- Слуги сказали, что я увижу хозяина дома в саду. Я велел им не беспокоить вас, не уведомлять…
Шагнул вперед, выходя из тени, солнце рванулось к нему – но лишь золотое шитье заиграло, одежда не стала светлей. Девушке он показался приятным с виду – еще довольно молодой, сухощавый, с очень внимательными глазами. Складка у губ – видно, часто думает о невеселых вещах.
Хозяин кивком велел выпустить девушку, Нээле вышла на ватных ногах, оглянулась на кошку – та села вылизываться, будто домашний питомец.
- Большая честь для меня ваш визит, - прозвучало угрюмое, ни радости, ни особого почтения не было в голосе.
- Это что, новый способ допрашивать девушек – выпускать к хищнику? Столичное веяние докатилось, или северное? – гость говорил непонятно – то ли с издевкой, то ли и впрямь удивлен и спрашивает. – Пожалуй, рановато вводить такие традиции у нас в Хинаи, люди к ним еще не готовы. Как полагаете, господин начальник земельной стражи округа?
На людей девушка боялась смотреть, не поднимала головы. Стояла, чуть поклонившись, дрожала.
Ответа так и не последовало. Он не решается возразить, подумала Нээле. Плохо придется его домашним.
- Рад, что мы пришли к согласию.
Услышала шорох шелка, поняла, что гость подошел к ней.
- Я застал только самый конец. Хорошо, что никто не пострадал. Что ты сделала с кошкой?
- Не знаю, кажется, она просто была не голодная, - пролепетала Нээле, позабыв о подобающем обращении.
- Может, и так... Подними голову.
Нээле подчинилась.
Глаза у него оказались довольно светлые, взгляд и далеким, и близким, как, по слухам, бывают горы для путников. Вновь голову опустила. Хоть и была напугана, покрой его одежды отметила – ощущалось в ней нечто, свойственное скорее срединным землям, не северу. Он жил в Столице или рядом, подумала девушка. Тамошнее не изглаживается долго.
Темно-зеленое дорогое сукно, и более светлое, оттенка морской волны – снизу, и кайма-вышивка в виде волн, это уже точно срединные земли. А на руке кольцо, лишь одно, с плоским камнем, на котором вырезан некий знак, может быть, родовой. Нээле знала такой самоцвет – зеленый гранат.
Дальнейшего разговора она не слышала, ее увели в сторону, в тень.
Только видела – гость держал на ладони камень ограненный под виноградную гроздь. Хоть далеко было, почудилось - каждой из «ягод» заиграло солнце – густо-малиновым.
Человек в темно-зеленом распорядился доставить задержанную к себе. Нээле подумала, не является ли он судьей в здешних краях, но откинула эту мысль. Не похож… ни одного знака на одежде, из тех, что носят даже не занимаясь делами, и повадка иная. Нет в нем судейской цепкости; хоть и невелик был ее опыт, уверена была, что не ошибается. Он выше судей.
Оглянулась, когда ее выводили – боялась встретиться взглядом с хозяином дома, но так и тянуло, несмотря на страх. Но он стоял спиной, и даже так напоминал грозовую тучу. Девушка невольно вновь пожалела домашних его – вот уж кому достанется…
А потом был другой богатый дом, и все смешалось у нее в голове – чувствовала себя мошкой, попавшей в драгоценную шкатулку. Не до красоты, раз крышка захлопнута.
И вот…
Ничем не схваченная челка лезла в глаза. Ладно, это еще не беда, чуть встряхнуть головой, и можно смотреть свободно. Привык, что волосы убраны – с распущенными глупо скакать верхом, особенно в ветер, хоть и не слишком длинные пряди, несколько ниже плеч. Связать бы их, но нечем. Сам понимал, что ведет себя глупо, но раз потерял право на повязку стражника, просить замену, полоску ткани какую-нибудь, не считал возможным.
Даже странно, что такая мелочь мешала, сейчас-то. Но лучше отвлекаться на мелочи, чем постоянно тревогу испытывать. С тех пор, как ему сказали про Нээле – она в городской тюрьме…
Места себе не находил. Что с ней? Жива ли еще?
На его вопросы больше не отвечали, двое суток прошло; наконец один из охранников сжалился и сказал, что вроде она жива и вроде ее вчера забрали оттуда, как бы ни в дом господина Нэйта… больше не ведал ничего.
Лучше бы уж и этого не рассказывал: юноша слишком хорошо знал, чем может закончиться эта встреча. Но вокруг снова сомкнулось молчание, и не в меру болтливый охранник больше не появлялся. Зато на другой вечер земельные, охранявшие Лиани, объявили о приговоре. Все-таки чаша весов склонилась не в его пользу.
Что ж… это не худшее, что могло случиться.
Когда, спросил, но день пока не назвали. Пообещали скоро.
Лиани, сидевший у стены, глянул на сумеречное небо.
Отец, мать, братья и сестры… семья теперь опозорена. Но всегда была на хорошем счету, и со временем все забудется… И все же какое-то время будет непросто, особенно младшей сестре: возраст невесты. Не решался просить за них Заступницу – вряд ли его слово будет услышано.
Разноцветные полосы ткани мелькали, будто в лавке у торговца, когда привередливая модница никак не может сделать выбор. Невысокая немолодая женщина воздела руки к небу – точнее, к деревянному потолку.
- О Сущий. Вы все вместе разучились танцевать?
- Нет, Госпожа Ведьма, - хихикнула молоденькая актриса. По всему было видно, что главу труппы тут не боятся. Однако тут же она скроила умильную мордочку – лицо, на котором пока не было краски, стало таким забавным, что несколько девушек рассмеялись.
В театре киири играли только женщины – в противовес театру онна, здесь ставили забавные или трогательные сценки из жизни. Порой на сцене полноправными партнерами актрис становились куклы.
Легенды и мифы, философские сказания, истории на грани вымысла и реальности не допускались сюда – считалось, женщины не в силах передать подлинные страсти и волшебство. Им оставались сюжеты более мелкие… но и тут было где развернуться.
- Кошачий концерт, - человек с флейтой в руках, только вошедший за кулисы, близоруко прищурился, разглядывая, что происходит на сцене. Он не принимал всерьез женщин из театра киири, считая в большинстве глуповатыми пустышками.
- Оставь девчонок в покое, - рассмеялся Энори, который устроился на сундуке с веерами и бросал их актрисам, когда исполнявшаяся в пьесе песня-история требовала замены.
- Нет уж, - хмыкнул вошедший, коротко, но учтиво поклонился гостю. – Я не хочу, чтобы опозорилась Осорэи!
- Послушай, - сказал тот. – Они такие забавные… Это новая пьеса.
Флейтист уселся с ним рядом, но стараясь невзначай не коснуться. Советник генерала покровительствовал театру, немного даже чрезмерно, и порой Таши испытывал беспокойство. Есть некая черта, переходить которую нельзя… Но Энори, казалось, вот-вот и забудет грань, отделяющую его от актеров. Он заметно оживлялся, находясь тут – обычно вел себя более сдержанно, но по улыбке и взглядам легко было распознать, как забавляет его ношение маски. Театральная вычурность, чувства, доведенные до предела, были ему, как вода. И он лучше, чем сами актеры, понимал, как приняли пьесу – не просто восторженно или прохладно, но и почему, что ощутил тот или иной зритель. Одно Небо знает, откуда, ведь делился сразу после спектакля, просто не успел бы поговорить со всеми…
- Сэйэ, фальшивишь на этой строке, - поморщился флейтист, слушая, как одна из актрис исполняет песенку. – Кто отдавил тебе уши?
- Всезнайка, тоже! Лучше поучи Юмиэ играть! И не держать флейту, как поводья бешеного коня, - изящная девушка – вылитая кошечка – запустила в Таши кольцом от веера. И кокетливо улыбнулась соседу музыканта.
Она не выглядела оскорбленной. Таши знал ее манеру создавать роль, ее образы бойких служанок – мило, не больше. А считает себя достойной столичной сцены. Судя по поведению этих двоих, в настоящее время Сэйэ – фаворитка Энори в труппе. Скоро расстанутся к обоюдному удовольствию – ему надоест, а девчонка сбежит из глуши устраивать свою судьбу. А пока ему по душе, что она вечно разная и прямо искрится жизненной силой.
- И что думаешь обо всем этом? Или правда не нравится?
Таши только поскреб подбородок да повертел в руках флейту свою. Сколько ему лет, трудно было понять. Щупленький, с корявой, но ловкой фигуркой, волосами, в которых седые нити перемежались с черными, на флейте он играл куда лучше, чем разговаривал – стоило закрыть глаза, как под переливы инструмента можно было увидеть облака, странных созданий, сходящих на землю, или радугу, или парящих над костром огненных птиц.
Что флейтист, что Сэйэ имели право обращаться к высокому покровителю без церемоний – разумеется, наедине. Энори нравилась подобная простота, он ни разу не показал пропасти между ними.
Одно время Таши учил его владеть инструментом. И это было самым сильным огорчением в музыкальной жизни флейтиста.
Энори, даже когда и не слушал вроде – любую, самую малость фальшивую ноту отмечал сразу.
- Слушать я учился у птиц…
Флейтист, порой нарочно бравший неверный тон, только хмыкал – и откладывал инструмент. Но учителя из него не получилось, проверять же, не в ученике ли дело, они оба не стали.
- У тебя фантастический слух. Но почему ты не можешь играть, ума не приложу, - сокрушался Таши. – Если ты способен заставить флейту буквально подражать птицам, почему у тебя не выходят мелодии? Ладно, ладно, - шел на попятную Тахи, заметив, что Энори начинает сердиться.
А потом, оставшись один, все думал, но так и не пришел к чему-то отличному от «не дано». Соловей издает трели, которые не воспроизведет человечье горло, но спеть песню зяблика он уже не способен. Птица-пересмешник может куда больше, а какие-то заморские пернатые, по слухам, запоминают даже слова, но их дар все-таки ограничен.
Потом пару раз приятель снился ему в виде сороки – в цвет одеяния юного покровителя труппы, и бойкость ее подходила.
Они разговаривали – никогда подолгу, но всегда доверительно. Точнее, Энори спрашивал, музыкант отвечал. Чего там скрывать-то?
- Для чего ты живешь, Таши?
- Понятия не имею.
- Ты счастливый человек?
- Не знаю. Вряд ли… а может, и да, - он состроил печальную рожицу. – Начнешь вот так рассуждать, а после сравнивать, затоскуешь еще…
- Я знаю, некоторые музыканты живут своим творчеством… огнем, который в них горит.
- Так они, верно, талантливы. А я… ну как птица поет. Вот, к примеру, обожгу руки – жаль, не сумею играть. Но не топиться же? Значит, такая судьба. Вот помнишь байку – как один горный дух любил свои барабаны, а дух речной решил подшутить, и барабаны эти украл? Рассердился горный, набросал в реку валунов, и ненароком разбил украденное! С потерей смириться пришлось, это духу-то! А я и вовсе человек, горы трясти не умею, если потеря какая - что зря переживать?
Энори смеялся. Если был в Осорэи, недели не проходило, чтобы он не появился у своего низкорожденного приятеля – в домике, где тот жил, или в театре. Таши не мог понять, чего так настойчиво хочет Энори, зачем ему подобная дружба – но тот являлся снова и снова, то как тень, то как солнечный блик, ненадолго, исчезая едва ли не на полуслове.
Таши будто очнулся – до того углубился в свои мысли, что не сразу сообразил – сейчас-то он за кулисами, а не где-то еще.
Прозвенел гонг – спектакль начался. Это был «Бессмертный цветок» - плутовская пьеса о женщине, выдававшей себя за вечный цветок мальвы в человеческом облике. Недавно ее играли и в Столице, но в Хинаи поставили впервые.
Актрисы с лицами, раскрашенными до полного неузнавания черт, не проговаривали, а скорее пропевали свои реплики, столь мелодично звучали их голоса. Даже низкий рокочущий голос Злой Старухи не походил на обычный людской.
Сцена ничем не была заставлена, женщины свободно двигались - разве что порой выносили то одно, то пару сидений. А вот предметы в их руках все время менялись, будто по волшебству: то веер держала актриса, то яблоко, а вот уже поднимала над головой зажженную лампу. Порой и вовсе лишь намекали на вещь или место: тонкое весло в ладонях переносило актрису в незримую лодку, прижатая к щеке подушка – в спальню, а зеленая ветка – в сад.
Хороши, демон им под кровать!
Таши видел Энори – тот находился почти в центре зала, на одном из лучших мест, и смотрел с таким вниманием, какого флейтист не ожидал. Вроде по кусочкам знал уже всю пьесу – неужто действо на сцене столь захватило? Надо сказать, девчонки славно играли, с душой. Порой и сам Таши не мог сдержать смеха, а вскоре должна была быть и пара эпизодов со слезами. Если и тут справятся, успех обеспечен.
И вот самый важный момент – героиня подошла к краю сцены, прижала веер к щеке. Трогательным был монолог девушки-обманщицы, вспомнившей родной дом. Уже не смеяться хотелось, а плакать. Звенел ручейком голосок, и веер двигался неспешно, то горы рисуя в воздухе, то крыши селения. Да, хорошо, славно играет!
Всхлипнула девушка, подняла веер, будто хотела солнце им зачерпнуть, глянула в зал – и упала.
- Что случилось? – Таши, чуть запыхавшись от бега и волнения, появился к завешанной разноцветными тканями комнатке для переодевания актрис.
- Весенний Ручей до сих пор не пришла в себя, - испуганно проговорила одна из женщин.
- Переволновалась?
- Не знаю, она такая бледная… - и, спохватившись, напустилась на Таши: - Ты чего сюда заявился? Кто звал?
- Ой, ладно тебе. Видел я вас… Дай-ка, пусти… - он подошел к лежащей на полу девушке, взял ее за руку, считая пульс. Уголок рта флейтиста опустился вниз, а бровь, напротив, поползла вверх.
- Еле дышит. Бедняжка…
- Что публика в зале?
- Не поняла ничего, ждет, - и обратился к главе труппы: - Выпусти Сэйэ на замену; под краской никто не заметит, а самую сложную часть вы прошли, остался пустяк. Пусть попоет напоследок.
- Без тебя знаю, - сердито ответила женщина.
Таши почесал затылок, вспомнив – такое уже бывало, и тоже отлично играли, и тоже при Энори. Неудобно, нехорошо. Он покровительствует театру, и, хоть сам Таши не в труппе, все же обидно будет, если пострадают актрисы. Кому охота возиться с нервными барышнями, падающими в обморок посреди роли? Может, все же не разочаруется, и, если кто другой выразит недовольство, сумеет помочь?
Поговорить надо с главой труппы, пусть взгреет своих девиц – где они шляются, чем живут, раз такие припадочные?
Ну хоть доиграли пристойно.
А сейчас музыкант привычно вел Энори к себе в дом – точнее, в каморку, где и повернуться-то было негде. Порой думал – не попросить ли помощи, домик побольше? Не мог. А сам Энори о таком и вовсе не вспоминал. Но приходил в гости спокойно, еще и устраивался на ворохе театрального барахла, как у себя на дорогом покрывале. Все равно ему, что ли…
У Таши было несколько флейт, у каждой – свой голос, характер и своя история.
«Тростинка» - маленькая, темно-вишневая, по-детски капризная. Говорят, такой флейтой был укрощен разбушевавшийся дух реки. «Соловей», светлая, похожая на стебель полевых злаков – не ровный ствол, а с узлами. У этой флейты был самый сладкий голос. Черная, с двумя стволами и клапанами из серебра – «звездная». На ней играли по праздникам.
Любимая, «дитя сердца» - блестящая темно-зеленая, из горного ореха, ее звук лился – чистое золото. Была еще многоствольная флейта, подаренная музыканту еще в юности – западный инструмент, холодный и своевольный.
Сейчас Таши выбрал «тростинку», заиграл незатейливую мелодию, колыбельную, из тех, что поют крестьяне приграничья.
Шагнул вперед, выходя из тени, солнце рванулось к нему – но лишь золотое шитье заиграло, одежда не стала светлей. Девушке он показался приятным с виду – еще довольно молодой, сухощавый, с очень внимательными глазами. Складка у губ – видно, часто думает о невеселых вещах.
Хозяин кивком велел выпустить девушку, Нээле вышла на ватных ногах, оглянулась на кошку – та села вылизываться, будто домашний питомец.
- Большая честь для меня ваш визит, - прозвучало угрюмое, ни радости, ни особого почтения не было в голосе.
- Это что, новый способ допрашивать девушек – выпускать к хищнику? Столичное веяние докатилось, или северное? – гость говорил непонятно – то ли с издевкой, то ли и впрямь удивлен и спрашивает. – Пожалуй, рановато вводить такие традиции у нас в Хинаи, люди к ним еще не готовы. Как полагаете, господин начальник земельной стражи округа?
На людей девушка боялась смотреть, не поднимала головы. Стояла, чуть поклонившись, дрожала.
Ответа так и не последовало. Он не решается возразить, подумала Нээле. Плохо придется его домашним.
- Рад, что мы пришли к согласию.
Услышала шорох шелка, поняла, что гость подошел к ней.
- Я застал только самый конец. Хорошо, что никто не пострадал. Что ты сделала с кошкой?
- Не знаю, кажется, она просто была не голодная, - пролепетала Нээле, позабыв о подобающем обращении.
- Может, и так... Подними голову.
Нээле подчинилась.
Глаза у него оказались довольно светлые, взгляд и далеким, и близким, как, по слухам, бывают горы для путников. Вновь голову опустила. Хоть и была напугана, покрой его одежды отметила – ощущалось в ней нечто, свойственное скорее срединным землям, не северу. Он жил в Столице или рядом, подумала девушка. Тамошнее не изглаживается долго.
Темно-зеленое дорогое сукно, и более светлое, оттенка морской волны – снизу, и кайма-вышивка в виде волн, это уже точно срединные земли. А на руке кольцо, лишь одно, с плоским камнем, на котором вырезан некий знак, может быть, родовой. Нээле знала такой самоцвет – зеленый гранат.
Дальнейшего разговора она не слышала, ее увели в сторону, в тень.
Только видела – гость держал на ладони камень ограненный под виноградную гроздь. Хоть далеко было, почудилось - каждой из «ягод» заиграло солнце – густо-малиновым.
Человек в темно-зеленом распорядился доставить задержанную к себе. Нээле подумала, не является ли он судьей в здешних краях, но откинула эту мысль. Не похож… ни одного знака на одежде, из тех, что носят даже не занимаясь делами, и повадка иная. Нет в нем судейской цепкости; хоть и невелик был ее опыт, уверена была, что не ошибается. Он выше судей.
Оглянулась, когда ее выводили – боялась встретиться взглядом с хозяином дома, но так и тянуло, несмотря на страх. Но он стоял спиной, и даже так напоминал грозовую тучу. Девушка невольно вновь пожалела домашних его – вот уж кому достанется…
А потом был другой богатый дом, и все смешалось у нее в голове – чувствовала себя мошкой, попавшей в драгоценную шкатулку. Не до красоты, раз крышка захлопнута.
И вот…
***
Ничем не схваченная челка лезла в глаза. Ладно, это еще не беда, чуть встряхнуть головой, и можно смотреть свободно. Привык, что волосы убраны – с распущенными глупо скакать верхом, особенно в ветер, хоть и не слишком длинные пряди, несколько ниже плеч. Связать бы их, но нечем. Сам понимал, что ведет себя глупо, но раз потерял право на повязку стражника, просить замену, полоску ткани какую-нибудь, не считал возможным.
Даже странно, что такая мелочь мешала, сейчас-то. Но лучше отвлекаться на мелочи, чем постоянно тревогу испытывать. С тех пор, как ему сказали про Нээле – она в городской тюрьме…
Места себе не находил. Что с ней? Жива ли еще?
На его вопросы больше не отвечали, двое суток прошло; наконец один из охранников сжалился и сказал, что вроде она жива и вроде ее вчера забрали оттуда, как бы ни в дом господина Нэйта… больше не ведал ничего.
Лучше бы уж и этого не рассказывал: юноша слишком хорошо знал, чем может закончиться эта встреча. Но вокруг снова сомкнулось молчание, и не в меру болтливый охранник больше не появлялся. Зато на другой вечер земельные, охранявшие Лиани, объявили о приговоре. Все-таки чаша весов склонилась не в его пользу.
Что ж… это не худшее, что могло случиться.
Когда, спросил, но день пока не назвали. Пообещали скоро.
Лиани, сидевший у стены, глянул на сумеречное небо.
Отец, мать, братья и сестры… семья теперь опозорена. Но всегда была на хорошем счету, и со временем все забудется… И все же какое-то время будет непросто, особенно младшей сестре: возраст невесты. Не решался просить за них Заступницу – вряд ли его слово будет услышано.
Глава 10
Разноцветные полосы ткани мелькали, будто в лавке у торговца, когда привередливая модница никак не может сделать выбор. Невысокая немолодая женщина воздела руки к небу – точнее, к деревянному потолку.
- О Сущий. Вы все вместе разучились танцевать?
- Нет, Госпожа Ведьма, - хихикнула молоденькая актриса. По всему было видно, что главу труппы тут не боятся. Однако тут же она скроила умильную мордочку – лицо, на котором пока не было краски, стало таким забавным, что несколько девушек рассмеялись.
В театре киири играли только женщины – в противовес театру онна, здесь ставили забавные или трогательные сценки из жизни. Порой на сцене полноправными партнерами актрис становились куклы.
Легенды и мифы, философские сказания, истории на грани вымысла и реальности не допускались сюда – считалось, женщины не в силах передать подлинные страсти и волшебство. Им оставались сюжеты более мелкие… но и тут было где развернуться.
- Кошачий концерт, - человек с флейтой в руках, только вошедший за кулисы, близоруко прищурился, разглядывая, что происходит на сцене. Он не принимал всерьез женщин из театра киири, считая в большинстве глуповатыми пустышками.
- Оставь девчонок в покое, - рассмеялся Энори, который устроился на сундуке с веерами и бросал их актрисам, когда исполнявшаяся в пьесе песня-история требовала замены.
- Нет уж, - хмыкнул вошедший, коротко, но учтиво поклонился гостю. – Я не хочу, чтобы опозорилась Осорэи!
- Послушай, - сказал тот. – Они такие забавные… Это новая пьеса.
Флейтист уселся с ним рядом, но стараясь невзначай не коснуться. Советник генерала покровительствовал театру, немного даже чрезмерно, и порой Таши испытывал беспокойство. Есть некая черта, переходить которую нельзя… Но Энори, казалось, вот-вот и забудет грань, отделяющую его от актеров. Он заметно оживлялся, находясь тут – обычно вел себя более сдержанно, но по улыбке и взглядам легко было распознать, как забавляет его ношение маски. Театральная вычурность, чувства, доведенные до предела, были ему, как вода. И он лучше, чем сами актеры, понимал, как приняли пьесу – не просто восторженно или прохладно, но и почему, что ощутил тот или иной зритель. Одно Небо знает, откуда, ведь делился сразу после спектакля, просто не успел бы поговорить со всеми…
- Сэйэ, фальшивишь на этой строке, - поморщился флейтист, слушая, как одна из актрис исполняет песенку. – Кто отдавил тебе уши?
- Всезнайка, тоже! Лучше поучи Юмиэ играть! И не держать флейту, как поводья бешеного коня, - изящная девушка – вылитая кошечка – запустила в Таши кольцом от веера. И кокетливо улыбнулась соседу музыканта.
Она не выглядела оскорбленной. Таши знал ее манеру создавать роль, ее образы бойких служанок – мило, не больше. А считает себя достойной столичной сцены. Судя по поведению этих двоих, в настоящее время Сэйэ – фаворитка Энори в труппе. Скоро расстанутся к обоюдному удовольствию – ему надоест, а девчонка сбежит из глуши устраивать свою судьбу. А пока ему по душе, что она вечно разная и прямо искрится жизненной силой.
- И что думаешь обо всем этом? Или правда не нравится?
Таши только поскреб подбородок да повертел в руках флейту свою. Сколько ему лет, трудно было понять. Щупленький, с корявой, но ловкой фигуркой, волосами, в которых седые нити перемежались с черными, на флейте он играл куда лучше, чем разговаривал – стоило закрыть глаза, как под переливы инструмента можно было увидеть облака, странных созданий, сходящих на землю, или радугу, или парящих над костром огненных птиц.
Что флейтист, что Сэйэ имели право обращаться к высокому покровителю без церемоний – разумеется, наедине. Энори нравилась подобная простота, он ни разу не показал пропасти между ними.
Одно время Таши учил его владеть инструментом. И это было самым сильным огорчением в музыкальной жизни флейтиста.
Энори, даже когда и не слушал вроде – любую, самую малость фальшивую ноту отмечал сразу.
- Слушать я учился у птиц…
Флейтист, порой нарочно бравший неверный тон, только хмыкал – и откладывал инструмент. Но учителя из него не получилось, проверять же, не в ученике ли дело, они оба не стали.
- У тебя фантастический слух. Но почему ты не можешь играть, ума не приложу, - сокрушался Таши. – Если ты способен заставить флейту буквально подражать птицам, почему у тебя не выходят мелодии? Ладно, ладно, - шел на попятную Тахи, заметив, что Энори начинает сердиться.
А потом, оставшись один, все думал, но так и не пришел к чему-то отличному от «не дано». Соловей издает трели, которые не воспроизведет человечье горло, но спеть песню зяблика он уже не способен. Птица-пересмешник может куда больше, а какие-то заморские пернатые, по слухам, запоминают даже слова, но их дар все-таки ограничен.
Потом пару раз приятель снился ему в виде сороки – в цвет одеяния юного покровителя труппы, и бойкость ее подходила.
Они разговаривали – никогда подолгу, но всегда доверительно. Точнее, Энори спрашивал, музыкант отвечал. Чего там скрывать-то?
- Для чего ты живешь, Таши?
- Понятия не имею.
- Ты счастливый человек?
- Не знаю. Вряд ли… а может, и да, - он состроил печальную рожицу. – Начнешь вот так рассуждать, а после сравнивать, затоскуешь еще…
- Я знаю, некоторые музыканты живут своим творчеством… огнем, который в них горит.
- Так они, верно, талантливы. А я… ну как птица поет. Вот, к примеру, обожгу руки – жаль, не сумею играть. Но не топиться же? Значит, такая судьба. Вот помнишь байку – как один горный дух любил свои барабаны, а дух речной решил подшутить, и барабаны эти украл? Рассердился горный, набросал в реку валунов, и ненароком разбил украденное! С потерей смириться пришлось, это духу-то! А я и вовсе человек, горы трясти не умею, если потеря какая - что зря переживать?
Энори смеялся. Если был в Осорэи, недели не проходило, чтобы он не появился у своего низкорожденного приятеля – в домике, где тот жил, или в театре. Таши не мог понять, чего так настойчиво хочет Энори, зачем ему подобная дружба – но тот являлся снова и снова, то как тень, то как солнечный блик, ненадолго, исчезая едва ли не на полуслове.
Таши будто очнулся – до того углубился в свои мысли, что не сразу сообразил – сейчас-то он за кулисами, а не где-то еще.
Прозвенел гонг – спектакль начался. Это был «Бессмертный цветок» - плутовская пьеса о женщине, выдававшей себя за вечный цветок мальвы в человеческом облике. Недавно ее играли и в Столице, но в Хинаи поставили впервые.
Актрисы с лицами, раскрашенными до полного неузнавания черт, не проговаривали, а скорее пропевали свои реплики, столь мелодично звучали их голоса. Даже низкий рокочущий голос Злой Старухи не походил на обычный людской.
Сцена ничем не была заставлена, женщины свободно двигались - разве что порой выносили то одно, то пару сидений. А вот предметы в их руках все время менялись, будто по волшебству: то веер держала актриса, то яблоко, а вот уже поднимала над головой зажженную лампу. Порой и вовсе лишь намекали на вещь или место: тонкое весло в ладонях переносило актрису в незримую лодку, прижатая к щеке подушка – в спальню, а зеленая ветка – в сад.
Хороши, демон им под кровать!
Таши видел Энори – тот находился почти в центре зала, на одном из лучших мест, и смотрел с таким вниманием, какого флейтист не ожидал. Вроде по кусочкам знал уже всю пьесу – неужто действо на сцене столь захватило? Надо сказать, девчонки славно играли, с душой. Порой и сам Таши не мог сдержать смеха, а вскоре должна была быть и пара эпизодов со слезами. Если и тут справятся, успех обеспечен.
И вот самый важный момент – героиня подошла к краю сцены, прижала веер к щеке. Трогательным был монолог девушки-обманщицы, вспомнившей родной дом. Уже не смеяться хотелось, а плакать. Звенел ручейком голосок, и веер двигался неспешно, то горы рисуя в воздухе, то крыши селения. Да, хорошо, славно играет!
Всхлипнула девушка, подняла веер, будто хотела солнце им зачерпнуть, глянула в зал – и упала.
- Что случилось? – Таши, чуть запыхавшись от бега и волнения, появился к завешанной разноцветными тканями комнатке для переодевания актрис.
- Весенний Ручей до сих пор не пришла в себя, - испуганно проговорила одна из женщин.
- Переволновалась?
- Не знаю, она такая бледная… - и, спохватившись, напустилась на Таши: - Ты чего сюда заявился? Кто звал?
- Ой, ладно тебе. Видел я вас… Дай-ка, пусти… - он подошел к лежащей на полу девушке, взял ее за руку, считая пульс. Уголок рта флейтиста опустился вниз, а бровь, напротив, поползла вверх.
- Еле дышит. Бедняжка…
- Что публика в зале?
- Не поняла ничего, ждет, - и обратился к главе труппы: - Выпусти Сэйэ на замену; под краской никто не заметит, а самую сложную часть вы прошли, остался пустяк. Пусть попоет напоследок.
- Без тебя знаю, - сердито ответила женщина.
Таши почесал затылок, вспомнив – такое уже бывало, и тоже отлично играли, и тоже при Энори. Неудобно, нехорошо. Он покровительствует театру, и, хоть сам Таши не в труппе, все же обидно будет, если пострадают актрисы. Кому охота возиться с нервными барышнями, падающими в обморок посреди роли? Может, все же не разочаруется, и, если кто другой выразит недовольство, сумеет помочь?
Поговорить надо с главой труппы, пусть взгреет своих девиц – где они шляются, чем живут, раз такие припадочные?
Ну хоть доиграли пристойно.
А сейчас музыкант привычно вел Энори к себе в дом – точнее, в каморку, где и повернуться-то было негде. Порой думал – не попросить ли помощи, домик побольше? Не мог. А сам Энори о таком и вовсе не вспоминал. Но приходил в гости спокойно, еще и устраивался на ворохе театрального барахла, как у себя на дорогом покрывале. Все равно ему, что ли…
У Таши было несколько флейт, у каждой – свой голос, характер и своя история.
«Тростинка» - маленькая, темно-вишневая, по-детски капризная. Говорят, такой флейтой был укрощен разбушевавшийся дух реки. «Соловей», светлая, похожая на стебель полевых злаков – не ровный ствол, а с узлами. У этой флейты был самый сладкий голос. Черная, с двумя стволами и клапанами из серебра – «звездная». На ней играли по праздникам.
Любимая, «дитя сердца» - блестящая темно-зеленая, из горного ореха, ее звук лился – чистое золото. Была еще многоствольная флейта, подаренная музыканту еще в юности – западный инструмент, холодный и своевольный.
Сейчас Таши выбрал «тростинку», заиграл незатейливую мелодию, колыбельную, из тех, что поют крестьяне приграничья.
