясал на ярмарочных подмостках, не упустит прекрасную деву! Да и девица вряд ли устоит перед таким удальцом…
Анастази не могла отделаться от этой мысли, помня его почти звериную грациозность, сноровистость молодого еще, сильного мужчины. О, каждый изгиб этого тела достоин любви!
– Ты убеждала меня, что между вами все выяснилось, – герцогиня Рюттель, склонившись к сестре, говорила с улыбкой, но все же слегка прикрыла уста краем платка. – Поверь, мне безразлично, что сделает Торнхельм с Лео, если узнает о его похождениях! Пусть менестрель мчится к мучительной погибели как корабль, поймавший в парус попутный ветер. Туда ему и дорога, наглецу, но не мчаться же тебе вместе с ним!
– О чем ты? Все кончено и позабыто.
Анастази говорила уверенно, но Евгению не оставляла тревога, ибо она видела, что менестрель желает раздразнить королеву, вызвать на поединок. Во время игры в фанты он сначала осмелился требовать, чтобы королева собственноручно наполнила его кубок вином, а затем дерзко просил о поцелуе в обмен на мяч, который потерял и никак не мог найти юный Удо Лантерс.
Разгневавшись, Анастази поднялась, выпрямилась – Альма быстро, сноровисто расправила складки ее платья, – пожала плечами.
– Изволь…
Лео шагнул к ней, и она, с ужасом понимая, что он хочет коснуться ее и поцеловать так, как они целовались на ярмарке в Гюнттале – в уста, опьяненно и бесстыдно, – вздернула подбородок, прижала к губам менестреля тыльную сторону ладони, оцарапала драгоценным перстнем.
– Довольно с тебя.
Лео отдернулся, но продолжал смотреть на нее в упор, как будто не понимал, чем все это может закончиться, и королева вновь ощутила, как страх когтит ей спину вдоль хребта – холодными, мерзкими касаниями.
– Ты носишь удачу в рукаве, прекрасная королева. Вот то, что ты обронила, – сказал Лео, протягивая ей правую руку. Вниз от губы к подбородку у него набухла тонкая розовая полоса, но он улыбался. – Его нетрудно было найти, но я бы отважился и на более сложное испытание... Ни крови, ни жизни не жаль, если то тебе по сердцу.
На раскрытой ладони и вправду лежал мяч – яркий, расшитый разноцветными нитками.
– Дерзкий менестрель! Должно быть, он все это время был у тебя, и мой паж напрасно сбивался с ног, разыскивая его? Воистину, твоему господину следует провозгласить тебя рыцарем наживы и самым ловким из плутов!
Дамы и юноши засмеялись, королева же оглянулась, словно благодаря их за поддержку. Игра возобновилась; неловкость исчезла, вспугнутая веселыми голосами, шелестом ветра в молодой траве.
Король и герцог Лините, не принимавшие участия в забавах, расположились чуть поодаль от играющих, и наблюдали за ними, сидя под легким навесом из светлого полотна. На столе за их спинами была расстелена карта, которую барон Хаккен привез с собой, как богатый дар короля Вольфа желанному союзнику – многоцветная, украшенная множеством изображений диковинных зверей и морских чудовищ; вальденбургские военачальники сейчас внимательно изучали ее.
Торнхельму не нужно было смотреть на карту; он и без того знал наизусть – у горного хребта Аверьет заканчиваются владения вальденбургской короны и начинается Франкония. Дальше земли Конрада и мелких владетелей, держащих его руку, а рядом, огибая с юга и запада – Вермандуа.
– Цеспельские графы издревле держали руку тевольтских королей, и негоже нам менять старый обычай. Однако Конрад честолюбив, и, вполне возможно, ему удастся собрать под свои знамена всех, кто надеется если не завоевать новые земли, то хотя бы нажиться на войне. А как только это произойдет, почуяв наживу, подтянутся южные князья, и приморские города станут требовать себе больше воли.
– Это было бы весьма нежелательно. Думаешь, Конраду под силу?..
– Знаешь, что беспокоит меня больше всего, герцог? – после длинной паузы негромко произнес Торнхельм, не отрывая взгляда от своей супруги: она вновь присела рядом с Евгенией, бледная, неестественно возбужденная. Перебросила злополучный мяч прямо в руки приблизившемуся Удо. – В Вермандуа слишком быстро узнали о нашей договоренности с Тевольтом.
Герцог пожал плечами.
– Переговоры велись не один месяц. Сведения вполне могли попасть к графу и из Тевольта…
– Возможно, возможно. Но не стоит надеяться на это. Дав согласие на участие в славном турнире, я тем самым подтвердил, что мой… возлюбленный брат, король тевольтский и инхальдебургский, может рассчитывать на наше содействие, – говоря это, Торнхельм повел рукой; жест его выдавал пренебрежение. – Дерзновенные выпады князя Конрада необходимо пресечь, пока они не принесли губительных последствий. Но крайне неосмотрительно ввязываться в драку, имея врага в своем доме…
– Неужели кто-то в Вальденбурге навлек на себя твои подозрения?
– Ничего определенного, любезный кузен. Но, возможно, здесь есть глаза зорче моих. Если даже моя жена говорит мне о том…
Свен подался вперед, заглянул брату в лицо.
– Скажи мне, о король, брат мой, должен ли я поручить своим людям внимательней следить не только за гостями, но и за домочадцами и прислугой?
Торнхельм усмехнулся.
– Ты помнишь Намир? Помнишь, к чему привела наша беспечность? Ни мгновения не сожалею, что сжег тот дурной город – пусть тысячу лет на его месте не растет трава и не селятся люди! Наибольшего успеха достигнет воин, предпочитающий лишний раз проверить доспехи перед боем, а не проводить время в разгуле и праздности… – он легко хлопнул брата по плечу и добавил. – Мы с тобой засиделись за высокими стенами рядом с женщинами, брат мой, и чуть было не переняли их повадки. Время очнуться, ибо измена рядом и точит нож…
Король умолк, ибо в это время, оставив забавы, к ним присоединились королева и герцогиня.
– Барон, я давно желаю узнать, кто составлял эту карту? – спросил Свен Лините, повернувшись к барону. Тот поспешно приблизился, поклонился дамам.
– Ты полагаешь, она неверна, о благородный герцог?
– Вовсе нет, – вместо Свена барону ответил сам вальденбургский король. – Напротив, сделана с большим искусством…
– Позволю себе сказать, что тоже так считаю, – Хаккен вернулся к столу, с довольным видом провел пальцами по краю пергамента. – Рисовальщик ухитрился даже правильно отметить места, где водятся диковинные звери – а равно и изобразить их самих. Вот ламия, а вот кефуза, оставляющая человеческие следы… в Тарбеге мы не раз находили их подле своих шатров. Большинство этих тварей обладают скрытным нравом и прячутся в своих логовах, едва почувствовав приближение человека. Некоторые, по-видимому, столь безобразны, что лишь луна может видеть их. Но все же что-то тянет их к людям… может, голод, а может, злоба. Я прожил там много дней, и каждую ночь слышал рев и видел, как сверкают во тьме их глаза. Не единожды я устраивал охоту, но… со мной было мало людей – усталых, голодных, ослабевших от болезней… – барон покачал головой, улыбка пропала с его лица. – Удача оставила меня в тот год. А местные варвары так боятся этих тварей, что ни один из них и шага не сделает за порог своего дома после захода солнца.
Торнхельм рассмеялся. Рука Анастази уже лежала в его руке; прикосновение словно делало его опять молодым, счастливо влюбленным и самоуверенным.
– Барон, я не узнаю тебя! Пробираясь тайком в замок Золотой Рассвет, ты обыкновенно вел себя безрассудней…
ГЛАВА 13
***
– Лео, бесстыдный лжец, я не верю ни одному твоему слову. И какими неправдами тебе удалось всучить Альме этот дар? Что за вызывающая настырность?! В Тевольте так принято одаривать королев?
Анастази, нахмурившись, смотрела на менестреля. Потом перевела взгляд на раскрытый песенник, лежавший у нее на коленях: правая страница испещрена черными нотными знаками, на миниатюре слева, под словами куплета, влюбленный юноша устремился к молодой даме, скромно потупившей очи. Поза ее воплощала невинность и чистоту, одежды ниспадали до самого пола, исключая всякий намек на ненадлежащее поведение, но ярко-алый цветок в опущенной руке и будто бы случайно оброненный платок выдавали сладострастную готовность поддаться любовному чувству.
Получасом ранее королева хорошенько отругала Альму, а потом, не желая видеть ее слез и слушать оправданий, велела выйти и привести себя в порядок. Вернуться в зал без дозволения госпожи Альма не решилась, и, когда Лео явился к королеве, все еще стояла у самого порога, вытирая тыльной стороной ладони мокрые щеки.
Лео сделал несколько шагов вперед; приблизился к королеве, сел у ног.
– Я объяснил твоей служанке – и говорю тебе, моя королева, что это лишь знак добрых намерений и полной покорности твоей воле. Только по этой причине она согласилась принять его и передать тебе.
Анастази захлопнула книгу, положила на край стола.
– Альма поступила дурно – неважно, из слабоволия или жалости к тебе. А ты… как же ты, оказывается, нахален и невыносимо глуп!
– Прекрасная дама, не ведающая снисхождения и жалости, чем мне заслужить твое прощение?..
Его губы оказались совсем близко, почти касаясь ее губ, слова – точно поцелуй. Анастази отпрянула.
– Сколько можно об одном и том же?.. Образумься! Что творишь? Ты знаешь, как в Вальденбурге обходятся с теми, кто соблазняет чужих жен?
– Я болен, моя королева, и плохо понимаю, что делаю. Голова кружится, мне думается, у меня жар…
Придвинувшись еще ближе, Лео опустил голову ей на колени. Королева нехотя коснулась ладонью его лба.
– Не замечаю никаких признаков недуга.
– Поверь, моя великодушная госпожа, я весь горю.
Анастази усмехнулась. Глупая, фривольная игра начинала забавлять.
– Теперь не зима и даже не осень, когда северные ветры приносят в Вальденбург дожди и первую стужу. Отчего же у тебя может случиться жар, Лео?
– Мой недуг зовется любовным томлением, госпожа. Мне нет покоя, я жажду услады, как путник в пустыне жаждет воды. Но, быть может, ты желаешь, чтобы я обезумел и погиб, подобно несчастному Келедону?.. Только скажи, я не стану противиться твоей воле…
Роль свою он разыгрывал довольно искусно – но слова казались надуманными и утратившими первоначальную чистоту от постоянного повторения. Множество раз она читала подобное, слышала в песнях…
Анастази смотрела на него, в который уже раз удивляясь этой невероятной наглости, притворявшейся любовью, а потом сказала:
– Поистине, твои великие страдания достойны великого сожаления! Что ж, мой верный менестрель, я знаю одно надежное средство, которое может тебе помочь. Идем со мной.
Ей пришла в голову мысль, которую следовало исполнить, пока красота ее не потускнела и не потеряла своей привлекательности; Анастази поднялась, взяла Лео за руку, потянула прочь из каминного зала. Менестрель повиновался, следуя за ней по узкой лестнице, ведущей прямо на первый этаж, мимо галереи и Большого зала.
– Идем-идем, – то и дело повторяла Анастази, но Лео не нужно было подгонять – воображение и так рисовало ему весьма сладостные картины.
Альма, со светильником в руке, следовала за ними. Густая тьма таилась в залах, закоулках длинных коридоров, но не осмеливалась выползать и соперничать с рыжим светом живого пламени.
Так они миновали замковую кухню и подсобные помещения, спустились в подземелье, где, связанные длинными переходами, располагались кладовые. У самой лестницы королева на мгновение остановилась.
– Альма, останься здесь. А ты, мой любезный менестрель, возьми светильник и следуй за мной… если тебя не страшит это подземелье. Я слышала о нем множество историй одна страшней другой…
От Лео не укрылась насмешка, сквозившая в ее голосе, но он счел это проявлением забавной женской гордости, нежелания изъявлять полную покорность любовнику. Что ж, если ей хочется прежде поиграть, то он тоже не против!
Темный коридор сделался совсем узким; теперь королева и менестрель шли рядом, рука об руку, как заговорщики. Лео приходилось то и дело сбавлять шаг, чтобы не наступить на подол ее платья.
И вот наконец тяжелая дубовая дверь, рядом с нею пара дверей поменьше. Полукруглый потолок низко нависает над головами, мягкий земляной пол чуть пружинит – наверняка останутся следы…
Лео утвердил светильник в неглубокой нише. Тусклого, неровного света хватало, чтобы увидеть нижнюю часть двери и щеколду, на которую она запиралась.
Он хотел взять Анастази за плечи, но королева опередила его – повернулась, обняла, словно собираясь поцеловать… а потом, быстро отстранившись, толкнула дверь, и на Лео повеяло влажной прохладой замкового ледника.
– Вот средство от твоего любовного жара, Лео! Тебе оно поможет!
Она рассмеялась, чувствуя себя в полной безопасности – довольная своим дурачеством, счастливая, что нашла такой остроумный способ отомстить, а Лео смотрел на нее со смешанным чувством ярости, нежности и вожделения. Неужели она и вправду думает, что он отступится так легко?..
– Ты правильно сделала, что привела меня сюда. Здесь нам никто не помешает… О, я сам не свой от желания, моя повелительница, – деланно-виновато прошептал он, подступая к ней. Анастази, не ожидавшая, что ее грубая шутка произведет столь мало впечатления, попятилась. Лео схватил ее, силой заставляя сделать несколько шагов назад, в темноту ледника.
– Ах, моя королева, как неосмотрительно с твоей стороны так смеяться надо мной!..
– Оставь меня! Мы ведь можем погибнуть… Мы уже гибнем. Падаем в пропасть, да еще и…
Анастази, задыхаясь, выцарапывалась, словно кошка, которую хотят бросить в воду. Лео молча толкнул ее к стене; прижался всем телом, целуя лицо и шею, чувствуя под ладонями округлые груди, нежные ягоды сосков. Сминал их, тискал, сожалея, что нельзя разорвать платье, чтоб она предстала в прекрасной своей, смущенной наготе, над которой так легко властвовать.
