Она не могла точно вспомнить тот участок, как приблизились они к вечно голодной циклопической твари, как шли под нею — и она своей тушей заняла целую вселенную. Было это, или не было?
Шаг, шаг, шаг...
Беспамятство.
Уютное сухое тепло. Лента конвейера. Тьма вокруг — ненастоящая.
Катарина сделал несколько шагов и остановилась.
— Ты права, нужно сделать привал, — сказал Ковальский, немного постояв с понуренной головой.
Не глядя на спутницу, он сбросил рюкзак, уселся по-турецки прямо на песок, и принялся потрошить сухпаек. Плеск горячего чая.
Катарина молча сверлила капитана глазами. Только теперь она обратила внимание на то, что облик ее спутника будто подсвечен голубоватым светом. И это не был эффект местного "скрытого" освещения, если оно вообще здесь было: ее собственные руки были обычными, розовыми, а кожа Ковальского светилась нездоровой синевой утопленника.
Полностью осознавая, что в ее действиях нет смысла, она все же расстегнула сумку с приборами и достала фотокамеру. И сразу же получила интересный результат: на экране видоискателя не было ничего дальше метра от нее. Ковальский, будто вампир, отказывался появляться на фотографиях. И не было даже полоски песка под ним.
Разведчица сняла рюкзак и швырнула его на несколько метров в сторону. Тот же результат: на снимках была лишь чернота, хотя девушка своими глазами видела, что рюкзак лежит на островке светлого песка. Тоже синеватого.
Вслед за фотокамерой в ход пошел более серьезный прибор — тепловизор. Ее руки и шинель он показал прекрасно, но стоило направить объектив в сторону: ниже порога измерения. Окружающий мир просто не имел температуры. Ну, а лазерный дальномер показал, что окружающий мир еще и бесконечен.
Вздохнув, разведчица по-очереди применила термометр, гигрометр и анемометр. Идеальные показания, как будто здесь работала хорошо отлаженная климатическая установка. Девушка установила приборы на землю, отошла на несколько метров — и через пару секунд быстро подбежала к ним. Вот оно! Она успела заметить, как числа на экранчиках быстро сменились с бессмыслицы на прежние, нормальные. Жаль, ее приборы не могли писать графики.
Потом в ход пошла тяжелая артиллерия — детекторы радиации. Их показания были настолько же унылы, как и фотографии с ее дорогих камер. В смысле, приборы показали лишь собственную радиоактивность. В этом месте просто не было естественного фона.
Катарина неспешно уложила приборы назад в сумку. Ее совесть была чиста. Все, что могла сделать для спасения реальности, она сделала.
Ковальский в это время складывал в рюкзак остатки трапезы. Катарина ожидала насмешек, но капитан лишь похвалил:
— Люблю рационально мыслящих людей! Только за счет таких, как ты, мы еще и держимся на плаву.
Он поднялся на ноги и продолжил:
— Я так понимаю, приборами ты обзавелась после спонтанных попаданий в эхореальности?
— Куда? — не поняла Катарина.
— Ах, да... — наигранно спохватился спутник. — Слушай, как насчет того, чтобы прямо сейчас немного обмануть твоего кавалера, Мартина?
— Хочешь что-то рассказать мне? — навострила уши разведчица.
— Да, — кивнул спутник. — Генерал оказался в некоторой этической ловушке: хочет данное другу обещание исполнить, но и свои интересы соблюсти. Однако, у этой проблемы есть элегантное решение.
— Какое же?
— То, что происходит в Пустоте — то остается в Пустоте, — ответил Ковальский. — Мы сейчас оказались вне каких-либо юрисдикций. Этого места вообще нет! Будучи ответственным командиром, я просто вынужден проинструктировать тебя — ради твоей же безопасности, но не в нарушение договора между генералом Вершининым и господином Мартином Дворжаком... пардон, забыл поинтересоваться, какое у него воинского звание.
— В какой такой Пустоте, черт тебя побери, я ни слова не понимаю! — гаркнула девушка.
— Мы давно покинули пределы смертного мира. Сейчас мы извне, в Пустоте, которую так же называют Бездной, — ответил Ковальский.
— Что, вот так запросто прошли ножками тринадцать миллиардов световых лет, или сколько там астрофизики насчитали? — усмехнулась Катарина.
— Нет, Кэт, не в таком смысле извне. Скорее, это что-то вроде базового слоя реальности, — возразил Ковальский. — Штерн, например, считает, что Пустота — это некая "математическая вселенная", где все абстракции существуют в действительности. И вот они, подобно компьютеру, могут вычислять и физически симулировать все, что угодно. Например, наш материальный мир.
— Типа, как в "Матрице"?
Капитан насмешливо взглянул на нее:
— Ты только при Штерн подобного не ляпни. Она умеет так обдать холодным презрением, что тараканом под плинтусом себя чувствуешь.
— Тогда как же?
— Я предпочитаю представлять себе это так, будто Бездна... вот эти все сущности, что ее наполняют, ищут возможности комбинироваться и воплощаться во что-нибудь. Пустота доверчива и податлива, легко подхватывает мысли, сны, чувства, воспоминания — главное, найти катализатор процесса. К сожалению, нам известен только один катализатор.
— Не томи, — вся эта неловкая философская ахинея уже начинала утомлять Катарину.
— Тьма.
— Тьма?
— Или мрак. Дурацкие слова, за которыми может стоять все, что угодно. Но они достаточно зловещие, чтобы показать, что наш катализатор — крайне хреновый вариант. А официально принято говорить "первичное излучение", — Ковальский скривился и развел руками. — Но даже здесь люди извернулись и переиначили термин в "первозданную тьму".
— Так. То есть, вы нашли какой-то там катализатор и с его помощью управляете мирозданием? — спросила Катарина с видом врача, выслушивающего пациента.
— Нет, Кэт. Тьма сама нас нашла, — покачал головой капитан. — Главный источник первичного излучения — Враг. Наш Враг. Это невероятная, надкосмическая сила, в сравнении с которой вся наша вселенная — не пылинка и даже не атом. Мы не знаем, что оно такое: существо, божество, сообщество, стихия? Но его излучение пронизывает каждый квант космоса и Пустоты — во всяком случае, нам не удалось достигнуть свободных от тьмы регионов.
— Хорошо, хорошо, — ей уже было немного не по себе. Она и не предполагала, что ее начнут глушить настолько отборным мистицизмом. — Только один вопрос не дает мне покоя.
— Спрашивай.
— Если я вне пределов физического мира, то почему на меня действует гравитация в один "же", почему я могу дышать и видеть, почему, в конце концов, атомы моего тела вообще могут здесь существовать?
Ковальский усмехнулся:
— Подловила! Разумеется, человек не может покинуть пределы физического мира. Для того, что бы ты могла существовать в Пустоте, ты и находишься в небольшом пузыре обычного вакуума [1]
— Я? Но как?
Ковальский заложил руки за спину и прошелся, как профессор.
— Я говорил о первичном излучении. Значит, есть и вторичное, логично?
— Ну.
— В целом, тьма призрачна, как нейтрино. Но некоторые люди — мы называем их эсперами [2]
— Вот честно скажу тебе, Кощей: офигеть просто! Ты же мне сейчас лечишь, будто я какой-то гребанный маг!
— Нет, Кэт, милая, ты не маг, — покачал головой Ковальский. — Ты про?клятая. Я же тебе говорил: тьма — очень плохой катализатор. Плохой в смысле последствий.
— Что еще за последствия?
— А ты еще до встречи со мной получила достаточно намеков, — Ковальский посерьезнел. — Помнишь свои галлюцинации? Помнишь, как они сначала пугали и угнетали, а потом стали воплощаться?
Катарина ничего не ответила. Она ни одной живой душе не рассказывала об этом. И даже сейчас не испытывала ни малейшего желания признаваться.
— И еще, я более чем уверен, что из реальности ты уже выпадала — отсюда и целая сумка дорогущих приборов.
Катарина знала, что нужно ответить, но язык не слушался ее.
— Главная проблема недотеп, решивших, что они особенные или избранные — в том, что сами они ничего не могут, на самом деле. Все делает Враг.
— Ну и зачем? — наконец заставила себя выдавить Катарина.
— По мере того, как ты облучаешься тьмой — злой волей Врага — и, в особенности, когда сознательно пользуешься его услугами, твое сродство с ним возрастает. Сначала эхо — основанное на твоей личности, но управляемое Врагом — заставляет Пустоту обманывать твой мозг. Это обычные галлюцинации.
— Дальше, — напряженно ответила Катарина.
— А дальше — галлюцинации начинают материализоваться.
"Значит, это было по-настоящему", — подумала Катарина, вспомнив, как ее злое отражение испортило зеркало.
— Поначалу это не очень опасно, — продолжил капитан. — Овеществленные глюки нестабильны. Их главная цель — сделать твою жизнь невыносимой, вогнать в депрессию и отчаяние. Это что-то вроде психологической обработки, которая позволит и дальше повышать сродство с Тьмой.
— Так что дальше, черт побери?!
— Ну, где-то на этом этапе эхо станет достаточно сильным, чтобы Пустота начала создавать, скажем там, побочные симуляции. Враг тут, в общем-то, ни при чем, просто так работает Пустота, — ответил Ковальский. — Ты можешь зайти в несуществующее место, или обнаружить, что идя в одном направлении, пять раз пересекла одну и ту же прямую улицу. Ты можешь и вовсе на короткое время попасть как будто в другой мир. Он, скорее всего, покажется тебе в чем-то знакомым. Но ты можешь оказаться и в чужой эхореальности — как мы называем эти симуляции. И даже научиться сознательно странствовать по другим мирам. И творить их.
— Да ну? — удивилась девушка. До сих пор Кощей очень точно описывал все произошедшее с ней в последние месяцы. А теперь еще и указал на возможность проверки.
Ковальский хитро улыбнулся:
— Так мы этим и занимались с самого утра! Еще немного, и ты сможешь так без меня. Но я тебе не рекомендую.
— Почему?
— Во-первых, в эхореальности ты как-то больше на виду. Во-вторых, для целенаправленного перехода нужно эхо. А для достаточно мощного эха обычно нужно зачерпнуть вражью силу.
— Так ты до сих пор и не объяснил, чем это плохо, — напомнила Катарина.
— Плохо тем, что когда сродство возрастет в достаточной мере, Враг вытянет тебя из реальности в закрытый мир целенаправленно. Материализует своих прихвостней. А потом любым способом заставит тебя черпать его силу еще и еще.
— Зачем?
— Если долго смотреть в бездну, то она начнет смотреть в тебя, — горько усмехнулся капитан. — Для Врага наш мир настолько же странный и непонятный, как для нас сам Враг. Но рано или поздно — скорее, рано — Тьма сфокусируется на тебе. Повышение сродства станет экспоненциальным — и ты приблизишься к грани, за которой власть Врага над тобой будет абсолютной. Тогда ты "вознесешься", а Враг сожрет то, что делает тебя эспером.
— Что-что сожрет, прости? — переспросила девушка.
— Ну, мы точно не знаем, — смутился Ковальский. — Предположительно, нервные системы эсперов колонизированы некими пустотными формами жизни. Возможно, они еда для сверхмогучего хищника. Другие же считают, что у эсперов просто-напросто есть души. А Враг, стало быть — Дьявол. Как бы то ни было, Тёмное вознесение не означает ничего хорошего. Эспер растворяется во мраке, произведя напоследок сильнейшую волну, от которой "плохеет" сразу многим эсперам. Что-то вроде цепной реакции. И с каждым Вознесением наш Враг становится более сильным... более голодным.
Катарина угрюмо переваривала эти мрачные пророчества.
— Мне очень жаль, милая, — сказал капитан. — Темнодушие — неизлечимая болезнь. Все будет становиться только хуже. Причем, для всех.
— Это если верить тебе, — по лицу девушки можно было понять, что она как раз и не очень-то верит. Или просто пытается создать такое впечатление.
Ковальский задумчиво покивал головой:
— Да, я вижу, тебе нужна демонстрация.
Катарина не успела ответить. Или, может быть, ответила, но тут же забыла об этом. Вновь, как и бывало ранее во время этого странного путешествия, она обнаружила, что не может понять, сколько прошло времени с последнего момента, что она помнит. Она подняла взгляд, не нашла Кощея, и тут же что-то будто притянуло ее взор... Он был там, в бесконечности: невероятно далекий, но каждая черта его облика обрела какую-то болезненную четкость. Неподвижное восковое лицо покойника, или фарфоровая оболочка колдовской куклы, что вдруг перестала притворяться живой — сейчас облик капитана как никогда совпадал с первым впечатлением Катарины о нем... И два провала темных глаз сверлят ее душу вибрирующими лучами злой разрушительной силы, зовут в неизведанные дали, рассказывают заманчивые истории о бездонном черном океане — как тогда, в зеркалах, прежде чем она научилась избегать расставленных отражениями ловушек.
Но сейчас она была крепко на крючке. Со страхом и постыдной покорностью она позволила (не могла не позволить!) Кощею втянуть себя в этот непонятный космос. И тогда тошнотворной, ломающей волю волной на нее накатил настоящий мрак — необъятная масса всеразъедающей кислоты. В мгновение ока тьма съела все: и горло, сжавшееся от мерзкого металлического вкуса слюны, и бестолково мечущийся разум, и рациональные доводы, и любовь, и стыд, и навязанные желания; в немыслимо холодном огне сгорело все наносное — и Катарина почувствовала себя свободной. Лишь легкая досада терзала ее — за то, что она так легко позволила жалким людишкам затянуть себя в их убогую гиперреальность, целиком сотканную из гребанных симулякров [3]
Но всего этого больше нет! Тьма — это свобода. Тьма показала Катарине ее истинную сущность: костяного монстра, который умеет и должен уметь только то, что хочется ему — разрушать, пожирать, присваивать. И как же ей нравилось то, что она увидела под осыпающейся трухой прежней, поддельной своей сущности! Существо, прекрасное в своей целесообразности: и угловатые формы суставов, и длинные зубы, на которых навязла податливая плоть неразумной Пустоты, и интимно-таинственные межреберные щели, в которых клубилась темнота-мать... Она была красива, как никогда — а ведь стоило только отсечь от куска камня все лишнее.
И в ее костях струилась неиссякаемая сила. Ее будет столько, сколько нужно — зачерпывай, не скупясь! И никто уже не сможет отобрать ее новообретенную свободу. Теперь она будет счастлива всегда...
Но ее триумф был недолгим. Другой, Кощей, снова примагнитил ее взор. На мгновение — реальность или иллюзия — ей почудилась кислая нотка чужого злорадства. Разобраться она уже не успела: новая волна мрака опалила ее, и костяной монстр разлетелся невесомым пеплом, будто попав под атомный удар.
Шаг, шаг, шаг...
Беспамятство.
***
Уютное сухое тепло. Лента конвейера. Тьма вокруг — ненастоящая.
Катарина сделал несколько шагов и остановилась.
— Ты права, нужно сделать привал, — сказал Ковальский, немного постояв с понуренной головой.
Не глядя на спутницу, он сбросил рюкзак, уселся по-турецки прямо на песок, и принялся потрошить сухпаек. Плеск горячего чая.
Катарина молча сверлила капитана глазами. Только теперь она обратила внимание на то, что облик ее спутника будто подсвечен голубоватым светом. И это не был эффект местного "скрытого" освещения, если оно вообще здесь было: ее собственные руки были обычными, розовыми, а кожа Ковальского светилась нездоровой синевой утопленника.
Полностью осознавая, что в ее действиях нет смысла, она все же расстегнула сумку с приборами и достала фотокамеру. И сразу же получила интересный результат: на экране видоискателя не было ничего дальше метра от нее. Ковальский, будто вампир, отказывался появляться на фотографиях. И не было даже полоски песка под ним.
Разведчица сняла рюкзак и швырнула его на несколько метров в сторону. Тот же результат: на снимках была лишь чернота, хотя девушка своими глазами видела, что рюкзак лежит на островке светлого песка. Тоже синеватого.
Вслед за фотокамерой в ход пошел более серьезный прибор — тепловизор. Ее руки и шинель он показал прекрасно, но стоило направить объектив в сторону: ниже порога измерения. Окружающий мир просто не имел температуры. Ну, а лазерный дальномер показал, что окружающий мир еще и бесконечен.
Вздохнув, разведчица по-очереди применила термометр, гигрометр и анемометр. Идеальные показания, как будто здесь работала хорошо отлаженная климатическая установка. Девушка установила приборы на землю, отошла на несколько метров — и через пару секунд быстро подбежала к ним. Вот оно! Она успела заметить, как числа на экранчиках быстро сменились с бессмыслицы на прежние, нормальные. Жаль, ее приборы не могли писать графики.
Потом в ход пошла тяжелая артиллерия — детекторы радиации. Их показания были настолько же унылы, как и фотографии с ее дорогих камер. В смысле, приборы показали лишь собственную радиоактивность. В этом месте просто не было естественного фона.
Катарина неспешно уложила приборы назад в сумку. Ее совесть была чиста. Все, что могла сделать для спасения реальности, она сделала.
Ковальский в это время складывал в рюкзак остатки трапезы. Катарина ожидала насмешек, но капитан лишь похвалил:
— Люблю рационально мыслящих людей! Только за счет таких, как ты, мы еще и держимся на плаву.
Он поднялся на ноги и продолжил:
— Я так понимаю, приборами ты обзавелась после спонтанных попаданий в эхореальности?
— Куда? — не поняла Катарина.
— Ах, да... — наигранно спохватился спутник. — Слушай, как насчет того, чтобы прямо сейчас немного обмануть твоего кавалера, Мартина?
— Хочешь что-то рассказать мне? — навострила уши разведчица.
— Да, — кивнул спутник. — Генерал оказался в некоторой этической ловушке: хочет данное другу обещание исполнить, но и свои интересы соблюсти. Однако, у этой проблемы есть элегантное решение.
— Какое же?
— То, что происходит в Пустоте — то остается в Пустоте, — ответил Ковальский. — Мы сейчас оказались вне каких-либо юрисдикций. Этого места вообще нет! Будучи ответственным командиром, я просто вынужден проинструктировать тебя — ради твоей же безопасности, но не в нарушение договора между генералом Вершининым и господином Мартином Дворжаком... пардон, забыл поинтересоваться, какое у него воинского звание.
— В какой такой Пустоте, черт тебя побери, я ни слова не понимаю! — гаркнула девушка.
— Мы давно покинули пределы смертного мира. Сейчас мы извне, в Пустоте, которую так же называют Бездной, — ответил Ковальский.
— Что, вот так запросто прошли ножками тринадцать миллиардов световых лет, или сколько там астрофизики насчитали? — усмехнулась Катарина.
— Нет, Кэт, не в таком смысле извне. Скорее, это что-то вроде базового слоя реальности, — возразил Ковальский. — Штерн, например, считает, что Пустота — это некая "математическая вселенная", где все абстракции существуют в действительности. И вот они, подобно компьютеру, могут вычислять и физически симулировать все, что угодно. Например, наш материальный мир.
— Типа, как в "Матрице"?
Капитан насмешливо взглянул на нее:
— Ты только при Штерн подобного не ляпни. Она умеет так обдать холодным презрением, что тараканом под плинтусом себя чувствуешь.
— Тогда как же?
— Я предпочитаю представлять себе это так, будто Бездна... вот эти все сущности, что ее наполняют, ищут возможности комбинироваться и воплощаться во что-нибудь. Пустота доверчива и податлива, легко подхватывает мысли, сны, чувства, воспоминания — главное, найти катализатор процесса. К сожалению, нам известен только один катализатор.
— Не томи, — вся эта неловкая философская ахинея уже начинала утомлять Катарину.
— Тьма.
— Тьма?
— Или мрак. Дурацкие слова, за которыми может стоять все, что угодно. Но они достаточно зловещие, чтобы показать, что наш катализатор — крайне хреновый вариант. А официально принято говорить "первичное излучение", — Ковальский скривился и развел руками. — Но даже здесь люди извернулись и переиначили термин в "первозданную тьму".
— Так. То есть, вы нашли какой-то там катализатор и с его помощью управляете мирозданием? — спросила Катарина с видом врача, выслушивающего пациента.
— Нет, Кэт. Тьма сама нас нашла, — покачал головой капитан. — Главный источник первичного излучения — Враг. Наш Враг. Это невероятная, надкосмическая сила, в сравнении с которой вся наша вселенная — не пылинка и даже не атом. Мы не знаем, что оно такое: существо, божество, сообщество, стихия? Но его излучение пронизывает каждый квант космоса и Пустоты — во всяком случае, нам не удалось достигнуть свободных от тьмы регионов.
— Хорошо, хорошо, — ей уже было немного не по себе. Она и не предполагала, что ее начнут глушить настолько отборным мистицизмом. — Только один вопрос не дает мне покоя.
— Спрашивай.
— Если я вне пределов физического мира, то почему на меня действует гравитация в один "же", почему я могу дышать и видеть, почему, в конце концов, атомы моего тела вообще могут здесь существовать?
Ковальский усмехнулся:
— Подловила! Разумеется, человек не может покинуть пределы физического мира. Для того, что бы ты могла существовать в Пустоте, ты и находишься в небольшом пузыре обычного вакуума [1]
Закрыть
. Который наполняешь воздухом и нужным образом ориентируешь всякие там квантовые поля.здесь: обычный означает физический
— Я? Но как?
Ковальский заложил руки за спину и прошелся, как профессор.
— Я говорил о первичном излучении. Значит, есть и вторичное, логично?
— Ну.
— В целом, тьма призрачна, как нейтрино. Но некоторые люди — мы называем их эсперами [2]
Закрыть
— могут взаимодействовать с ней. В результате возникает вторичное излучение — его мы называем "эхо" — которое может быть подхвачено Пустотой и несет отпечаток личности эспера и его желаний.от англ. Extrasensory perception, ESP
— Вот честно скажу тебе, Кощей: офигеть просто! Ты же мне сейчас лечишь, будто я какой-то гребанный маг!
— Нет, Кэт, милая, ты не маг, — покачал головой Ковальский. — Ты про?клятая. Я же тебе говорил: тьма — очень плохой катализатор. Плохой в смысле последствий.
— Что еще за последствия?
— А ты еще до встречи со мной получила достаточно намеков, — Ковальский посерьезнел. — Помнишь свои галлюцинации? Помнишь, как они сначала пугали и угнетали, а потом стали воплощаться?
Катарина ничего не ответила. Она ни одной живой душе не рассказывала об этом. И даже сейчас не испытывала ни малейшего желания признаваться.
— И еще, я более чем уверен, что из реальности ты уже выпадала — отсюда и целая сумка дорогущих приборов.
Катарина знала, что нужно ответить, но язык не слушался ее.
— Главная проблема недотеп, решивших, что они особенные или избранные — в том, что сами они ничего не могут, на самом деле. Все делает Враг.
— Ну и зачем? — наконец заставила себя выдавить Катарина.
— По мере того, как ты облучаешься тьмой — злой волей Врага — и, в особенности, когда сознательно пользуешься его услугами, твое сродство с ним возрастает. Сначала эхо — основанное на твоей личности, но управляемое Врагом — заставляет Пустоту обманывать твой мозг. Это обычные галлюцинации.
— Дальше, — напряженно ответила Катарина.
— А дальше — галлюцинации начинают материализоваться.
"Значит, это было по-настоящему", — подумала Катарина, вспомнив, как ее злое отражение испортило зеркало.
— Поначалу это не очень опасно, — продолжил капитан. — Овеществленные глюки нестабильны. Их главная цель — сделать твою жизнь невыносимой, вогнать в депрессию и отчаяние. Это что-то вроде психологической обработки, которая позволит и дальше повышать сродство с Тьмой.
— Так что дальше, черт побери?!
— Ну, где-то на этом этапе эхо станет достаточно сильным, чтобы Пустота начала создавать, скажем там, побочные симуляции. Враг тут, в общем-то, ни при чем, просто так работает Пустота, — ответил Ковальский. — Ты можешь зайти в несуществующее место, или обнаружить, что идя в одном направлении, пять раз пересекла одну и ту же прямую улицу. Ты можешь и вовсе на короткое время попасть как будто в другой мир. Он, скорее всего, покажется тебе в чем-то знакомым. Но ты можешь оказаться и в чужой эхореальности — как мы называем эти симуляции. И даже научиться сознательно странствовать по другим мирам. И творить их.
— Да ну? — удивилась девушка. До сих пор Кощей очень точно описывал все произошедшее с ней в последние месяцы. А теперь еще и указал на возможность проверки.
Ковальский хитро улыбнулся:
— Так мы этим и занимались с самого утра! Еще немного, и ты сможешь так без меня. Но я тебе не рекомендую.
— Почему?
— Во-первых, в эхореальности ты как-то больше на виду. Во-вторых, для целенаправленного перехода нужно эхо. А для достаточно мощного эха обычно нужно зачерпнуть вражью силу.
— Так ты до сих пор и не объяснил, чем это плохо, — напомнила Катарина.
— Плохо тем, что когда сродство возрастет в достаточной мере, Враг вытянет тебя из реальности в закрытый мир целенаправленно. Материализует своих прихвостней. А потом любым способом заставит тебя черпать его силу еще и еще.
— Зачем?
— Если долго смотреть в бездну, то она начнет смотреть в тебя, — горько усмехнулся капитан. — Для Врага наш мир настолько же странный и непонятный, как для нас сам Враг. Но рано или поздно — скорее, рано — Тьма сфокусируется на тебе. Повышение сродства станет экспоненциальным — и ты приблизишься к грани, за которой власть Врага над тобой будет абсолютной. Тогда ты "вознесешься", а Враг сожрет то, что делает тебя эспером.
— Что-что сожрет, прости? — переспросила девушка.
— Ну, мы точно не знаем, — смутился Ковальский. — Предположительно, нервные системы эсперов колонизированы некими пустотными формами жизни. Возможно, они еда для сверхмогучего хищника. Другие же считают, что у эсперов просто-напросто есть души. А Враг, стало быть — Дьявол. Как бы то ни было, Тёмное вознесение не означает ничего хорошего. Эспер растворяется во мраке, произведя напоследок сильнейшую волну, от которой "плохеет" сразу многим эсперам. Что-то вроде цепной реакции. И с каждым Вознесением наш Враг становится более сильным... более голодным.
Катарина угрюмо переваривала эти мрачные пророчества.
— Мне очень жаль, милая, — сказал капитан. — Темнодушие — неизлечимая болезнь. Все будет становиться только хуже. Причем, для всех.
— Это если верить тебе, — по лицу девушки можно было понять, что она как раз и не очень-то верит. Или просто пытается создать такое впечатление.
Ковальский задумчиво покивал головой:
— Да, я вижу, тебе нужна демонстрация.
Катарина не успела ответить. Или, может быть, ответила, но тут же забыла об этом. Вновь, как и бывало ранее во время этого странного путешествия, она обнаружила, что не может понять, сколько прошло времени с последнего момента, что она помнит. Она подняла взгляд, не нашла Кощея, и тут же что-то будто притянуло ее взор... Он был там, в бесконечности: невероятно далекий, но каждая черта его облика обрела какую-то болезненную четкость. Неподвижное восковое лицо покойника, или фарфоровая оболочка колдовской куклы, что вдруг перестала притворяться живой — сейчас облик капитана как никогда совпадал с первым впечатлением Катарины о нем... И два провала темных глаз сверлят ее душу вибрирующими лучами злой разрушительной силы, зовут в неизведанные дали, рассказывают заманчивые истории о бездонном черном океане — как тогда, в зеркалах, прежде чем она научилась избегать расставленных отражениями ловушек.
Но сейчас она была крепко на крючке. Со страхом и постыдной покорностью она позволила (не могла не позволить!) Кощею втянуть себя в этот непонятный космос. И тогда тошнотворной, ломающей волю волной на нее накатил настоящий мрак — необъятная масса всеразъедающей кислоты. В мгновение ока тьма съела все: и горло, сжавшееся от мерзкого металлического вкуса слюны, и бестолково мечущийся разум, и рациональные доводы, и любовь, и стыд, и навязанные желания; в немыслимо холодном огне сгорело все наносное — и Катарина почувствовала себя свободной. Лишь легкая досада терзала ее — за то, что она так легко позволила жалким людишкам затянуть себя в их убогую гиперреальность, целиком сотканную из гребанных симулякров [3]
Закрыть
да тысяч закабаляющих традиций, привычек, ритуалов. Что может быть глупее, чем озадачивать себя надуманнейшими проблемами: надевать левый ботинок именно на левую ногу, отвечать именно "пожалуйста" на "спасибо", есть суп ложкой, а не как захочется, тратить уйму сил, чтобы выглядеть, говорить и думать так, как желают другие?здесь: симуля?кр — изображение, копия того, чего на самом деле не существует. Симулякр может касаться каких угодно вещей и смыслов, в том числе культурных и политических понятий
Но всего этого больше нет! Тьма — это свобода. Тьма показала Катарине ее истинную сущность: костяного монстра, который умеет и должен уметь только то, что хочется ему — разрушать, пожирать, присваивать. И как же ей нравилось то, что она увидела под осыпающейся трухой прежней, поддельной своей сущности! Существо, прекрасное в своей целесообразности: и угловатые формы суставов, и длинные зубы, на которых навязла податливая плоть неразумной Пустоты, и интимно-таинственные межреберные щели, в которых клубилась темнота-мать... Она была красива, как никогда — а ведь стоило только отсечь от куска камня все лишнее.
И в ее костях струилась неиссякаемая сила. Ее будет столько, сколько нужно — зачерпывай, не скупясь! И никто уже не сможет отобрать ее новообретенную свободу. Теперь она будет счастлива всегда...
Но ее триумф был недолгим. Другой, Кощей, снова примагнитил ее взор. На мгновение — реальность или иллюзия — ей почудилась кислая нотка чужого злорадства. Разобраться она уже не успела: новая волна мрака опалила ее, и костяной монстр разлетелся невесомым пеплом, будто попав под атомный удар.
