Вика потянула его к себе. С силой надавив на плечо, усадила на диван. Нажав несколько кнопок ноутбука, она захлопнула его, обернулась к Тиме и принялась раздеваться.
- Я вообще-то не за этим пришёл, - неуверенно протянул он.
- Знаю.
- Тогда, может быть, пойдём, прогуляемся?
- Конечно пойдём. Я для этого и переодеваюсь. А ты о чём подумал?
- Об этом и подумал. Мне просто неловко было просить тебя переодеваться, когда твоя мать подслушивает наши разговоры.
- Да брось ты, - брезгливо заверила Вика, - она всё знает.
Тима подумал, о чём именно она может знать, но спрашивать не стал. Ему не верилось, что «об этом» можно разговаривать не только с мужем, но и с матерью. Он почувствовал себя неловко и заёрзал на плюшевом диване, стараясь смотреть исключительно по сторонам. В комнате, казалось, за прошедшие годы ничего не изменилось, разве что подушечки и шторы были новые. В люстре перегорела одна лампочка. Кактус с цветочком появился на подоконнике. Вот, вроде, и всё.
Зато изменилась сама Вика. Как Тима ни старался, но не заметить её приготовлений было невозможно. Она стала совсем уж женщиной. Её поведение утратило всякую скромность. Пропал игривый стыд девичьего таинства. Она двигалась чисто механически, как робот, с отточенной уверенностью каждого движения, отсекая всё лишнее. Глаза её казались столь безучастными к происходящему, будто Тимы и вовсе не было рядом, словно он не видит её голых ног и разноцветного белья, появившейся на животе складки, татуировки на копчике…
- Ну всё, я готова, - сказала наконец Вика.
- К чему? – не понял он, вырванный из тяжких своих раздумий.
- Ты пьяный что ли?
- Нет.
- Ну тогда пойдём. Мы же прогуляться собирались, нет?
Вечером на Павловском шоссе было немноголюдно, но многоавтомобильно. Твари, транзитом тянувшиеся в Павловск или обратно, всегда раздражают местных жителей, утром и вечером создавая длиннющую пробку. В этот час пробки уже, конечно, не было, но автомобилисты, дыша друг другу в задницу, весьма шустро шныряли в обе стороны, создавая вихревые потоки, в которых кружились первые опавшие листья.
Они шли по правой стороне. Тима засунул руки в карманы джинс, и его кожанка скрипела собравшимися в локтях складками. Вика ровно двигалась рядом, зачем-то стараясь идти с ним в ногу. На шумовом фоне шуршащих шин, он не мог на слух различить её шагов, что казалось странным, учитывая её обувь и то, что он отчётливо слышал шаги собственные. Они говорили о всякой ерунде, ровным счётом ничего не значащей и оттого назойливо раздражающей, как писк комара в ночи. Стараясь анализировать ситуацию, – на самом деле просто не зная, что сказать дельного, – Тима концентрировался на ощущениях, силясь нащупать в них ход дальнейших действий.
Вечерний холодок начинал холодить уши. В длинном бежевом плаще, лихо запахнутом и перетянутом широким поясом с крупной серебристой бляхой, Вика шла, сложив руки на животе, будто у неё была меховая муфта. На самом деле, она просто грела руки в противоположных рукавах. Зацепившись за это, Тима отвлёк её от разглагольствований о меняющемся климате, неожиданно спросив:
- Тебе перчатки дать?
- Не надо, - ответила Вика и продолжила гнуть своё.
Перчаток у него всё равно не было. Просто он был уверен, что она откажется. Она всегда отказывалась от всего, что он предлагал, стараясь о ней хоть как-то позаботиться. В детстве это казалось ерундой, в юношестве – женской загадочностью. Понимание причины отказов пришло много позже, и теперь он бил наверняка. Согласись она вдруг, он бы ответил: «А их нет!». Она и не согласилась. Ей просто хотелось выговориться. Ему же слушать не хотелось.
- А их у меня и нет, - прерывая её, всё равно вставил Тима и протянул ей свою согретую в штанах ладонь.
Вика замолкла, ухмыльнулась, помешкала немного и подала свою руку. Её руки никогда теплотой не отличались, что всегда поддерживалось не менее холодным, колючим взглядом, но сейчас они и вправду были ледяными. Тиме стало тревожно. Вика заметно нервничала, и её непонятная тревога в полной мере передавалась ему.
Держась за руки, они какое-то время шли молча. Вика сбилась с размеренного синхронного шага, и Тиме казалось, что она немного отстаёт. Или это он ускорился? Каждый думал о чём-то своём и не хотел признаться другому, о чём именно.
Тима не выдержал первым.
- Почему всё случается так, как случается, а не иначе? – вдруг спросил он.
- Ты о чём?
- А ты не понимаешь?
- Не понимаю, - ответила Вика и почему-то отвернулась, хотя до этого смотрела то вперёд, то на него.
- О жизни, - сказал Тима совсем не то, что хотел сказать ещё несколько секунд назад.
- Тебя что, тоже на философию потянуло?
Вика спросила это таким тоном, каким ответа требуют настоятельно, при этом зная, что каким бы он ни был, он не порадует. Она неуверенно потянула свою руку обратно, но Тима держал её крепко.
- Бывает, - заверил он, - но только когда остаюсь один. Ещё недавно размышления вызывало присутствие других людей, а теперь – их отсутствие. К сожалению, я сам не заметил того момента, когда понял, что люди слишком глупы, чтобы с ними разговаривать о чём-либо, кроме злободневного.
- Тогда зачем ты разговариваешь об этом со мной? – искренне удивилась Вика. – Ты считаешь меня глупой?
- Я не считаю тебя человеком.
- Ещё лучше, - прыснула она. – То есть, по-твоему, женщина – не человек?
- Человек, если она посторонняя. А если своя, как родная… разве можно полюбить человека?
- Ты тоже сошёл с ума, - заявила Вика, и тут же перешла на крик. – Отпусти меня!
Она дёрнулась. Он её отпустил и без промедления врезал ей пощёчину другой рукой. Она остановилась на месте, без движенья, без дыханья. Её глаза остекленели. Тима испугался. Он хотел снова схватить её за руки, чтобы не вздумала драться, или поцеловать, чтобы сгладить безысходность. Но одно другого было страшнее, и он глупо стоял, как вкопанный, не отступив ни на шаг, не моргнув ни разу.
Вика смотрела на него так, будто видела насквозь, не замечая при этом бренной оболочки. Вдруг она несколько раз хлопнула ресницами, и из её левого глаза потекла слеза – вдоль носа, к уголку губ, на подбородок… и там зависла.
Прошло всего-то несколько секунд, но Тиме показалось – вечность. Подобравшись, напружинившись, он шагнул ей навстречу. Страх и раскаянье всё ещё терзали его, но мысли вернулись. Зная её взбалмошный характер, он рассчитывал перехватить ответный удар.
- За что? – глупо, по-детски наивно, спросила Вика.
- Бьёт – значит, любит, - в неуверенной наигранности усмехнулся Тима.
- Муж никогда меня не бил…
- А-а-а… - понятливо протянул он.
Хотел спросить – «А при чём тут муж?» – но вовремя осёкся и не стал. Ему всё было ясно. Иной возможной трактовки её замечание не требовало. Как все порядочные и сильные люди, он смалодушничал, всё приняв на свой счёт.
Они снова шли рядом, но за руки больше не держались. Вика, то и дело, поглаживала свою щёку; на её лице блуждала загадочная улыбка и она старалась её скрыть. Они шли и молчали, молчали и шли. Павловское шоссе сворачивало налево, направо – архитектора Данини, край города с фонарями по дну сторону улицы, и непроглядной тьмой – по другую. Остановившись под фонарём на развилке, Тима спросил:
- Ты знаешь песню про Лили Марлен?
Вика отрицательно мотнула головой. Она эту песню знала, и ждала, что сейчас он напоёт ей про фонарь и про любовь. Но ошиблась.
- Тогда пойдём в Павловск, - сказал Тима и, ухватив её за рукав, повлёк за собой по зебре.
Пройдя по узкой дорожке между частных домиков, они спустились в подземный переход под железной дорогой, разделявшей Пушкин и Павловск. Тима не был здесь с тех пор, как купил машину, а переход за это время отреставрировали, и теперь здесь было светло и не пахло мочой, и гулкие шаги в подземной галерее не казались более предвестниками преступления.
Поднявшись по ступенькам наверх, они увидели привокзальную площадь. Слева, у касс, стоял, подбоченившись, какой-то ханыга и курил в кулак. С другой стороны, у ларька с шавермой, выстроилась очередь из трёх человек. Люди в очереди суетливо топтались на месте и, как воры-дилетанты, постоянно озирались по сторонам. У автобусной остановки, в красноватом свете фонарей притаились таксисты. Позади, у высокого перрона, просвистела и запищала тормозами последняя электричка на Вырицу.
- Ты давно последний раз ела на вокзале? – спросил Тима.
- Последний раз я не ела на вокзале никогда, - ответила Вика, с сомнением и недоверием поглядывая на очередь, к которой, не дожидаясь её ответа, пристроился Тима.
- Осенний вечер – самое время присовокупиться к прекрасному. Так, как на вокзалах, шаверму нигде больше не готовят. А главный их секрет знаешь в чём?
- В чём? – с сомнением спросила Вика, с трудом подавляя свою брезгливость.
- В зире, - наставительно заметил Тима.
- В чём?
- В зире, - повторил он, но уже менее уверенно, и таинственно добавил. – Зира, она же кумин – семена зонтичного растения, ну, как на соцветиях укропа, только больше и ароматнее. Традиционная для среднеазиатской кухни пряность. К баранине и курице – лучше не придумаешь.
- А-а-а, - протянула Вика, - так бы сразу и сказал.
Тиму насмешка смутила, но вида он старался не подать. Из очереди, шурша целлофаном, выбыл один гражданин. Электричка ещё раз хрюкнула гудком, скрипнула и, постукивая колёсными парами, начала набирать ход к месту своей ночёвки. Из перехода повалил припозднившийся народ. С сумками и пакетами, уставшие люди с измученными и озабоченными лицами спешили кто куда; одни торопились к подошедшему автобусу, другие – направо, вдоль перрона, кафе и сигаретного ларька, таинственными путями к своим домам.
Очередь уменьшилась ещё на одного человека, который, видимо, никуда не спешил, либо просто был благоразумным и не ел на ходу и не тащил подобные деликатесы домой. Вооружившись шавермой и стаканчиком кофе, он пристроился рядом, за оставшимся ещё с лета высоким одиноким столиком. Тут же, нагнувшись к окошечку и быстро сделав заказ, отвалился и третий гражданин. Он отошёл в сторонку, к урне, и закурил. Тима оглянулся. Ханыги у касс уже не было.
- Вам что? – услышал он голос из ларька и обернулся обратно.
- Две, - ответил он, растопыренными пальцами подкрепляя свои слова, - и две «Колы».
Бросив в окошко пятьсот рублей, и тут же заграбастав мгновенно появившуюся на прилавке сдачу, он повернулся к Вике. Поджав губы, полными безнадёжности глазами она осматривала здание вокзала. Заметив, что он смотрит на неё, она вопросительно взметнула брови.
- Нет, ничего, - затухающим голосом, сказал Тима, - просто смотрю на тебя.
Вика в ответ прищурилась и повела подбородком вбок. Не дождавшись ответной реакции, добавила:
- Как-то странно ты смотришь.
- Я скучал. Имею право.
- Ты же сам перестал с нами общаться. Удалился, уединился. Признайся, без нас тебе было лучше.
- Вы не оставили мне выбора.
- А разве дружба – это выбор?
«Ещё какой, - подумал Тима, - только друзей и врагов и не выбирают. Ну да, конечно, я просто друг. И для неё, и для него. Верный, надёжный друг, которого и продать можно и жену ему доверить. Волевой и цельный. В этом моя слабость – во всепрощении, в неспособности отплатить той же монетой. За такую слабость обычно и бьют».
Развивать мысль, и тем более её озвучивать, желания у него не было да и совести бы не хватило. И мужества. Смутившись, Тима поспешил сменить тему.
- Мне тут один забавный случай вспомнился, - пытаясь улыбнуться, сказал он, не придумав ещё, что соврать.
- Как вы с Димоном в бордель ходили? – заметив его смущение, наугад вклинилась Вика.
- Ты и про это знаешь?
- А ты думал! Он красочно рассказывал про твою потерянность после «этого». Я, кстати, тоже часто об этом вспоминала. Тогда ты выглядел точь-в-точь как сейчас.
- Мне приятно, что ты обо мне не забывала.
- Одна готова! - крикнули из ларька.
Мгновенно, как из-под земли, из темноты вынырнул ожидавший этого вожделенного момента гражданин. Плюнув на ходу, он схватил пакетик с шавермой и салфетками и спешным шагом удалился к центральному входу вокзала. Тима проводил его взглядом. Едва тощая сутулая фигура скрылась за углом, из ларька тут же донёсся призыв с южно-узбекским акцентом:
- Две с «Колой»!
Всучив Вике пайку, Тима взял её под локоток и мимо кучки куривших таксистов повлёк вверх по улице. Когда привокзальная площадь осталась позади, он сказал «Ну-с, приступим», отпустил Вику и принялся разворачивать пакетик. Вика таинственно наблюдала за ним и отчего-то не спешила следовать его примеру. Наверное, сомневалась, как бы не растерять элегантность при столь неэстетичном действе. Заметив её промедление, Тима мотнул подбородком и потряс шавермой, призывая смелее следовать его примеру. Ухватив край обёрточной бумажки, он ловким круговым движением, каким чистят мандарины, когда хотят снять шкурку единым куском, размотал её до середины. У Вики, конечно, так не получилось. Оторвав несколько клочков, она плюнула на это занятие и поступила по-своему, сдирая бумажку так, словно чистила банан. Жуя и наблюдая за её манипуляциями, Тима умилялся – такой забавной и дикой она казалась ему в эти моменты. Покончив с подготовительной процедурой, Вика двумя руками ухватила толстую шавермину, хищно разинула рот и откусила здоровенный шмат. Несколько кусочков помидоров и огурцов упали на землю. Слишком жидкий в этот раз соус потёк по её подбородку. Выхватив салфетку, а все они оказались почему-то у него, Тима утёр её призывно замычавшую, с выставленным вперёд подбородком, мордашку.
- А теперь поможем друг другу, - сказал он, достав из кармана и зажав в руке баночку «Колы». – Открывай.
- У меня маникюр! – возразила Вика.
- Как ты только живёшь такая беспомощная, - весело пробубнил Тима. – Я бы с тобой тоже развёлся. Подержи, - добавил он, всучив ей свою шаверму, и потянул алюминиевый язычок. – Отдай обратно.
- Мы, вообще-то, ещё женаты, - с упрёком ответила Вика.
- Разведётесь.
- А, может, я его ещё прощу…
- Конечно, простишь. Но только лишь после развода. Ну, как тебе вкус?
- А знаешь, неплохо, только я майонез не люблю.
- Просто не любишь или совсем не ешь?
- Просто совсем, - ответила Вика, жестом выманивая у него баночку.
- Зря пьёшь, от «Колы» тоже жопа растёт.
Вика аж поперхнулась.
- Это всё от жадности, - пояснил Тима. – У тебя своя баночка есть, вот из неё и пей.
Она не могла понять, шутит он или нет.
- Моя закрыта.
- Так давай откроем.
- А если я из твоей хочу?
- Значит, мы обменяемся слюнями.
- Мы с тобой уже двадцать лет знакомы, и чем только за это время не обменивались, - ответила Вика, делая ещё два маленьких быстрых глотка.
- Это намёк? – засомневался Тима.
- Прямо говорю.
- Пошлость говоришь.
- А ты зачем-то бежишь от реальности…
- Я не бегу.
- Нет, бежишь. От прошлого бежишь, от настоящего. Ты смотри, так и от будущего убежать недолго.
- Я вообще-то не за этим пришёл, - неуверенно протянул он.
- Знаю.
- Тогда, может быть, пойдём, прогуляемся?
- Конечно пойдём. Я для этого и переодеваюсь. А ты о чём подумал?
- Об этом и подумал. Мне просто неловко было просить тебя переодеваться, когда твоя мать подслушивает наши разговоры.
- Да брось ты, - брезгливо заверила Вика, - она всё знает.
Тима подумал, о чём именно она может знать, но спрашивать не стал. Ему не верилось, что «об этом» можно разговаривать не только с мужем, но и с матерью. Он почувствовал себя неловко и заёрзал на плюшевом диване, стараясь смотреть исключительно по сторонам. В комнате, казалось, за прошедшие годы ничего не изменилось, разве что подушечки и шторы были новые. В люстре перегорела одна лампочка. Кактус с цветочком появился на подоконнике. Вот, вроде, и всё.
Зато изменилась сама Вика. Как Тима ни старался, но не заметить её приготовлений было невозможно. Она стала совсем уж женщиной. Её поведение утратило всякую скромность. Пропал игривый стыд девичьего таинства. Она двигалась чисто механически, как робот, с отточенной уверенностью каждого движения, отсекая всё лишнее. Глаза её казались столь безучастными к происходящему, будто Тимы и вовсе не было рядом, словно он не видит её голых ног и разноцветного белья, появившейся на животе складки, татуировки на копчике…
- Ну всё, я готова, - сказала наконец Вика.
- К чему? – не понял он, вырванный из тяжких своих раздумий.
- Ты пьяный что ли?
- Нет.
- Ну тогда пойдём. Мы же прогуляться собирались, нет?
***
Вечером на Павловском шоссе было немноголюдно, но многоавтомобильно. Твари, транзитом тянувшиеся в Павловск или обратно, всегда раздражают местных жителей, утром и вечером создавая длиннющую пробку. В этот час пробки уже, конечно, не было, но автомобилисты, дыша друг другу в задницу, весьма шустро шныряли в обе стороны, создавая вихревые потоки, в которых кружились первые опавшие листья.
Они шли по правой стороне. Тима засунул руки в карманы джинс, и его кожанка скрипела собравшимися в локтях складками. Вика ровно двигалась рядом, зачем-то стараясь идти с ним в ногу. На шумовом фоне шуршащих шин, он не мог на слух различить её шагов, что казалось странным, учитывая её обувь и то, что он отчётливо слышал шаги собственные. Они говорили о всякой ерунде, ровным счётом ничего не значащей и оттого назойливо раздражающей, как писк комара в ночи. Стараясь анализировать ситуацию, – на самом деле просто не зная, что сказать дельного, – Тима концентрировался на ощущениях, силясь нащупать в них ход дальнейших действий.
Вечерний холодок начинал холодить уши. В длинном бежевом плаще, лихо запахнутом и перетянутом широким поясом с крупной серебристой бляхой, Вика шла, сложив руки на животе, будто у неё была меховая муфта. На самом деле, она просто грела руки в противоположных рукавах. Зацепившись за это, Тима отвлёк её от разглагольствований о меняющемся климате, неожиданно спросив:
- Тебе перчатки дать?
- Не надо, - ответила Вика и продолжила гнуть своё.
Перчаток у него всё равно не было. Просто он был уверен, что она откажется. Она всегда отказывалась от всего, что он предлагал, стараясь о ней хоть как-то позаботиться. В детстве это казалось ерундой, в юношестве – женской загадочностью. Понимание причины отказов пришло много позже, и теперь он бил наверняка. Согласись она вдруг, он бы ответил: «А их нет!». Она и не согласилась. Ей просто хотелось выговориться. Ему же слушать не хотелось.
- А их у меня и нет, - прерывая её, всё равно вставил Тима и протянул ей свою согретую в штанах ладонь.
Вика замолкла, ухмыльнулась, помешкала немного и подала свою руку. Её руки никогда теплотой не отличались, что всегда поддерживалось не менее холодным, колючим взглядом, но сейчас они и вправду были ледяными. Тиме стало тревожно. Вика заметно нервничала, и её непонятная тревога в полной мере передавалась ему.
Держась за руки, они какое-то время шли молча. Вика сбилась с размеренного синхронного шага, и Тиме казалось, что она немного отстаёт. Или это он ускорился? Каждый думал о чём-то своём и не хотел признаться другому, о чём именно.
Тима не выдержал первым.
- Почему всё случается так, как случается, а не иначе? – вдруг спросил он.
- Ты о чём?
- А ты не понимаешь?
- Не понимаю, - ответила Вика и почему-то отвернулась, хотя до этого смотрела то вперёд, то на него.
- О жизни, - сказал Тима совсем не то, что хотел сказать ещё несколько секунд назад.
- Тебя что, тоже на философию потянуло?
Вика спросила это таким тоном, каким ответа требуют настоятельно, при этом зная, что каким бы он ни был, он не порадует. Она неуверенно потянула свою руку обратно, но Тима держал её крепко.
- Бывает, - заверил он, - но только когда остаюсь один. Ещё недавно размышления вызывало присутствие других людей, а теперь – их отсутствие. К сожалению, я сам не заметил того момента, когда понял, что люди слишком глупы, чтобы с ними разговаривать о чём-либо, кроме злободневного.
- Тогда зачем ты разговариваешь об этом со мной? – искренне удивилась Вика. – Ты считаешь меня глупой?
- Я не считаю тебя человеком.
- Ещё лучше, - прыснула она. – То есть, по-твоему, женщина – не человек?
- Человек, если она посторонняя. А если своя, как родная… разве можно полюбить человека?
- Ты тоже сошёл с ума, - заявила Вика, и тут же перешла на крик. – Отпусти меня!
Она дёрнулась. Он её отпустил и без промедления врезал ей пощёчину другой рукой. Она остановилась на месте, без движенья, без дыханья. Её глаза остекленели. Тима испугался. Он хотел снова схватить её за руки, чтобы не вздумала драться, или поцеловать, чтобы сгладить безысходность. Но одно другого было страшнее, и он глупо стоял, как вкопанный, не отступив ни на шаг, не моргнув ни разу.
Вика смотрела на него так, будто видела насквозь, не замечая при этом бренной оболочки. Вдруг она несколько раз хлопнула ресницами, и из её левого глаза потекла слеза – вдоль носа, к уголку губ, на подбородок… и там зависла.
Прошло всего-то несколько секунд, но Тиме показалось – вечность. Подобравшись, напружинившись, он шагнул ей навстречу. Страх и раскаянье всё ещё терзали его, но мысли вернулись. Зная её взбалмошный характер, он рассчитывал перехватить ответный удар.
- За что? – глупо, по-детски наивно, спросила Вика.
- Бьёт – значит, любит, - в неуверенной наигранности усмехнулся Тима.
- Муж никогда меня не бил…
- А-а-а… - понятливо протянул он.
Хотел спросить – «А при чём тут муж?» – но вовремя осёкся и не стал. Ему всё было ясно. Иной возможной трактовки её замечание не требовало. Как все порядочные и сильные люди, он смалодушничал, всё приняв на свой счёт.
Они снова шли рядом, но за руки больше не держались. Вика, то и дело, поглаживала свою щёку; на её лице блуждала загадочная улыбка и она старалась её скрыть. Они шли и молчали, молчали и шли. Павловское шоссе сворачивало налево, направо – архитектора Данини, край города с фонарями по дну сторону улицы, и непроглядной тьмой – по другую. Остановившись под фонарём на развилке, Тима спросил:
- Ты знаешь песню про Лили Марлен?
Вика отрицательно мотнула головой. Она эту песню знала, и ждала, что сейчас он напоёт ей про фонарь и про любовь. Но ошиблась.
- Тогда пойдём в Павловск, - сказал Тима и, ухватив её за рукав, повлёк за собой по зебре.
Пройдя по узкой дорожке между частных домиков, они спустились в подземный переход под железной дорогой, разделявшей Пушкин и Павловск. Тима не был здесь с тех пор, как купил машину, а переход за это время отреставрировали, и теперь здесь было светло и не пахло мочой, и гулкие шаги в подземной галерее не казались более предвестниками преступления.
Поднявшись по ступенькам наверх, они увидели привокзальную площадь. Слева, у касс, стоял, подбоченившись, какой-то ханыга и курил в кулак. С другой стороны, у ларька с шавермой, выстроилась очередь из трёх человек. Люди в очереди суетливо топтались на месте и, как воры-дилетанты, постоянно озирались по сторонам. У автобусной остановки, в красноватом свете фонарей притаились таксисты. Позади, у высокого перрона, просвистела и запищала тормозами последняя электричка на Вырицу.
- Ты давно последний раз ела на вокзале? – спросил Тима.
- Последний раз я не ела на вокзале никогда, - ответила Вика, с сомнением и недоверием поглядывая на очередь, к которой, не дожидаясь её ответа, пристроился Тима.
- Осенний вечер – самое время присовокупиться к прекрасному. Так, как на вокзалах, шаверму нигде больше не готовят. А главный их секрет знаешь в чём?
- В чём? – с сомнением спросила Вика, с трудом подавляя свою брезгливость.
- В зире, - наставительно заметил Тима.
- В чём?
- В зире, - повторил он, но уже менее уверенно, и таинственно добавил. – Зира, она же кумин – семена зонтичного растения, ну, как на соцветиях укропа, только больше и ароматнее. Традиционная для среднеазиатской кухни пряность. К баранине и курице – лучше не придумаешь.
- А-а-а, - протянула Вика, - так бы сразу и сказал.
Тиму насмешка смутила, но вида он старался не подать. Из очереди, шурша целлофаном, выбыл один гражданин. Электричка ещё раз хрюкнула гудком, скрипнула и, постукивая колёсными парами, начала набирать ход к месту своей ночёвки. Из перехода повалил припозднившийся народ. С сумками и пакетами, уставшие люди с измученными и озабоченными лицами спешили кто куда; одни торопились к подошедшему автобусу, другие – направо, вдоль перрона, кафе и сигаретного ларька, таинственными путями к своим домам.
Очередь уменьшилась ещё на одного человека, который, видимо, никуда не спешил, либо просто был благоразумным и не ел на ходу и не тащил подобные деликатесы домой. Вооружившись шавермой и стаканчиком кофе, он пристроился рядом, за оставшимся ещё с лета высоким одиноким столиком. Тут же, нагнувшись к окошечку и быстро сделав заказ, отвалился и третий гражданин. Он отошёл в сторонку, к урне, и закурил. Тима оглянулся. Ханыги у касс уже не было.
- Вам что? – услышал он голос из ларька и обернулся обратно.
- Две, - ответил он, растопыренными пальцами подкрепляя свои слова, - и две «Колы».
Бросив в окошко пятьсот рублей, и тут же заграбастав мгновенно появившуюся на прилавке сдачу, он повернулся к Вике. Поджав губы, полными безнадёжности глазами она осматривала здание вокзала. Заметив, что он смотрит на неё, она вопросительно взметнула брови.
- Нет, ничего, - затухающим голосом, сказал Тима, - просто смотрю на тебя.
Вика в ответ прищурилась и повела подбородком вбок. Не дождавшись ответной реакции, добавила:
- Как-то странно ты смотришь.
- Я скучал. Имею право.
- Ты же сам перестал с нами общаться. Удалился, уединился. Признайся, без нас тебе было лучше.
- Вы не оставили мне выбора.
- А разве дружба – это выбор?
«Ещё какой, - подумал Тима, - только друзей и врагов и не выбирают. Ну да, конечно, я просто друг. И для неё, и для него. Верный, надёжный друг, которого и продать можно и жену ему доверить. Волевой и цельный. В этом моя слабость – во всепрощении, в неспособности отплатить той же монетой. За такую слабость обычно и бьют».
Развивать мысль, и тем более её озвучивать, желания у него не было да и совести бы не хватило. И мужества. Смутившись, Тима поспешил сменить тему.
- Мне тут один забавный случай вспомнился, - пытаясь улыбнуться, сказал он, не придумав ещё, что соврать.
- Как вы с Димоном в бордель ходили? – заметив его смущение, наугад вклинилась Вика.
- Ты и про это знаешь?
- А ты думал! Он красочно рассказывал про твою потерянность после «этого». Я, кстати, тоже часто об этом вспоминала. Тогда ты выглядел точь-в-точь как сейчас.
- Мне приятно, что ты обо мне не забывала.
- Одна готова! - крикнули из ларька.
Мгновенно, как из-под земли, из темноты вынырнул ожидавший этого вожделенного момента гражданин. Плюнув на ходу, он схватил пакетик с шавермой и салфетками и спешным шагом удалился к центральному входу вокзала. Тима проводил его взглядом. Едва тощая сутулая фигура скрылась за углом, из ларька тут же донёсся призыв с южно-узбекским акцентом:
- Две с «Колой»!
Всучив Вике пайку, Тима взял её под локоток и мимо кучки куривших таксистов повлёк вверх по улице. Когда привокзальная площадь осталась позади, он сказал «Ну-с, приступим», отпустил Вику и принялся разворачивать пакетик. Вика таинственно наблюдала за ним и отчего-то не спешила следовать его примеру. Наверное, сомневалась, как бы не растерять элегантность при столь неэстетичном действе. Заметив её промедление, Тима мотнул подбородком и потряс шавермой, призывая смелее следовать его примеру. Ухватив край обёрточной бумажки, он ловким круговым движением, каким чистят мандарины, когда хотят снять шкурку единым куском, размотал её до середины. У Вики, конечно, так не получилось. Оторвав несколько клочков, она плюнула на это занятие и поступила по-своему, сдирая бумажку так, словно чистила банан. Жуя и наблюдая за её манипуляциями, Тима умилялся – такой забавной и дикой она казалась ему в эти моменты. Покончив с подготовительной процедурой, Вика двумя руками ухватила толстую шавермину, хищно разинула рот и откусила здоровенный шмат. Несколько кусочков помидоров и огурцов упали на землю. Слишком жидкий в этот раз соус потёк по её подбородку. Выхватив салфетку, а все они оказались почему-то у него, Тима утёр её призывно замычавшую, с выставленным вперёд подбородком, мордашку.
- А теперь поможем друг другу, - сказал он, достав из кармана и зажав в руке баночку «Колы». – Открывай.
- У меня маникюр! – возразила Вика.
- Как ты только живёшь такая беспомощная, - весело пробубнил Тима. – Я бы с тобой тоже развёлся. Подержи, - добавил он, всучив ей свою шаверму, и потянул алюминиевый язычок. – Отдай обратно.
- Мы, вообще-то, ещё женаты, - с упрёком ответила Вика.
- Разведётесь.
- А, может, я его ещё прощу…
- Конечно, простишь. Но только лишь после развода. Ну, как тебе вкус?
- А знаешь, неплохо, только я майонез не люблю.
- Просто не любишь или совсем не ешь?
- Просто совсем, - ответила Вика, жестом выманивая у него баночку.
- Зря пьёшь, от «Колы» тоже жопа растёт.
Вика аж поперхнулась.
- Это всё от жадности, - пояснил Тима. – У тебя своя баночка есть, вот из неё и пей.
Она не могла понять, шутит он или нет.
- Моя закрыта.
- Так давай откроем.
- А если я из твоей хочу?
- Значит, мы обменяемся слюнями.
- Мы с тобой уже двадцать лет знакомы, и чем только за это время не обменивались, - ответила Вика, делая ещё два маленьких быстрых глотка.
- Это намёк? – засомневался Тима.
- Прямо говорю.
- Пошлость говоришь.
- А ты зачем-то бежишь от реальности…
- Я не бегу.
- Нет, бежишь. От прошлого бежишь, от настоящего. Ты смотри, так и от будущего убежать недолго.
