– Нет, я не желаю этого, моя королева, – прошептала Альма.
– Тогда запасись всем необходимым, но не бери с собой много вещей. Пусть все выглядит так, будто мы отправились на обычную прогулку.
Альма сделала все, как велела королева. Сама же Анастази тихонько вернулась в опочивальню, вынула из сундука ларец с украшениями и тоже спрятала в сумку, на самое дно.
…– Ты не переменишь решения, моя королева?..
Служанка едва сдерживала слезы. Анастази сидела на застеленной покрывалом широкой скамье. На лавке подле стола лежала сумка, которую королева обыкновенно брала с собой, рядом – аккуратно сложенный темный плащ, тот самый, что помогал ей притворяться горожанкой во время вылазок в Гюнттале.
– Нет, Альма, ничего изменить невозможно. Идем. Твой супруг уже подле короля, и можно не беспокоиться, что его величеству что-либо понадобится.
Анастази остановилась на пороге зала. Потом решительно отворила дверь, указала в сторону покоев, где жили дети.
– Я задержусь ненадолго, Альма. Хочу на них посмотреть. Это необходимо, ведь я не знаю…
Верная служанка вместе с госпожой прошла до самых дверей и осталась, чтобы подать королеве знак, если проснется король или появится кто-то из слуг. Анастази вошла в просторные покои, подошла к кровати, на которой спал Отто. В смежной комнате, отделенной полуаркой, вместе с нянькой и горничной спали младшие.
При ее появлении старый Вильберт проснулся и приподнялся на лавке, собираясь вскочить, но Анастази остановила его.
– Нет нужды, мой милый Вильберт. Мне что-то не спится, и я решила заглянуть к детям – они так быстро растут, и я не успеваю ими любоваться. Я уже ухожу, не стоит их будить. Немного прогуляюсь – кажется, сегодня будет дивное ясное утро.
Он все же встал и поклонился госпоже, но затем, повинуясь ее настойчивому, нетерпеливому жесту, опять прилег на лавку, с забавной деликатностью укрывшись одеялом с головой, хотя Анастази не сомневалась, что он за ней наблюдает.
Она долго смотрела на сына, не произнося ни слова. Потом отошла от кровати, заглянула к близнецам, поцеловала и сына, и дочь. Юргена, с некоторых пор ставшего особенно дорогим ее сердцу, несколько раз погладила по голове. Он, утомленный играми и занятиями, спал так крепко, что в ответ на ее ласки только шумно вздохнул, улыбнулся во сне и перевернулся с бока на бок.
Вернулась к принцу, и, не сдержавшись, сжала его в объятиях.
– Будь сильным, Отто. О, умоляю, будь как твой отец! Несмотря ни на что!
Быстро поцеловала его, растрепанного, ничего не понимающего со сна, успокаивающе шепнула, положив руку ему на лоб: «Спи! Спи, еще так рано!», и вышла из комнаты.
Полусонный конюх оседлал для королевы самую резвую из ее лошадей, а для служанки – крепкую серую лошаденку из тех, на которых обыкновенно ездят королевские оруженосцы. Небо над замком еще не успело посветлеть, когда ворота открылись, выпуская всадниц на широкий мост.
До поворота дороги беглянки позволили лошадям бежать рысью, будто бы и вправду отправлялись на прогулку и не спешили. У самого въезда в Эсвельский лес Анастази оглянулась на Вальденбург, мощные башни которого приближающийся рассвет окрасил рыжим и палево-розовым, – а потом резко отвернулась и хлестнула белую кобылу. Впервые в жизни королева чувствовала себя изгнанницей, а впереди был еще долгий путь, полный опасностей.
Ее отсутствие встревожило обитателей королевского замка не сразу – королева часто отправлялась на утреннюю прогулку в окрестностях замка одна или в сопровождении кого-либо из слуг, и порой, заехав довольно далеко или залюбовавшись прекрасным видом, отсутствовала почти до полудня.
Сон короля был долог и спокоен, и, пробудившись, когда солнце уже вовсю светило в окно, Торнхельм чувствовал себя много лучше. Михаэлю и Удо с трудом удалось убедить его не пренебрегать советами господина Биреке, и не вести себя безрассудно.
Король, раздираемый противоречивыми чувствами, тотчас же пожелал увидеть Анастази. Он сожалел о своей несдержанности, хоть и был убежден, что прав, и отъезд королевы из Вальденбурга будет лучшим лекарством для болезни, которой вздумалось разрушить их брак.
Он хотел примириться с ней, приласкать, объяснить свое состояние. Ему, однако, сообщили, что королева с рассветом покинула замок, намереваясь прогуляться, и это легкомыслие вновь вызвало у короля приступ раздражения.
– Что ж, – бросил он Михаэлю, принесшему эту новость. – Следует ускорить сборы. Сообщи об этом Фогелю. Пусть подготовит все как можно скорее. Не будем дожидаться отбытия моего возлюбленного брата, тевольтского короля, ибо дело это наше, семейное, и к заключенному с ним договору отношения не имеет.
Ожидая королеву, он вновь и вновь вспоминал ночную ссору и досадливо морщился – недостойно государя быть столь несдержанным даже в гневе, ибо не страх, а уважение и любовь должны наполнять сердца его подданных и домочадцев. Но когда Анастази не вернулась к трапезе, и растерянный Удо сообщил об этом, у Торнхельма будто спала с глаз пелена, все это время застилавшая ему взор. Он достаточно изучил нрав своей супруги, чтобы понять, что произошло на самом деле.
Она бежала – и оставила его в одиночестве, предоставив самому решать, как теперь объяснить еще не покинувшим Вальденбург гостям этот подозрительно поспешный отъезд. А ведь если бы была чиста – осталась бы, даже считая себя оскорбленной. Значит, все подозрения, тревоги, несвязная болтовня Свена – не пустое, не ложь…
В ярости он швырнул о стену серебряную чашу, в которой паж подавал ему горький травяной настой. Что ж, если она бежала на рассвете, то теперь уже далеко…
– Позвать господина Фогеля? – тихо спросил Удо, державший в руках подобранную с пола чашу. – В его отряде опытные воины и следопыты, и…
– Подожди, мальчишка! Что за привычка – как вылупился утенок, так и сразу в воду? Годно ли показывать гостям, какие дела творятся в королевской семье?..
Удо, понявший свою ошибку, угрюмо молчал. Торнхельм махнул ему рукой.
– Помоги мне подняться.
– Но лекарь…
– И подай одежду – мне нужно выйти к гостям.
Паж покорно исполнял требуемое – сначала подал королю шоссы из тонкой шерсти, потом поддержал короля под руку, помогая встать с ложа. Заботливо и осторожно придерживал длинную темно-синюю тунику, дабы король не растревожил рану. Затем принес широкий кожаный пояс, по обычаю обильно украшенный серебряными фигурками.
Облачаясь, Торнхельм не проронил ни слова, занятый думами. Разумеется, таких обид прощать нельзя. Но действовать следует осторожно, дабы не нанести ущерба доброму имени дома Швертегейсс-Лините-и-Эрвен и не оказаться в весьма двусмысленном положении. Не будет никакой беды, если поиски окажутся бесплодными – или же позднее и королеву, и служанку найдут погибшими...
Так что пусть думает, что избегла опасности и ей не грозит никакое наказание. Пусть направляется, куда ей угодно – дорога все равно приведет ее в отцовский дом, ибо ей больше некуда ехать. Да и примут ли беглую королеву где-либо, кроме Золотого Рассвета?..
А чтобы потешить свою жажду мести, остается выяснить, кто ее любовник – если, конечно, он теперь здесь, в Вальденбурге. Отдать палачам – а там дыба и огонь довершат остальное.
Удо тем временем с поклоном подал королю золотую цепь с медальоном в виде головы волка с разверстой пастью. В острых зубах кроваво светился крупный рубин.
– Все готово, мой господин.
– Благодарю, Удо. А теперь разузнай, как себя чувствует мой дорогой кузен, совершивший вчера столько подвигов. Я желаю с ним побеседовать.
***
Кувшин почти опустел, но Лео не чувствовал опьянения; страх, угнездившийся в душе, пожирал вино, как воду.
Королева не вернулась с прогулки, на которую якобы отправилась рано поутру. Вместе с ней пропала и Альма.
Стоило отдать должное королю Торнхельму. Немного позже полудня Фогель и Зейдек объявили о поспешном отъезде королевы из Вальденбурга, и король при этом даже посмеивался, будто его и самого забавляла непредсказуемость принимаемых супругой решений. Говорили о давно задуманном паломничестве, о странном сне, который якобы сподвигнул королеву выехать без промедлений, но менестрель знал, что эти истории сродни песням, которые он сам сочинял в юности: ложь на лжи и обман на обмане, но женам богатых торговцев хотелось послушать о любви, такой, какой они ее не знали.
Вероятно, Анастази сбежала, или – что гораздо хуже, – отправлена в отдаленные земли под охраной, а то и вовсе заперта в Красной башне. А значит, недалек тот час, когда придут и за ним… И после всего, что он видел и творил, стоит ли уповать на королевское милосердие?
Он не удивился настойчивому стуку в дверь, но не сразу нашел в себе достаточно сил, чтобы подняться с неубранного от ночи ложа и подойти к двери. Пока отпирал задвижку, заметил, что руки дрожат.
На пороге стоял Куно Реттингайль, с ним двое ратников – у обоих на нарамниках герб с раскинувшим могучие крылья черным орлом. Королевский паж быстро оглядел комнату, усмехнулся уголком рта.
– Его величество велел немедля явиться к нему.
Лео еще раз бросил взгляд на свои руки.
– Я готов. Идем.
Вольф принял менестреля, полулежа на широкой скамье, опираясь на пышные подушки – ранение все еще давало о себе знать, и лекарь советовал королю избегать переутомления. Королева Маргарита – как всегда, рядом с супругом, – прижалась виском к его плечу, поглаживала по руке. Фрейлина королевы, госпожа Ирмалинда Дешарди, сидела на раскладном стуле у самого окна, сложив красивые полные руки на коленях – спокойная, величавая, в светлых волосах – жемчужные нити. Она, видимо, читала королю и королеве вслух, ибо перед ней на резном деревянном поставце лежала раскрытая книга.
Этой женщине следовало поклониться особо, ибо ее присутствие приносило спокойствие королеве Маргарите и удовольствие – королю.
– У меня к тебе деликатное поручение, Лео, – Вольф говорил неторопливо, будто любуясь каждым своим словом. – Как тебе известно, королева Анастази нынче рано утром отправилась в паломничество…
– Да, и это стало неожиданностью для многих, если мне будет позволено высказать свое мнение, мой король.
– Что бы ни сподвигло королеву на столь внезапный отъезд, мы не склонны придавать этому особого значения. Пусть это останется между супругами… – король улыбался. – Однако негоже будет, если в дни, когда нам с моим братом, вальденбургским королем, наконец удалось заключить столь желанный союз, что-либо омрачит эту радость…
– Это было бы весьма прискорбно, мой господин, – проговорил Лео, все еще не понимая, куда тот клонит.
– Именно. Поэтому мы желаем поручить тебе… – тут Вольф взглянул на Маргариту. – Найти вальденбургскую королеву и сопроводить ее… а также проследить, чтобы никто не чинил ей препятствий, куда бы она ни соизволила отправиться после.
Менестрель заметил, как рука королевы, лежавшая на предплечье супруга, слегка сжалась. Вольф же как будто и не почувствовал этого через тяжелую парчовую ткань, и продолжал:
– Я буду очень недоволен, если ее вынудят вернуться туда, куда она, возможно, возвращаться не захочет. Как-никак, она дочь вернейшего моего вассала, я сам давал дозволение на брак, и не желаю, чтобы теперь ей причиняли вред или неудобства. И чем скорее ты отправишься в путь, тем лучше… Только не говори мне, что тебе не под силу найти скромную путницу и ее служанку! Мы ведь, по счастью, не в италийских землях, где так легко затеряться среди многих сотен праздных людей…
– Дозволишь ли, мой король, взять нескольких воинов из отряда, прибывшего в Вальденбург вместе с тобой?
– Выбери тех, кого считаешь нужным, – Вольф задумчиво глядел в сторону. Легко повел рукой, поймал драгоценным перстнем солнечный луч разноцветное сияние брызнуло в стороны, пятна скакнули по светлой стене. – Постарайся найти ее, и пусть тебе поможет в этом твоя хитрость…
Лео покинул Вальденбург, не дожидаясь, когда колокол зазвонит к вечерне. Менестреля сопровождали слуги, числом трое, и столько же королевских ратников. Промчавшись по длинному мосту, они пересекли долину и въехали в Эсвельский лес, накрывший их угрюмой вечерней тенью. Мелкие лесные птицы вспархивали почти из-под самых копыт, длинные ветви деревьев то и дело норовили хлестнуть по лицу, корни, толстые, узловатые, выворачивались из земли. В глубине леса, в темно-зеленой, пахнущей хвоей полумгле, перекликались непонятные голоса.
– Вот верно говорят – лес этот заколдован, может и не выпустить пришлеца, заставит кружить по оврагам и чащобам, пока не сойдешь с ума или не умрешь от голода… – бормотал обычно бесстрашный Энно, слуга менестреля, пугливо, точно заяц, оглядываясь по сторонам.
– А то станешь добычей лесных зверей… или кого похуже, – поддержал его один из воинов, рыжий, широкоплечий детина, которому, кажется, если и следовало кого бояться, то лишь себя самого.
– Не забивайте себе голову бабьими сказками! – раздраженно прикрикнул Лео, обернувшись к ним. – Или вы презренные лавочники, а не воины тевольтского короля?!
Первый постоялый двор попался на пути, когда поздние летние сумерки уже наплывали на равнину. Навстречу гостям вышел хозяин, невысокий, но крепкий и пузатый, как бочка. Лео, не желая тратить времени даром, спросил, не видел ли он двух путниц – даму и служанку при ней, одетых, как зажиточные горожанки. Тот, учуяв выгоду, отвечал уклончиво, будто и сам не был уверен в том, что видели его глаза – мол были какие-то, да назваться не пожелали, а ему и дела нет, известно, забот и без того хватает. Да и за излишнее любопытство в нынешнее время можно только по шее получить…
Гнедой нетерпеливо переступал с ноги на ногу, и Лео натянул поводья, заставляя его стоять на месте; жеребец повиновался, но фыркнул, отдергиваясь, когда трактирщик хотел было взять его под уздцы.
– Что ж, смотри сюда, бурдюк. Это – ласка, а будет таска, если не пожелаешь отвечать толком, – Лео ударил жеребца в бока посеребренными шпорами; тот заплясал, двинулся вперед, напирая на трактирщика плечом, сталкивая с дороги. – Так куда они направились? Был ли кто с ними?
– Эделаром его звать, – толстяк, проворно отстранившись, подобострастно смотрел на менестреля. – Он раньше состоял при отряде господина Трема, сборщика податей, да теперь уж стар стал для такой службы.
– Однако согласился сопроводить даму и ее служанку?
– Известное дело, мой господин – деньги-то ему посулили немалые… А серебро ведь лишним никому не бывает, верно?..
– Сквалыга… – сквозь зубы процедил Лео, огляделся. Двухэтажное строение постоялого двора, с конюшней и хозяйственными пристройками, присоседилось рядом с проезжей колеей, словно не желало пропустить путника, не взяв с него дани. Этот дом, приземистый, вместительный, был очень похож на своего владельца; деревенские же лачуги, наоборот, словно разбегались от дороги по пологому склону, таясь от путников и королевских фогтов.
А хозяин уже вовсю расхваливал заведение и те блага, которыми уважаемые путники смогут насладиться за весьма умеренную плату – загибал толстые пальцы, покачивал головой, причмокивал, нахваливая яства.
– Горячая похлебка из репы, кусок пирога с потрохами, а за монету – вино с пряностями и медом, какого не подают даже при баронском дворе…
– Тогда запасись всем необходимым, но не бери с собой много вещей. Пусть все выглядит так, будто мы отправились на обычную прогулку.
Альма сделала все, как велела королева. Сама же Анастази тихонько вернулась в опочивальню, вынула из сундука ларец с украшениями и тоже спрятала в сумку, на самое дно.
…– Ты не переменишь решения, моя королева?..
Служанка едва сдерживала слезы. Анастази сидела на застеленной покрывалом широкой скамье. На лавке подле стола лежала сумка, которую королева обыкновенно брала с собой, рядом – аккуратно сложенный темный плащ, тот самый, что помогал ей притворяться горожанкой во время вылазок в Гюнттале.
– Нет, Альма, ничего изменить невозможно. Идем. Твой супруг уже подле короля, и можно не беспокоиться, что его величеству что-либо понадобится.
Анастази остановилась на пороге зала. Потом решительно отворила дверь, указала в сторону покоев, где жили дети.
– Я задержусь ненадолго, Альма. Хочу на них посмотреть. Это необходимо, ведь я не знаю…
Верная служанка вместе с госпожой прошла до самых дверей и осталась, чтобы подать королеве знак, если проснется король или появится кто-то из слуг. Анастази вошла в просторные покои, подошла к кровати, на которой спал Отто. В смежной комнате, отделенной полуаркой, вместе с нянькой и горничной спали младшие.
При ее появлении старый Вильберт проснулся и приподнялся на лавке, собираясь вскочить, но Анастази остановила его.
– Нет нужды, мой милый Вильберт. Мне что-то не спится, и я решила заглянуть к детям – они так быстро растут, и я не успеваю ими любоваться. Я уже ухожу, не стоит их будить. Немного прогуляюсь – кажется, сегодня будет дивное ясное утро.
Он все же встал и поклонился госпоже, но затем, повинуясь ее настойчивому, нетерпеливому жесту, опять прилег на лавку, с забавной деликатностью укрывшись одеялом с головой, хотя Анастази не сомневалась, что он за ней наблюдает.
Она долго смотрела на сына, не произнося ни слова. Потом отошла от кровати, заглянула к близнецам, поцеловала и сына, и дочь. Юргена, с некоторых пор ставшего особенно дорогим ее сердцу, несколько раз погладила по голове. Он, утомленный играми и занятиями, спал так крепко, что в ответ на ее ласки только шумно вздохнул, улыбнулся во сне и перевернулся с бока на бок.
Вернулась к принцу, и, не сдержавшись, сжала его в объятиях.
– Будь сильным, Отто. О, умоляю, будь как твой отец! Несмотря ни на что!
Быстро поцеловала его, растрепанного, ничего не понимающего со сна, успокаивающе шепнула, положив руку ему на лоб: «Спи! Спи, еще так рано!», и вышла из комнаты.
Полусонный конюх оседлал для королевы самую резвую из ее лошадей, а для служанки – крепкую серую лошаденку из тех, на которых обыкновенно ездят королевские оруженосцы. Небо над замком еще не успело посветлеть, когда ворота открылись, выпуская всадниц на широкий мост.
До поворота дороги беглянки позволили лошадям бежать рысью, будто бы и вправду отправлялись на прогулку и не спешили. У самого въезда в Эсвельский лес Анастази оглянулась на Вальденбург, мощные башни которого приближающийся рассвет окрасил рыжим и палево-розовым, – а потом резко отвернулась и хлестнула белую кобылу. Впервые в жизни королева чувствовала себя изгнанницей, а впереди был еще долгий путь, полный опасностей.
Ее отсутствие встревожило обитателей королевского замка не сразу – королева часто отправлялась на утреннюю прогулку в окрестностях замка одна или в сопровождении кого-либо из слуг, и порой, заехав довольно далеко или залюбовавшись прекрасным видом, отсутствовала почти до полудня.
Сон короля был долог и спокоен, и, пробудившись, когда солнце уже вовсю светило в окно, Торнхельм чувствовал себя много лучше. Михаэлю и Удо с трудом удалось убедить его не пренебрегать советами господина Биреке, и не вести себя безрассудно.
Король, раздираемый противоречивыми чувствами, тотчас же пожелал увидеть Анастази. Он сожалел о своей несдержанности, хоть и был убежден, что прав, и отъезд королевы из Вальденбурга будет лучшим лекарством для болезни, которой вздумалось разрушить их брак.
Он хотел примириться с ней, приласкать, объяснить свое состояние. Ему, однако, сообщили, что королева с рассветом покинула замок, намереваясь прогуляться, и это легкомыслие вновь вызвало у короля приступ раздражения.
– Что ж, – бросил он Михаэлю, принесшему эту новость. – Следует ускорить сборы. Сообщи об этом Фогелю. Пусть подготовит все как можно скорее. Не будем дожидаться отбытия моего возлюбленного брата, тевольтского короля, ибо дело это наше, семейное, и к заключенному с ним договору отношения не имеет.
Ожидая королеву, он вновь и вновь вспоминал ночную ссору и досадливо морщился – недостойно государя быть столь несдержанным даже в гневе, ибо не страх, а уважение и любовь должны наполнять сердца его подданных и домочадцев. Но когда Анастази не вернулась к трапезе, и растерянный Удо сообщил об этом, у Торнхельма будто спала с глаз пелена, все это время застилавшая ему взор. Он достаточно изучил нрав своей супруги, чтобы понять, что произошло на самом деле.
Она бежала – и оставила его в одиночестве, предоставив самому решать, как теперь объяснить еще не покинувшим Вальденбург гостям этот подозрительно поспешный отъезд. А ведь если бы была чиста – осталась бы, даже считая себя оскорбленной. Значит, все подозрения, тревоги, несвязная болтовня Свена – не пустое, не ложь…
В ярости он швырнул о стену серебряную чашу, в которой паж подавал ему горький травяной настой. Что ж, если она бежала на рассвете, то теперь уже далеко…
– Позвать господина Фогеля? – тихо спросил Удо, державший в руках подобранную с пола чашу. – В его отряде опытные воины и следопыты, и…
– Подожди, мальчишка! Что за привычка – как вылупился утенок, так и сразу в воду? Годно ли показывать гостям, какие дела творятся в королевской семье?..
Удо, понявший свою ошибку, угрюмо молчал. Торнхельм махнул ему рукой.
– Помоги мне подняться.
– Но лекарь…
– И подай одежду – мне нужно выйти к гостям.
Паж покорно исполнял требуемое – сначала подал королю шоссы из тонкой шерсти, потом поддержал короля под руку, помогая встать с ложа. Заботливо и осторожно придерживал длинную темно-синюю тунику, дабы король не растревожил рану. Затем принес широкий кожаный пояс, по обычаю обильно украшенный серебряными фигурками.
Облачаясь, Торнхельм не проронил ни слова, занятый думами. Разумеется, таких обид прощать нельзя. Но действовать следует осторожно, дабы не нанести ущерба доброму имени дома Швертегейсс-Лините-и-Эрвен и не оказаться в весьма двусмысленном положении. Не будет никакой беды, если поиски окажутся бесплодными – или же позднее и королеву, и служанку найдут погибшими...
Так что пусть думает, что избегла опасности и ей не грозит никакое наказание. Пусть направляется, куда ей угодно – дорога все равно приведет ее в отцовский дом, ибо ей больше некуда ехать. Да и примут ли беглую королеву где-либо, кроме Золотого Рассвета?..
А чтобы потешить свою жажду мести, остается выяснить, кто ее любовник – если, конечно, он теперь здесь, в Вальденбурге. Отдать палачам – а там дыба и огонь довершат остальное.
Удо тем временем с поклоном подал королю золотую цепь с медальоном в виде головы волка с разверстой пастью. В острых зубах кроваво светился крупный рубин.
– Все готово, мой господин.
– Благодарю, Удо. А теперь разузнай, как себя чувствует мой дорогой кузен, совершивший вчера столько подвигов. Я желаю с ним побеседовать.
ГЛАВА 20
***
Кувшин почти опустел, но Лео не чувствовал опьянения; страх, угнездившийся в душе, пожирал вино, как воду.
Королева не вернулась с прогулки, на которую якобы отправилась рано поутру. Вместе с ней пропала и Альма.
Стоило отдать должное королю Торнхельму. Немного позже полудня Фогель и Зейдек объявили о поспешном отъезде королевы из Вальденбурга, и король при этом даже посмеивался, будто его и самого забавляла непредсказуемость принимаемых супругой решений. Говорили о давно задуманном паломничестве, о странном сне, который якобы сподвигнул королеву выехать без промедлений, но менестрель знал, что эти истории сродни песням, которые он сам сочинял в юности: ложь на лжи и обман на обмане, но женам богатых торговцев хотелось послушать о любви, такой, какой они ее не знали.
Вероятно, Анастази сбежала, или – что гораздо хуже, – отправлена в отдаленные земли под охраной, а то и вовсе заперта в Красной башне. А значит, недалек тот час, когда придут и за ним… И после всего, что он видел и творил, стоит ли уповать на королевское милосердие?
Он не удивился настойчивому стуку в дверь, но не сразу нашел в себе достаточно сил, чтобы подняться с неубранного от ночи ложа и подойти к двери. Пока отпирал задвижку, заметил, что руки дрожат.
На пороге стоял Куно Реттингайль, с ним двое ратников – у обоих на нарамниках герб с раскинувшим могучие крылья черным орлом. Королевский паж быстро оглядел комнату, усмехнулся уголком рта.
– Его величество велел немедля явиться к нему.
Лео еще раз бросил взгляд на свои руки.
– Я готов. Идем.
Вольф принял менестреля, полулежа на широкой скамье, опираясь на пышные подушки – ранение все еще давало о себе знать, и лекарь советовал королю избегать переутомления. Королева Маргарита – как всегда, рядом с супругом, – прижалась виском к его плечу, поглаживала по руке. Фрейлина королевы, госпожа Ирмалинда Дешарди, сидела на раскладном стуле у самого окна, сложив красивые полные руки на коленях – спокойная, величавая, в светлых волосах – жемчужные нити. Она, видимо, читала королю и королеве вслух, ибо перед ней на резном деревянном поставце лежала раскрытая книга.
Этой женщине следовало поклониться особо, ибо ее присутствие приносило спокойствие королеве Маргарите и удовольствие – королю.
– У меня к тебе деликатное поручение, Лео, – Вольф говорил неторопливо, будто любуясь каждым своим словом. – Как тебе известно, королева Анастази нынче рано утром отправилась в паломничество…
– Да, и это стало неожиданностью для многих, если мне будет позволено высказать свое мнение, мой король.
– Что бы ни сподвигло королеву на столь внезапный отъезд, мы не склонны придавать этому особого значения. Пусть это останется между супругами… – король улыбался. – Однако негоже будет, если в дни, когда нам с моим братом, вальденбургским королем, наконец удалось заключить столь желанный союз, что-либо омрачит эту радость…
– Это было бы весьма прискорбно, мой господин, – проговорил Лео, все еще не понимая, куда тот клонит.
– Именно. Поэтому мы желаем поручить тебе… – тут Вольф взглянул на Маргариту. – Найти вальденбургскую королеву и сопроводить ее… а также проследить, чтобы никто не чинил ей препятствий, куда бы она ни соизволила отправиться после.
Менестрель заметил, как рука королевы, лежавшая на предплечье супруга, слегка сжалась. Вольф же как будто и не почувствовал этого через тяжелую парчовую ткань, и продолжал:
– Я буду очень недоволен, если ее вынудят вернуться туда, куда она, возможно, возвращаться не захочет. Как-никак, она дочь вернейшего моего вассала, я сам давал дозволение на брак, и не желаю, чтобы теперь ей причиняли вред или неудобства. И чем скорее ты отправишься в путь, тем лучше… Только не говори мне, что тебе не под силу найти скромную путницу и ее служанку! Мы ведь, по счастью, не в италийских землях, где так легко затеряться среди многих сотен праздных людей…
– Дозволишь ли, мой король, взять нескольких воинов из отряда, прибывшего в Вальденбург вместе с тобой?
– Выбери тех, кого считаешь нужным, – Вольф задумчиво глядел в сторону. Легко повел рукой, поймал драгоценным перстнем солнечный луч разноцветное сияние брызнуло в стороны, пятна скакнули по светлой стене. – Постарайся найти ее, и пусть тебе поможет в этом твоя хитрость…
Лео покинул Вальденбург, не дожидаясь, когда колокол зазвонит к вечерне. Менестреля сопровождали слуги, числом трое, и столько же королевских ратников. Промчавшись по длинному мосту, они пересекли долину и въехали в Эсвельский лес, накрывший их угрюмой вечерней тенью. Мелкие лесные птицы вспархивали почти из-под самых копыт, длинные ветви деревьев то и дело норовили хлестнуть по лицу, корни, толстые, узловатые, выворачивались из земли. В глубине леса, в темно-зеленой, пахнущей хвоей полумгле, перекликались непонятные голоса.
– Вот верно говорят – лес этот заколдован, может и не выпустить пришлеца, заставит кружить по оврагам и чащобам, пока не сойдешь с ума или не умрешь от голода… – бормотал обычно бесстрашный Энно, слуга менестреля, пугливо, точно заяц, оглядываясь по сторонам.
– А то станешь добычей лесных зверей… или кого похуже, – поддержал его один из воинов, рыжий, широкоплечий детина, которому, кажется, если и следовало кого бояться, то лишь себя самого.
– Не забивайте себе голову бабьими сказками! – раздраженно прикрикнул Лео, обернувшись к ним. – Или вы презренные лавочники, а не воины тевольтского короля?!
Первый постоялый двор попался на пути, когда поздние летние сумерки уже наплывали на равнину. Навстречу гостям вышел хозяин, невысокий, но крепкий и пузатый, как бочка. Лео, не желая тратить времени даром, спросил, не видел ли он двух путниц – даму и служанку при ней, одетых, как зажиточные горожанки. Тот, учуяв выгоду, отвечал уклончиво, будто и сам не был уверен в том, что видели его глаза – мол были какие-то, да назваться не пожелали, а ему и дела нет, известно, забот и без того хватает. Да и за излишнее любопытство в нынешнее время можно только по шее получить…
Гнедой нетерпеливо переступал с ноги на ногу, и Лео натянул поводья, заставляя его стоять на месте; жеребец повиновался, но фыркнул, отдергиваясь, когда трактирщик хотел было взять его под уздцы.
– Что ж, смотри сюда, бурдюк. Это – ласка, а будет таска, если не пожелаешь отвечать толком, – Лео ударил жеребца в бока посеребренными шпорами; тот заплясал, двинулся вперед, напирая на трактирщика плечом, сталкивая с дороги. – Так куда они направились? Был ли кто с ними?
– Эделаром его звать, – толстяк, проворно отстранившись, подобострастно смотрел на менестреля. – Он раньше состоял при отряде господина Трема, сборщика податей, да теперь уж стар стал для такой службы.
– Однако согласился сопроводить даму и ее служанку?
– Известное дело, мой господин – деньги-то ему посулили немалые… А серебро ведь лишним никому не бывает, верно?..
– Сквалыга… – сквозь зубы процедил Лео, огляделся. Двухэтажное строение постоялого двора, с конюшней и хозяйственными пристройками, присоседилось рядом с проезжей колеей, словно не желало пропустить путника, не взяв с него дани. Этот дом, приземистый, вместительный, был очень похож на своего владельца; деревенские же лачуги, наоборот, словно разбегались от дороги по пологому склону, таясь от путников и королевских фогтов.
А хозяин уже вовсю расхваливал заведение и те блага, которыми уважаемые путники смогут насладиться за весьма умеренную плату – загибал толстые пальцы, покачивал головой, причмокивал, нахваливая яства.
– Горячая похлебка из репы, кусок пирога с потрохами, а за монету – вино с пряностями и медом, какого не подают даже при баронском дворе…
