Но не в этот раз ребята, не в этот. Чтобы развернуть блюстителей порядка в обратном направлении, хватило бы удостоверения предъявленного водителем «Волги». Вопреки моим ожиданиям, из-за руля, вместо щуплого сержанта, вылез организм в чине капитана. Здоровый, к слову, организм. Высоченный, атлетичный. Сразу видно, что не прост мальчишечка, хотя, судя по лицу, молод не по званию. Но зуб даю, такой голыми руками скрутил бы сержанта и прапора полицейских в бараний рог, при случае. И ничего бы ему за это не было.
Мы с Фёдорычем молча наблюдаем за этой сценой. А я втайне радуюсь появлению «однополчан» здесь и сейчас. Так бывает, что ещё несколько минут назад не был рад, и вдруг стал. И дело даже не в откупе от штрафа, хотя и лишних денег у меня нет. А в том, что я снова в деле, пусть и не в рядах. Пусть я четыре года проклинал их самыми сильными словами, которые знал. Пусть. Я всё равно рад, и радость эту пытаюсь не выказывать. Но Фёдорыч о ней знает. А я знаю, что он знает. Иначе и быть не может. Но покобениться, так, чисто для вида, надо.
- И как вы себе это представляете? Я, как минимум, не форме. Последние годы в офисе сижу, и даже не руковожу. В окружении только крысы и планктон. Оперативные способности заплесневели…
- Как-как... каком кверху! Поедешь, найдёшь, вернёшь. Всё.
- А если не получиться, меня самого-то потом найдут?
- Посольскую дочку из Африки вытащил, и с генеральской справишься.
Ох уж эти мне дочки! История с посольской миссией в Ливии была жаркой.
Юная Женя (по арабским меркам не такая уж и юная, всё-таки уже выпускница МГИМО) жила с родителями в Триполи. Жила не тужила, но о дипломатической карьере и не мечтала. А грезила путешествиями и писательством, хоть литературным талантом и не блистала. Ну и допутешествовалась. Отправилась в пустыню. На верблюдах, разумеется, для пущей романтики и сильных впечатлений, столь важных для написания очередного опуса. Поездка, по пустынным меркам, слабенькая планировалась - караван в тридцать верблюдов, и всего две недели в пути туда-обратно. А получилась целая эпопея.
Две недели прошло, а от дочки ни слуху, ни духу. И караван не вернулся, и ни кто из сопровождающих. Папа, естественно, бучу поднял. Мама в истерике. Всё посольство на голове ходит и стены дрожат. Суматоха. Паника. Звонки в Москву. Ситуация чрезвычайная, мягко говоря. Хотя, для тамошних мест, ничего из ряда вон. Если бы дочка была простушкой, конечно. А так - ЧП. Все на ушах.
Военные тем же вечером на вертушках по пути каравана полетели. Вернулись, говорят: стоит караван, голов так десятка три, на дальнем кочевьи. Утром, до рассвета ещё, ливийские головорезы на трёх джипах с бензовозом в придачу помчались туда. Приехали, а там три старика погонщика. Разумеется, трясли их, как буратин. Да только толку - ноль. Обычные торгаши оказались. А нужный караван пропал, значит. Три дня «ветролёты» воздух колыхали, а результата с гулькин хрен. Словно вымерла пустыня. Никого. Ничего.
Папаша давай во все колокола звонить. Ну и дозвонился до нашего генерала, специалиста по арабии с сильными оперативными позициями в том регионе. А тот меня за шиворот, да к себе в кабинет. Говорит: полетишь в Ливию, тыры-пыры, дело такое, очень надо помочь. А я, на свою беду, жених дочери и от того особо приближённый, тоже арабист. По правде говоря, южный Кавказ тоже моя стихия и в ней я посильнее буду. Не хотелось мне бесславно в песках сгинуть, с лейтенантскими-то погонами на плечах. Я сразу здраво прикинул - дело гиблое. На этом и попытался настоять, не сильно так, но от души. А он мужик суровый - как залепит мне плюху, не сильно, но от души. Поедешь, говорит, и точка.
Приказ есть приказ и обсуждению не подлежит. Поехал. Точнее, полетел. В успех не верил даже минимальный: слишком много времени прошло, чтобы следы искать - в таких случаях дня три-четыре, и всё, амба. Может караванщики её отымели, пришибли и песочком присыпали. Может в гарем продали. А может лихие парни силой её отбили и тоже в гарем сдали - платят за славянских девушек щедро (за светленьких особенно) и в долларах. А бедуины народ такой, что за бумажку зелёную и говно собственное сожрут, и в жопу друг друга драть готовы. В общем, дело пахло кислой портянкой. А пока я с «нашими» людьми встречался, справки наводил, да экспедицию готовил, тут и «арабская весна» началась. В городе шум, стрельба, мятежники. Пустыня, как улей растревоженный жужжит и кипит всякой швалью. «Тойоты»-пикапы с пулемётами в кузове туда-сюда носятся. Наших дипломатов эвакуировали. А мне куда деваться? У меня приказ. Не живой найти, так хотя бы мумию её доставить должен.
У меня на тот момент уже борода отросла, как у Миклухо-Маклая. И лицо от загара цветом стало почти как у местных. Ну я, значит, для пущей убедительности голову на лысо обрил, в тряпки бедуинские замотался, и погнал на встречу с Ибрагимом. Ему и верить и доверят можно. Во многих здешних вопросах он что-то вроде последней инстанции. Человек с большой буквы «Ч». Я бы даже сказал - ЧЕЛОВЕЧИЩЕ. А внешне и не скажешь: роста невысокого, плешка, бородёнка реденькая, лоб морщинистый, на крючковатом носу очёчки кругленькие - ни дать ни взять, учитель младших классов. Отец пятерых детей. А между тем послужной список у него о-го-го, и людей покромсал он столько, что можно небольшое кладбище «заселить».
И вот помчали мы по пескам на такой же «Тойоте», как у всех аборигенов, только без пулемёта. Зато кузов был полностью забит разным стрелковым оружием. Его было столько, что можно целую роту до зубов вооружить. Я Ибрагима спрашиваю: «Зачем столько?». А он мне: «Надо». И всё, никаких пояснений. Едем. Молчим. Несколько раз подъезжали к каким-то селениям. Ибрагим велел мне из машины не вылезать, а сам брал из кузова автомат, гранаты или пару цинков с патронами, и уходил. Подолгу отсутствовал. А возвращался с парой канистр бензина. Так и ехали мы целый день и всю ночь, и ещё полдня. Пустыня, она ведь только кажется мёртвой. А на самом деле и люди там живут, и путями-дорогами она испещрена изрядно. И не как уж страшна, как кажется.
Все мои экспедиционные планы к чертям полетели из-за этой чёртовой революции. Что делать, я не знал, и полностью доверился старшему товарищу, мысленно так его и прозвав - Старшой. Ни о чём его не спрашивал, честно говоря, побаиваясь. А он так и продолжал молчать, лишь изредка подбадривая меня полуулыбкой и добрым взглядом.
Так, к середине второго дня, мы наконец-таки въехали в крупное «село». Именно что въехали, и остановились у здания, которое я назвал «исполкомом». Крупное по бедуинским меркам здание целиком, со стенами и крышей, было утыкано флагами. Старшой вошёл в «исполком». И тут же вышел, минуты не прошло. Вышел, да не один, а с двумя «нукерами». Здоровенные, бородатые, у одного лицо всё в шрамах. Глаза у обоих злющие, кобуры полуоткрытые на поясах, автоматы на плечах, «лифчики» древние, какие ещё в афгане носили. Старшой и говорит: «Поможешь им стволы выгрузить. Дальше с ними поедешь, а я обратно». Вот так поворот! Неизвестно с кем, непонятно куда. Конечно, при необходимости, я их пристрелил бы, они и глазом моргнуть не успели. В этом я был уверен, как и в победе в случае ножевого боя. Но ножа у меня не было, а с голыми руками драться я бы не хотел. Это не кино. Это грубая жизнь, и пошлому киногеройству места в ней нет. Увы! Не буду скрывать, что это был страх, в подобной ситуации вполне уместный, я бы даже сказал - здоровый. Но Ибрагиму я доверял полностью, поэтому коленки не тряслись.
Разгрузили. Ибрагим протянул мне сухую руку, я свою в ответ, и при крепком рукопожатии почувствовал, что он вложил мне что-то в ладонь. Затем он поклонился и по-русски добавил: «Не хочу прощаться. Держись. Надеюсь, ещё свидимся». Запрыгнул в «Тойоту» и резко сорвался с места. С тех пор мы больше не виделись.
«Братья бородачи» жестами пригласили меня пройти в «исполком», проводили до маленькой комнатки, и пожелали приятно отдохнуть пару часов до выезда. Оставшись один, я прочитал записку Ибрагима. Корявыми буквами, выражаясь фривольно, на обрывке газеты Старшой нацарапал: «Заграбастаешь чувиху - вали охламонов - дуй в черномазию». Слог, конечно, не очень-то изысканный, из чего я сделал вывод: «братья» по-русски понимают кое-что, но в России не жили и не учились, и если записка попадёт к ним, то ничего не поймут; до девушки меня всё-таки доставят, но основания не доверять «братьям» есть, и очень весомые; «черномазия» = Нигер, там спокойно, и есть наше посольство или консульство.
Дело оставалось за малым - убивать, чтобы выжить, и выжить, чтобы выполнить задание…
И я их убил. Чужой смерти я не боялся - приходилось уже людей на тот свет отправлять. Сложно было выбрать момент, решиться. Ведь я не знал куда мы едем, и сколько людей там окажется. Да к тому же Ибрагим не пояснил, валить ВСЕХ или только этих двух...
Девушка оказалась на одном из кочевий (так, по степному, я называю эти места, потому что, к стыду своему, не знаю, как они называются в пустыне), на стыке границ Ливии, Нигера и Алжира. Наверное, Ибрагим знал об этом и, отчасти, поэтому рекомендовал бежать в «черномазию». Ей повезло. Её действительно собирались продать, но из-за мятежей на севере чёрного континента всполошились серьёзные люди и в соседних государствах. И канал поставки встал. Ей повезло дважды. Её могли бы просто поиметь и убить, и правильно бы сделали. Но жажда наживы сыграла против «синдиката». Её не били, не насиловали, а хорошо кормили и даже давали мыться, невесть откуда привозя по бочке воды в день. Они не теряли надежды поживиться, они надеялись неизвестно на что, и всячески пытались сохранить «товар» в надлежащем виде. Жадность фраера сгубила...
И не только фраера...
Звоню Игоряну.
Игорян – мой старинный друг, художник и поэт (шутка), пролетарий с хорошими манерами по происхождению, а также анархист, бабник и алкаш по жизни. По теперешней жизни. А в прошлом кадровый офицер, чья военная карьера рухнула стремительней, чем взлетела. Впрочем, он этим не удивлен особо, ведь иначе и не бывает. Ныне он рядовой клерк, как сам про себя шутит, напевая известную и некогда популярную песню: «мне повезло, я не такой, как все, я работаю в офисе». А сколько водки мы с ним выпили, а сколько баб отымели… Он красавчик с накачанными бицепсами, порой излишне плоским юмором и мечтами о великом, всегда был любимчиком девочек, девушек и женщин, а сам за всю жизнь любил только одну…
Он снимает трубку быстро, после двух гудков. Он, как и я, терпеть не может телефонных разговоров, и несколько раздраженно выпаливает:
- Да?!
- Пизда! – на его манер, злобно, но шутливо, как могут себе позволить только лучшие друзья, выпаливаю я. – Работаешь?
- Нахожусь на рабочем месте…
Он уроженец Абхазии: отец - русский, мать - армянка из Агудзеры. Жить, правда, под субтропическим солнцем довелось ему недолго – всё сломала война.
От Ингури до Сухума грузинская гвардия дошла быстро. По пути убивали, разрушали и грабили. Армянам, жившим зачастую зажиточно, досталось особо. Отец, профессор какого-то там университета, востоковед-полиглот, чудом успел спасти семью – на последнем самолете улетели во Владикавказ. Потом был Питер. А в школу он пошел уже в Царском Селе, где мы и познакомились, учась в первом классе «Б».
Говоря короче: грузин он не любит, Кавказ ему дом родной, и да – он тоже полиглот. Русский, грузинский, абхазский, армянский – свободно; некоторый специфические диалекты Кавказа - тоже; английский, немецкий, итальянский – на уровне достаточном для делового общения; а ещё по-французски наблатыкался, и в старших классах головы девкам дурил на загляденье эффектно своими «белями», «лямурами» и «тужурами». Одно слово – уникум. Дар природный у него. Талант. Но, не смотря на это, только по блату сумел подвизаться в аналитическом центре стратегических исследований (ни или что-то такое, я точно не помню), специалистом по Кавказскому вопросу и странам арабского мира, который вместе с языком недурно изучил в военной академии.
- Ну тогда пользуйся положением и бери отпуск. Есть тема.
Я знаю, что он любой кипеж поддержит, и отпуск ему дадут без вопросов. Мы не один раз уже так делали. Блат есть блат.
- Куда рванём на этот раз? Мне бы в небо… - печально вздыхает он.
- Неба не обещаю, но к Богу приблизимся. Вечером у меня. Как обычно.
***
Как обычно – это в девять. Или, по-военному точно, как предпочитает Игорян, в двадцать один нуль-нуль. Так повелось много лет назад, ещё в школе, что все вечерние тёрки-пьянки-гулянки стартуют в это время. После выпуска десять лет прошло, мир изменился, изменились люди, а мы всё те же. Нас упрекают, что мы так в детстве и зависли, а мы отвечаем, что это стабильность, и плюём на весь мир, с его общественными моралями и устоями. Пусть остальные живут, как хотят, лишь бы нас не трогали. Но общество, с упорством дятла, продолжает долбить своё: тридцатник на носу, пора за ум взяться, жениться, и гулять хватит, и пить-курить бросайте; надо становиться ответственными и серьёзными, строить планы и смотреть в будущее, а не плыть по течению. А мы продолжаем гнуть своё, и швыряем наличностью в алчные блядские рожи, притаив в своих сердцах местечко для единственной любви. Игорян остервенело рвется в своё «небо», чтобы оторваться от своего настоящего, ведь его «единственная» осталась в прошлом. Я же более спокоен, ведь уже, только что, нашел ту, которая это место заняла. Кажется, заняла…
Но, несмотря на дружбу и вопреки общественному мнению о том, что мужики всегда «трут» о бабах, я молчу о причине своего порыва уйти в отрыв, а прибывший точно по расписанию Игорян спрашивает:
- А чего так вдруг?
- А пуркуа бы и не па?
- Логично. Порыв не терпит перерыва. Понимаю. Когда стартуем?
- Утром. В шесть.
- А план?
- По обстоятельствам…
Мы сидим на скамеечке возле моей парадной. Курим. Я чуть напряжен, как всегда перед стартом. Уперевшись локтями в колени, я смотрю куда-то вдаль, вглубь двора, и терзают меня мысли. О ней, конечно, о Кате. А ещё о том, как проходят и чем заканчиваются наши с Игоряном путешествия. Смешанные мысли, в общем. Смешанные чувства. А он, тем временем, вольготно раскинулся, скрестил вытянутые ноги, и попыхивает в небо не выпускаемой из губ сигаретой. Я молчу, и он молчит. Я смотрю на него, и вижу блуждающую лыбу и сощуренные в звёздное небо глаза. Спрашиваю:
- Предвкушаешь?
- Как в Африке, - говорит он, и не моргающим взглядом продолжает «гладить» любимое небо. – Похолодает и дождь будет…
Он часто отвечает не на тот вопрос, который ему задают. Но мы и без слов понимаем друг друга, так что это не проблема. Хотя, иногда мне кажется, что у него с головой что-то не то после Африки стало, уж больно часто он её упоминает. Впрочем, это могло случиться и раньше, ведь я после школы почти восемь лет его не видел.
- Что ещё видно в нашем светлом будущем и его окрестностях?
Мы с Фёдорычем молча наблюдаем за этой сценой. А я втайне радуюсь появлению «однополчан» здесь и сейчас. Так бывает, что ещё несколько минут назад не был рад, и вдруг стал. И дело даже не в откупе от штрафа, хотя и лишних денег у меня нет. А в том, что я снова в деле, пусть и не в рядах. Пусть я четыре года проклинал их самыми сильными словами, которые знал. Пусть. Я всё равно рад, и радость эту пытаюсь не выказывать. Но Фёдорыч о ней знает. А я знаю, что он знает. Иначе и быть не может. Но покобениться, так, чисто для вида, надо.
- И как вы себе это представляете? Я, как минимум, не форме. Последние годы в офисе сижу, и даже не руковожу. В окружении только крысы и планктон. Оперативные способности заплесневели…
- Как-как... каком кверху! Поедешь, найдёшь, вернёшь. Всё.
- А если не получиться, меня самого-то потом найдут?
- Посольскую дочку из Африки вытащил, и с генеральской справишься.
Ох уж эти мне дочки! История с посольской миссией в Ливии была жаркой.
Юная Женя (по арабским меркам не такая уж и юная, всё-таки уже выпускница МГИМО) жила с родителями в Триполи. Жила не тужила, но о дипломатической карьере и не мечтала. А грезила путешествиями и писательством, хоть литературным талантом и не блистала. Ну и допутешествовалась. Отправилась в пустыню. На верблюдах, разумеется, для пущей романтики и сильных впечатлений, столь важных для написания очередного опуса. Поездка, по пустынным меркам, слабенькая планировалась - караван в тридцать верблюдов, и всего две недели в пути туда-обратно. А получилась целая эпопея.
Две недели прошло, а от дочки ни слуху, ни духу. И караван не вернулся, и ни кто из сопровождающих. Папа, естественно, бучу поднял. Мама в истерике. Всё посольство на голове ходит и стены дрожат. Суматоха. Паника. Звонки в Москву. Ситуация чрезвычайная, мягко говоря. Хотя, для тамошних мест, ничего из ряда вон. Если бы дочка была простушкой, конечно. А так - ЧП. Все на ушах.
Военные тем же вечером на вертушках по пути каравана полетели. Вернулись, говорят: стоит караван, голов так десятка три, на дальнем кочевьи. Утром, до рассвета ещё, ливийские головорезы на трёх джипах с бензовозом в придачу помчались туда. Приехали, а там три старика погонщика. Разумеется, трясли их, как буратин. Да только толку - ноль. Обычные торгаши оказались. А нужный караван пропал, значит. Три дня «ветролёты» воздух колыхали, а результата с гулькин хрен. Словно вымерла пустыня. Никого. Ничего.
Папаша давай во все колокола звонить. Ну и дозвонился до нашего генерала, специалиста по арабии с сильными оперативными позициями в том регионе. А тот меня за шиворот, да к себе в кабинет. Говорит: полетишь в Ливию, тыры-пыры, дело такое, очень надо помочь. А я, на свою беду, жених дочери и от того особо приближённый, тоже арабист. По правде говоря, южный Кавказ тоже моя стихия и в ней я посильнее буду. Не хотелось мне бесславно в песках сгинуть, с лейтенантскими-то погонами на плечах. Я сразу здраво прикинул - дело гиблое. На этом и попытался настоять, не сильно так, но от души. А он мужик суровый - как залепит мне плюху, не сильно, но от души. Поедешь, говорит, и точка.
Приказ есть приказ и обсуждению не подлежит. Поехал. Точнее, полетел. В успех не верил даже минимальный: слишком много времени прошло, чтобы следы искать - в таких случаях дня три-четыре, и всё, амба. Может караванщики её отымели, пришибли и песочком присыпали. Может в гарем продали. А может лихие парни силой её отбили и тоже в гарем сдали - платят за славянских девушек щедро (за светленьких особенно) и в долларах. А бедуины народ такой, что за бумажку зелёную и говно собственное сожрут, и в жопу друг друга драть готовы. В общем, дело пахло кислой портянкой. А пока я с «нашими» людьми встречался, справки наводил, да экспедицию готовил, тут и «арабская весна» началась. В городе шум, стрельба, мятежники. Пустыня, как улей растревоженный жужжит и кипит всякой швалью. «Тойоты»-пикапы с пулемётами в кузове туда-сюда носятся. Наших дипломатов эвакуировали. А мне куда деваться? У меня приказ. Не живой найти, так хотя бы мумию её доставить должен.
У меня на тот момент уже борода отросла, как у Миклухо-Маклая. И лицо от загара цветом стало почти как у местных. Ну я, значит, для пущей убедительности голову на лысо обрил, в тряпки бедуинские замотался, и погнал на встречу с Ибрагимом. Ему и верить и доверят можно. Во многих здешних вопросах он что-то вроде последней инстанции. Человек с большой буквы «Ч». Я бы даже сказал - ЧЕЛОВЕЧИЩЕ. А внешне и не скажешь: роста невысокого, плешка, бородёнка реденькая, лоб морщинистый, на крючковатом носу очёчки кругленькие - ни дать ни взять, учитель младших классов. Отец пятерых детей. А между тем послужной список у него о-го-го, и людей покромсал он столько, что можно небольшое кладбище «заселить».
И вот помчали мы по пескам на такой же «Тойоте», как у всех аборигенов, только без пулемёта. Зато кузов был полностью забит разным стрелковым оружием. Его было столько, что можно целую роту до зубов вооружить. Я Ибрагима спрашиваю: «Зачем столько?». А он мне: «Надо». И всё, никаких пояснений. Едем. Молчим. Несколько раз подъезжали к каким-то селениям. Ибрагим велел мне из машины не вылезать, а сам брал из кузова автомат, гранаты или пару цинков с патронами, и уходил. Подолгу отсутствовал. А возвращался с парой канистр бензина. Так и ехали мы целый день и всю ночь, и ещё полдня. Пустыня, она ведь только кажется мёртвой. А на самом деле и люди там живут, и путями-дорогами она испещрена изрядно. И не как уж страшна, как кажется.
Все мои экспедиционные планы к чертям полетели из-за этой чёртовой революции. Что делать, я не знал, и полностью доверился старшему товарищу, мысленно так его и прозвав - Старшой. Ни о чём его не спрашивал, честно говоря, побаиваясь. А он так и продолжал молчать, лишь изредка подбадривая меня полуулыбкой и добрым взглядом.
Так, к середине второго дня, мы наконец-таки въехали в крупное «село». Именно что въехали, и остановились у здания, которое я назвал «исполкомом». Крупное по бедуинским меркам здание целиком, со стенами и крышей, было утыкано флагами. Старшой вошёл в «исполком». И тут же вышел, минуты не прошло. Вышел, да не один, а с двумя «нукерами». Здоровенные, бородатые, у одного лицо всё в шрамах. Глаза у обоих злющие, кобуры полуоткрытые на поясах, автоматы на плечах, «лифчики» древние, какие ещё в афгане носили. Старшой и говорит: «Поможешь им стволы выгрузить. Дальше с ними поедешь, а я обратно». Вот так поворот! Неизвестно с кем, непонятно куда. Конечно, при необходимости, я их пристрелил бы, они и глазом моргнуть не успели. В этом я был уверен, как и в победе в случае ножевого боя. Но ножа у меня не было, а с голыми руками драться я бы не хотел. Это не кино. Это грубая жизнь, и пошлому киногеройству места в ней нет. Увы! Не буду скрывать, что это был страх, в подобной ситуации вполне уместный, я бы даже сказал - здоровый. Но Ибрагиму я доверял полностью, поэтому коленки не тряслись.
Разгрузили. Ибрагим протянул мне сухую руку, я свою в ответ, и при крепком рукопожатии почувствовал, что он вложил мне что-то в ладонь. Затем он поклонился и по-русски добавил: «Не хочу прощаться. Держись. Надеюсь, ещё свидимся». Запрыгнул в «Тойоту» и резко сорвался с места. С тех пор мы больше не виделись.
«Братья бородачи» жестами пригласили меня пройти в «исполком», проводили до маленькой комнатки, и пожелали приятно отдохнуть пару часов до выезда. Оставшись один, я прочитал записку Ибрагима. Корявыми буквами, выражаясь фривольно, на обрывке газеты Старшой нацарапал: «Заграбастаешь чувиху - вали охламонов - дуй в черномазию». Слог, конечно, не очень-то изысканный, из чего я сделал вывод: «братья» по-русски понимают кое-что, но в России не жили и не учились, и если записка попадёт к ним, то ничего не поймут; до девушки меня всё-таки доставят, но основания не доверять «братьям» есть, и очень весомые; «черномазия» = Нигер, там спокойно, и есть наше посольство или консульство.
Дело оставалось за малым - убивать, чтобы выжить, и выжить, чтобы выполнить задание…
И я их убил. Чужой смерти я не боялся - приходилось уже людей на тот свет отправлять. Сложно было выбрать момент, решиться. Ведь я не знал куда мы едем, и сколько людей там окажется. Да к тому же Ибрагим не пояснил, валить ВСЕХ или только этих двух...
Девушка оказалась на одном из кочевий (так, по степному, я называю эти места, потому что, к стыду своему, не знаю, как они называются в пустыне), на стыке границ Ливии, Нигера и Алжира. Наверное, Ибрагим знал об этом и, отчасти, поэтому рекомендовал бежать в «черномазию». Ей повезло. Её действительно собирались продать, но из-за мятежей на севере чёрного континента всполошились серьёзные люди и в соседних государствах. И канал поставки встал. Ей повезло дважды. Её могли бы просто поиметь и убить, и правильно бы сделали. Но жажда наживы сыграла против «синдиката». Её не били, не насиловали, а хорошо кормили и даже давали мыться, невесть откуда привозя по бочке воды в день. Они не теряли надежды поживиться, они надеялись неизвестно на что, и всячески пытались сохранить «товар» в надлежащем виде. Жадность фраера сгубила...
И не только фраера...
***
Звоню Игоряну.
Игорян – мой старинный друг, художник и поэт (шутка), пролетарий с хорошими манерами по происхождению, а также анархист, бабник и алкаш по жизни. По теперешней жизни. А в прошлом кадровый офицер, чья военная карьера рухнула стремительней, чем взлетела. Впрочем, он этим не удивлен особо, ведь иначе и не бывает. Ныне он рядовой клерк, как сам про себя шутит, напевая известную и некогда популярную песню: «мне повезло, я не такой, как все, я работаю в офисе». А сколько водки мы с ним выпили, а сколько баб отымели… Он красавчик с накачанными бицепсами, порой излишне плоским юмором и мечтами о великом, всегда был любимчиком девочек, девушек и женщин, а сам за всю жизнь любил только одну…
Он снимает трубку быстро, после двух гудков. Он, как и я, терпеть не может телефонных разговоров, и несколько раздраженно выпаливает:
- Да?!
- Пизда! – на его манер, злобно, но шутливо, как могут себе позволить только лучшие друзья, выпаливаю я. – Работаешь?
- Нахожусь на рабочем месте…
Он уроженец Абхазии: отец - русский, мать - армянка из Агудзеры. Жить, правда, под субтропическим солнцем довелось ему недолго – всё сломала война.
От Ингури до Сухума грузинская гвардия дошла быстро. По пути убивали, разрушали и грабили. Армянам, жившим зачастую зажиточно, досталось особо. Отец, профессор какого-то там университета, востоковед-полиглот, чудом успел спасти семью – на последнем самолете улетели во Владикавказ. Потом был Питер. А в школу он пошел уже в Царском Селе, где мы и познакомились, учась в первом классе «Б».
Говоря короче: грузин он не любит, Кавказ ему дом родной, и да – он тоже полиглот. Русский, грузинский, абхазский, армянский – свободно; некоторый специфические диалекты Кавказа - тоже; английский, немецкий, итальянский – на уровне достаточном для делового общения; а ещё по-французски наблатыкался, и в старших классах головы девкам дурил на загляденье эффектно своими «белями», «лямурами» и «тужурами». Одно слово – уникум. Дар природный у него. Талант. Но, не смотря на это, только по блату сумел подвизаться в аналитическом центре стратегических исследований (ни или что-то такое, я точно не помню), специалистом по Кавказскому вопросу и странам арабского мира, который вместе с языком недурно изучил в военной академии.
- Ну тогда пользуйся положением и бери отпуск. Есть тема.
Я знаю, что он любой кипеж поддержит, и отпуск ему дадут без вопросов. Мы не один раз уже так делали. Блат есть блат.
- Куда рванём на этот раз? Мне бы в небо… - печально вздыхает он.
- Неба не обещаю, но к Богу приблизимся. Вечером у меня. Как обычно.
***
Как обычно – это в девять. Или, по-военному точно, как предпочитает Игорян, в двадцать один нуль-нуль. Так повелось много лет назад, ещё в школе, что все вечерние тёрки-пьянки-гулянки стартуют в это время. После выпуска десять лет прошло, мир изменился, изменились люди, а мы всё те же. Нас упрекают, что мы так в детстве и зависли, а мы отвечаем, что это стабильность, и плюём на весь мир, с его общественными моралями и устоями. Пусть остальные живут, как хотят, лишь бы нас не трогали. Но общество, с упорством дятла, продолжает долбить своё: тридцатник на носу, пора за ум взяться, жениться, и гулять хватит, и пить-курить бросайте; надо становиться ответственными и серьёзными, строить планы и смотреть в будущее, а не плыть по течению. А мы продолжаем гнуть своё, и швыряем наличностью в алчные блядские рожи, притаив в своих сердцах местечко для единственной любви. Игорян остервенело рвется в своё «небо», чтобы оторваться от своего настоящего, ведь его «единственная» осталась в прошлом. Я же более спокоен, ведь уже, только что, нашел ту, которая это место заняла. Кажется, заняла…
Но, несмотря на дружбу и вопреки общественному мнению о том, что мужики всегда «трут» о бабах, я молчу о причине своего порыва уйти в отрыв, а прибывший точно по расписанию Игорян спрашивает:
- А чего так вдруг?
- А пуркуа бы и не па?
- Логично. Порыв не терпит перерыва. Понимаю. Когда стартуем?
- Утром. В шесть.
- А план?
- По обстоятельствам…
Мы сидим на скамеечке возле моей парадной. Курим. Я чуть напряжен, как всегда перед стартом. Уперевшись локтями в колени, я смотрю куда-то вдаль, вглубь двора, и терзают меня мысли. О ней, конечно, о Кате. А ещё о том, как проходят и чем заканчиваются наши с Игоряном путешествия. Смешанные мысли, в общем. Смешанные чувства. А он, тем временем, вольготно раскинулся, скрестил вытянутые ноги, и попыхивает в небо не выпускаемой из губ сигаретой. Я молчу, и он молчит. Я смотрю на него, и вижу блуждающую лыбу и сощуренные в звёздное небо глаза. Спрашиваю:
- Предвкушаешь?
- Как в Африке, - говорит он, и не моргающим взглядом продолжает «гладить» любимое небо. – Похолодает и дождь будет…
Он часто отвечает не на тот вопрос, который ему задают. Но мы и без слов понимаем друг друга, так что это не проблема. Хотя, иногда мне кажется, что у него с головой что-то не то после Африки стало, уж больно часто он её упоминает. Впрочем, это могло случиться и раньше, ведь я после школы почти восемь лет его не видел.
- Что ещё видно в нашем светлом будущем и его окрестностях?
