Глава 10.
Самолёт приземляется в аэропорту. В самом обычном аэропорту самого обычного города. Ну… не совсем обычного. Если честно, это что-то вроде Нью-Йорка. Или даже не что-то вроде, а, судя по антуражу, это точно он. В Нью-Йорке я, к сожалению, не бывала ни разу, поэтому не могу судить точно. Но, если сравнивать с тем, что я видела через экран ноутбука или по телевизору, то всё именно так, как я и думаю.
Почему я ни разу не была в Нью-Йорке, хотя мои родители довольно обеспеченные люди? Ну… Да, родители обеспечили меня квартирой и счастливым детством, но ведь это вовсе не значит, что они продолжили обеспечивать меня после того, как я повзрослела. Нет, как только мне исполнилось восемнадцать, родители пожелали, чтобы я покинула родное гнёздышко, продолжив обеспечивать себя самостоятельно. Поэтому, с восемнадцати лет, к сожалению, или даже к счастью, за своей жизнью мне приходилось следить самостоятельно.
И я не говорю, что это плохо. Напротив, я считаю своих родителей самыми лучшими в мире родителями – самыми лучшими родителями во всех мирах, – так как они хоть и баловали меня в детстве, но никогда не выходили за рамки. Именно благодаря этому я знаю себе цену, но не зазнаюсь слишком сильно. Только… Только вот в этом мире всё иначе. В этом мире, кажется, я очень скоро превращусь в ту, в которую всегда боялась превратиться – стервозная тварь, не имеющая жалости. Ни к кому.
Хотя… разве я не была такой раньше? Сложно ответить на этот вопрос. Ведь я знала себе цену, знала, что есть люди, живущие беднее меня, и зачастую относилась к таким людям не слишком хорошо. Почему? Потому что всегда думала, что такие люди сами заслужили своё низкое положение в обществе. Приложи они больше усилий и всё у них было бы отлично.
Да… наверное, всё-таки, я всегда была той ещё сукой. Просто… попав в этот мир, мне почему-то показалось, что здешние дамочки намного хуже меня. Почему-то я вдруг вспомнила о такой штуке как жалость. Во мне, почему-то, резко проснулось такие понятия как нравственность и сочувствие. Но были ли они во мне раньше? Ведь здешние мужчины, это, по сути, те же неудачники из моего прошлого мира, у которых не получается жить хорошо. Но виноваты ли они в этом? Вряд ли…
Нет. Не стоит врать себе, пытаясь в собственных глазах возвысится над какими-то феминистками. Почему? Потому что я всегда сама была такой. Но… Но ведь это же не значит, что у меня нет никаких шансов на исправление? Вопрос только в том – а нужно ли мне исправляться?
По трапу мы спускаемся с самолёта.
Нас уже встречает чёрный лимузин со значком трёхконечной звезды. Забравшись внутрь, не приходится закрывать дверь, так как всё делает шофёр.
Спустя пять минут мы мчим по магистрали, спустя ещё десять минут мы сворачиваем в город. Что это за район? Это точно не прославленный Манхеттен. Нет. К сожалению, мои познания в окресностях Нью-Йорка ограничиваются только Манхеттеном.
– Город такой старый, – говорю я, разглядывая уличный пейзажи через боковое окно.
– Это ведь логично, милочка, – отвечает Мили. – Мы в мужском мире. Мужской мир – отсталый мир, – поясняет она.
– Ты забыла уточнить, что он отсталый только тут. В других мирах всё иначе, – умничаю я.
Клив недоверчиво смотрит на меня. Кажется, ей не понравилось моё высказывание. Надеюсь, она не прикончит меня из-за пары глупых слов?
– Куда мы едем? – я резко меняю тему разговора, не дожидаясь, пока Клив глазами просверлит во мне дыру
– На процесс жатвы, – говорит Лиза.
Я смотрю на неё и мне становится страшно. Страшно от того, как серьёзно она это произносит. А также, страшно от того, что именно она произносит. Жатва? Серьёзно? Кажется, это слово используется только в каких-нибудь фильмах ужасов.
– Жатва? – переспрашиваю я.
– Да, – подтверждает уже Клив. – Раз в месяц мужчины выбираю двух представителей от города, которые отправятся служить женскому обществу.
– Другие девочки сейчас как раз заняты в остальных городах континента, – добавляет Мили. – Обычно, мы ездим в одиночку. Одна девочка на один город. Но сегодня особенный случай, – на её лице проявляется милая улыбка. Можно подумать, что она со мной заигрывает.
Я снова смотрю в окно. Боже, как же этот город похож на город моего прошлого. Я смотрю на все эти улицы, на всех этих людей… в основном, мужчин, и мне кажется, что ничего и не было. Никаких перескоков из мира в мир, никаких женских миров и никаких укротительниц. Я будто бы просто уехала в отпуск.
– Одни мужчины. Как они до сих пор не вымерли? – интересуюсь я.
– Они размножаются, – говорит Клив. – Я ведь уже говорила, что тех попаданок, что не прошли отбор, отправили сюда. Но я не говорила, что, помимо попаданок, тут живут и самые униженные девушки нашего общества.
– Униженные? Кто и за что их унизил? – снова удивляюсь я.
– Они сами себя унизили своим отношением. Они сами выбрали этот путь. Девушки, которые слишком долго живут с мужчинами, в итоге отправляются сюда.
– Те самые девушки, которые, вместо того, чтобы пользоваться мужчинами, решают жить с ними как нормальные девушки? – удивлённо спрашиваю я.
– Именно.
– Но вы не говорили, что их отправляют сюда.
– Я много чего не говорила, – отвечает Клив. – Просто, понимаешь… сначала мы даём им шанс. Шанс осознать, что наше общество лучше. И что место мужчины не рядом с женщиной, а у её ног. Но если этот шанс оказывается отвергнут… тогда нам не остаётся ничего иного, как отправить эту парочку прямо сюда.
– И много таких парочек вы уже сюда отправили?
– За последние двести лет… – Клив отводит взгляд в сторону, пытаясь прикинуть примерную цифру, – около нескольких тысяч.
Ну и ну! Не мало. Не скажу, что много. Если смотреть на всё более глобально, то несколько тысяч – это ерунда.
Клив добавляет:
– Стоит понимать, что за последние двести лет эти несколько тысяч превратились в сотни тысяч, за счёт непрерывного размножения этих отбросов.
Слишком жестоко. Каждый раз, когда я пытаюсь принять этот мир, смириться с его правилами, оправдать его гадости, на меня вываливают новую порцию его отвратных качеств, из-за чего я снова начинаю сомневаться – а стоит ли принимать этот мир таким, какой он есть?
Раз за разом, секунда за секундой, они словно испытывают меня. Словно хотят сломать. Но зачем? Сами же назначили на эту должность.
С другой стороны, если не смотреть на всё так категорично, наверное, меня просто хотят ввести в курс дела. Не мурыжить глупыми сказками про идеальный женский мир, а показать реальное положение дел. Только вот не понимаю, почему нельзя было сделать это сразу!
Не удивлюсь, если ещё через недельку окажется, что весь этот мир на самом деле ад, а все эти дамочки – демоны под руководством дьявольского президента. А что? С нынешней скоростью раскрытия обратной стороны медали – обратной стороны этого мира, – всё ведёт именно к этому.
***
И вот наконец мы въезжаем на Манхеттен. Лучше места не придумаешь. Только отсюда видно, что это город возможностей. Но не в этом мире… В этом мире этот город выполняет функцию суррогатной матери. Да-да, именно так. В этом мире этот город является чем-то вроде пастбища для разведения скота. Специфичного вида скота, призвание которого – ублажать потребности извращённых дамочек.
Учитывая последние новости о том, что мужчины на мужском континенте спокойно размножаются, продолжая воспроизводить потомство в виде не только мальчиков, но, наверняка, и девочек тоже, которые в свою очередь, по достижении совершеннолетия помогают мужскому обществу в нелёгком деле размножения, то всё оно так и выходит – Америка это самая настоящая ферма для выращивания послушных, готовых на всё мужчин.
Тогда остаётся лишь один вопрос – зачем женщинам нужны укротительницы? Чтобы просто ездить по городам и собирать урожай? Не слишком ли это простая задача для столь элитного подразделения, имеющего такую богатую предысторию?
Я решаю уточнить вслух:
– В чём же тогда суть укротительниц? Если я всё верно понимаю, мы укротительницы никого не укрощают. Вы ведь просто приезжаете в город, забираете мужчину и уезжаете с ним обратно на континент, – обращаюсь я уже к девочкам.
– Верно, – говорит Клив. – Мужчины не противятся, когда отдают кандидата. Но это вовсе не значит, что отправленный кандидат не должен быть подвергнут процессу укрощения. Если ты берёшь в дом кошку, то должна обучить её правильному поведению – это делать можно, это нельзя, а вот это нужно. Так и с мужчинами – необученный мужчина не может вступить в наше общество. В противном случае, его ждут серьёзные проблемы.
Да уж… Не буду говорить, что это слишком жестоко по отношению к мужчинам. И так уже сто раз об это подумала. Уже самой надоедает удивляться постоянным выворотам местных норм.
– Но, – снова говорит Клив. – Помимо обычных городов есть как раз и племена. Например, большая часть южной Америки покрыта таким племенами.
– Что за племена?
– В них живут мужчины, несогласные с нашими правилами.
– Серьёзно? – мне даже становится немного смешно. – После всего, что вы мне тут рассказали, вы говорите, что есть мужчины, которые смеют вам дерзить? Страшно предположить, по какой причине вы ещё не прикончили их всех.
– Один из таких экземпляров ты видела сегодня. В поместье девочек.
– Он из южной Америки? – спрашиваю я так, словно это что-то даст мне.
– Да. Такие экземпляры мы называем первым уровнем опасности.
– Это самые дикие, озверевшие и грубые мужчины, – вмешивается Мили.
– И зачем же они вам? – спрашиваю я.
– Как же зачем? – улыбается Мили. – Чтобы почувствовать себя настоящей женщиной.
Сначала я не понимаю, о чём речь. Но уже спустя всего пару секунд до меня доходит:
– Вы вылавливаете их, чтобы они вас… трахали?
Клив улыбается. Она молчит, но по её лицу видно, как она уже дала утвердительный ответ на мой вопрос. Кажется, ещё чуть-чуть и она возбудится от одной мысли о том, как её имеет грубый, накачанный зверь. Ещё чуть-чуть и она… да, она уже тянется за таблеткой. Достаёт одну… нет. Погоди. Уже две. Кажется, госпоже министру мало. Кажется, стерву давно не имели как следует. Значит, не всё так идеально. Значит, не так уж хорошо, когда мужчина постоянно ползает у тебя под ногами. Значит, иногда всё же хочется ощутить твёрдый эрегированный член внутри своей развратной щёлки. Вот вы какая на самом деле, госпожа министр. Таблеток вам мало, вот вы и вылавливаете зверей. Зверей, которые хоть как-то напоминают вам о тех прекрасных временах, когда женщины получали удовольствие от минета и грубой ебли. Хотя, было ли у вас такое время? Вы загубили всё на корню. Ещё в средневековье. В средневековье, конечно, таких прелестей, как горячий, качественный секс не было. Тогда мужчины и впрямь думали только о себе. Но вы не дотерпели. Не дотерпели до тех дней, когда мужчины научились трахать грубо, но при этом учитывая все желания партнёрши на подсознательном уровне. И именно поэтому вы теперь мучаетесь. Да! Я раскусила вас! Грязные извращенки! Грязные, обиженные, извращенки!
Автомобиль останавливается около одного из небоскрёбов. Все начинают выходить. Я выхожу тоже. После чего мы все входим в здание – сначала Клив, затем девочки, а уже в конце и я. Мы проходим по огромному вестибюлю. Мальчик, сидящий за стойкой молча провожает нас взглядом, когда мы проходим мимо. То ли напуганным, то ли вдохновлённым взглядом. Думаю, он не дурак, чтобы не понять, откуда мы явились. Думаю, он ещё со входа понял, что перед ним представительницы матриархального мира.
Мы подходим к лифту, Клив нажимает на кнопку вызова, после чего мы ждём. Спустя несколько секунд лифт несёт нас наверх. Десятый, двадцатый, тридцатый – этажи сменяются один за другим, пока наконец не звучит звук оповещения о прибытии.
Выходим мы на сорок девятом. Оказывается, что весь этаж – это одна большая комната. Не просто комната, а именно жилая комната, в центре которой находится шахта лифта. Комната на столько огромна и понорамна, что от одного взгляда на её размеры начинает кружится голова.
– Это что, наш гостиничный номер? – спрашиваю я.
– Что-то вроде того, – небрежно кидает Клив, направляясь в сторону огромных окон. Подойдя к ним, она останавливается и, пытаясь посмотреть вниз – на жалких людишек, что бродят там, – говорит: – Что-то не вижу счастья. Сегодня ведь такой знаменательный день.
– Давно вы тут не бывали, госпожа министр, – говорит Лиза, присаживаясь на диван.
– Более чем. И, если честно, не была бы ещё столько же.
Лиза поворачивается ко мне.
– Видишь, какая большая честь для обычной попаданки, – говорит она. – Сама госпожа министр возится с тобой. При мне такого не было.
Мне не очень нравится негативный настрой Лизы по отношению ко мне, поэтому я решаю сообщить ей об этом вслух:
– Ты имеешь что-то против? Думаю, у всего есть свои причины. Если госпожа министр решила, что так нужно, значит так нужно, – говорю я, а сама надеюсь на то, что госпожа министр не засмеёт меня при всех. Отчего? От такой наглости.
Хотя, учитывая её недавние слова в мой адрес, которые она произносила в самолёте, Клив более чем хорошо относится ко мне. Непонятно, как долго это ещё продлиться и какой вообще в этом мотив, но пока хорошее отношение есть, им нужно пользоваться.
В конце концов я ведь уже решила, что и как. Решила, что – как бы унизительно это не звучало, – должна прогнуться под этот мир. Не потому что я так захотела, а потому что так было предначертано судьбой. Да-да, именно судьбой. Ведь именно моё воспитание, моё отношение к мужчинам, и моя стервозность, привели меня в этот мир. Конечно, не уверенна до конца, что всё именно так, но почему-то, как мне кажется, в этом есть доля правды.
– Птичка расправила крылья, – язвительно бросает Лиза в мою сторону.
Заметив явный накал страстей, Мили влезает в разговор:
– Девочки, не ссорьтесь.
– А то что? – самоуверенно отвечаю я.
Услышав такое, Клив забывает про вид из окна и оборачивается прямо к нам. Но не для того, чтобы остановить нас. Нет. Она поворачивается, потому что ей интересно, чем всё закончится. И, кажется, я даже вижу в её взгляде некое одобрение. Нет, мне не кажется, именно так оно и есть!
Она вызывающе смотрит в мою сторону, как бы говоря – ну и что дальше? Удиви меня, сучка. Докажи, что ты достойна этого места. Не так, как ты доказывала до этого, а по-настоящему. Как именно? Укроти эту наглую и самоуверенную стерву Лизу.
Я смотрю на Клив, затем на Лизу, затем снова на Клив, после чего всё же решаюсь и подхожу прямо к Лизе.
Теперь я нависаю над ней, как гроза. Как страшное бедствие, надвигающееся на бедную девочку. Я продолжаю стоять так ещё некоторое время. Лиза молчит. Не знаю, напугана ли она, сдерживает ли она свой страх, пытаясь выглядеть уверенно, или просто ждёт моих действий, но она молчит. Молчит и смотрит. Я на неё – сверху вниз. Она на меня – снизу вверх.
Не то что бы я сильно разбираюсь в методике укрощений… и вообще в человеческой психологии, но мне кажется, что для того, чтобы приручить кого-то, начинать нужно с хорошего. Вряд ли жертва захочет подчинится, после того, как её унизили. Нет, ломать нужно постепенно. Это-то я знаю. Я знаю, что, чтобы неудачник покорился, для начала нужно порадовать его хорошим минетом – тем, чего он, скорее всего, не видел никогда. И как только он расслабиться, как только во всей мере насладиться процессом, его можно брать.
