- Пидорасы будут, когда закончится дождь.
- Но мы ведь отобьёмся, правда?
- Сами отстанут.
Собравшись, напружинившись, Игорян встаёт. Будто прицелившись, щелчком запуливает окурок в только ему одному видимую во тьме цель, и говорит:
- Ну чего сидеть? Рассосались по хатам. До завтра.
Мы жмём друг другу руки. Он разворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед. Обычно лёгкая, воздушная, чуть пританцовывающая, сейчас его походка несколько грузная, он даже пошаркивает немного. Это потому, что он думает и мечтает. И я даже знаю о чём…
***
Следующим утром, ровно шесть, я у него во дворе. Это недалеко от моего дома – в другом углу квартала. Г-образный дом, пышная ель во дворе и расширенная парковочная площадка. Свет горит в большинстве окон, и за ними суетятся люди. У них рабочий день впереди, бытовые заботы, а у нас - праздник. Мы в очередной раз удаляемся от тупых коллег, вонючих пробок шумного мегаполиса и прочей хреноты, мозолистыми руками держащей за горло и выжимающей душевное здоровье.
Но есть одно «но». Как и предсказал мой персональный Нострадамус - идёт дождь. Ну как дождь, так, моросит. А вообще я дождь люблю, летние ливни особенно, когда тепло; наверное, потому что родился летней ночью грозовой. А ещё курить при этом классно, тогда дым тяжёлый такой, густой, ароматный. А вот это вот всё мне не нравится ни разу.
В шесть ноль две приходит он. Садиться. Хмур. Молчалив.
- Ты опоздал, - говорю я.
- Это ты раньше припёрся.
- Да, это я всегда опаздываю. Ты меня ещё упрекни этим. И вообще, купи себе часы нормальные, чучело.
Юмор с ухмылками, но без смеха. В дружбе такое бывает, тем более что волею судеб часы у нас одинаковые. И очень редкие.
Погнали. Через Павловск и Фёдоровское, в Ям-Ижоре выскакиваем на московскую трассу. Разгоняюсь прилично на прямом участке. Скоро Тосно по объездной обогнём, и начнутся населённые пункты, и скорость будет только на обгонных полосах. А так хочется ускориться, в переносном смысле этого слова. Но километры на одометре ползут мучительно медленно. Впрочем, в начале пути всегда так.
Тосно объехали. Новгород. Поссали. Местами поменялись. Закончился дождь. Вышний Волочек объехали по платной. Тверь. Снова поменялись.
Чем ближе к Москве, тем больше камер на дорогах. Привычные к этому, запуганные тверьчане жмутся в правом ряду. А в левом свободно, и я качу по нему с превышением, словно специально собирая будущие штрафы. А мне всё равно. Меня захватывает мелочное, и гадкое своей глупостью, чувство превосходства. Я не покорён системой. Не обуздан. И ни что не может меня остановить. Ни что и ни кто, кроме него, машущего своей полосатой палкой и призывающего прижаться к обочине.
Он толстый. Пухлые красные щёки выпирают за околышек фуражки, на каждом погоне по четыре звезды, и портупея врезается в необъятное брюхо. Жезл, рация, ПМ, значок – всё при нём. И всё же, он какой-то неправильный.
Я останавливаюсь. Он подходит, небрежно так, вразвалочку. Берёт под козырёк, в подтверждение своей нелепости таким жестом вялым и неуклюжим, будто муху отгоняет.
Ну разве таким должен быть офицер? До меня в семье три поколения военных было, и я уверен, что нет! Офицер, мужчина, человек в форме, как представитель власти и государства в целом, должен быть красив лицом, высок и строен, идеален, как Аполлон. А это чудо с чем прикажете сравнить? Я лично знаю только одно рифмующееся слово.
- Гондон, - говорит Игорян, также как и я, ревностно относящийся к данному вопросу.
Я открываю окно.
- Капитан Ермолов. Предъявите документы.
Вот, думаю, прицепился, как вошь. Нарушил, так и скажи да пойдём штраф выписывать. Протягиваю права и свидетельство о регистрации.
- Ага. Угу, - бубнит он, рассматривая корочки. – А страховочка и техосмотр имеются?
- Ага, - передразниваю я, и протягиваю две бумажки.
- Так. Хорошо. Что-нибудь запрещённое перевозите? – спрашивает он, возвращая документы.
«А вот это уже интересно. Значит, не нарушил я ещё скоростного режима, точнее, нарушил, но не зафиксировали», - думаю я.
- Угу. Мешок белого порошка, - говорю вслух, подразумевая тридцатикилограммовый мешок финишной шпатлёвки, некогда увезённый со сдаваемой квартиры, да так в багажнике и поселившийся.
- Выйдите из машины и откройте багажник!
Блюститель порядка насторожился и отщёлкнул хлястик штатной кобуры. Стоит заметить, что это армейская кобура. Она хороша от грязи в полевых условиях, а мента приближает на шаг к смерти – быстро из неё пистолет не достать.
Далее следует сцена из комедии. Я обхожу машину, открываю пятую дверь. Мент стоит позади и слева в полутора метрах от меня – грамотно. Я отхожу в сторону. Он видит мешок «Ветонита». Из салона доноситься заливистый смех Игоряна. Да что там смех, самый пошлый ржач – он то об этом мешке знает. Лицо гайца искажается в недоумении и бессилии как-либо наказать меня за этот стёб.
- Смешно, - говорит он, отдаёт документы и уходит.
Я сажусь в машину и на полном газу срываюсь с места. Понты…
- Слушай, - спрашивает Игорян. – Ты зачем его возишь?
- Выкинуть жалко. А так балка на кочках не громыхает.
- А наш вояж недурно начался. Чует сердце моё, будет фарт. Кстати заметь, дождь закончился и пидора встретили, хоть и не сразу. Я же говорил?! Говорил, а?
***
В половине третьего мы в Дмитрове. Жрать охота. Чуть не бегом осмотрев Кремль (или что там у них за земляным валом спряталось?), мы находим сувенирную лавку, где я покупаю магнит, и спешим на поиски «обедни». Рестораны – долго. Фастфуд тоже отметаем. На глаза попадается заведение с сомнительным названием «Столовая» - туда и идём.
Внутри людно. Коллективы за столиками однополые: мужчины в дешёвых пиджаках, и женщины в очках через одну и со строгими прическами. Значит, где-то рядом бизнес-центр и у «воротничков» тоже обед (не поздновато ли?). Значит, постояльцы. Значит, пища безопасна.
Запах в помещении соответствует названию. Советский ремонт, персонал, и атмосфера в целом. Меню, вид и вкус еды такой же, как и запах – столовкинский (в хорошем смысле этого слова). Ностальгически обедаем, как в школе.
- Ты представляешь, - говорит Игорян, подсаживаясь ко мне за столик. – Я спрашиваю: у вас водка есть? А эта бабища мне в рожу шипит по-змеиному: у нас столовая, а не рюмочная. Не изжит ещё совок, а?
- Вы хам и грубиян, мусье, - отвечаю я, давя ложкой всплывающие комочки сметаны. – Мы вечером накатим, а пока давитесь молча…
Обед, туды-сюды, и к пяти вечера мы в Сергиевом Посаде.
Полчаса на осмотр Лавры. Красота, конечно. Боголепие. Но люди… Чёртовы люди кругом. Их сотни. Тысячи. И китайцы, куда же без них, со своими фотоаппаратами повсюду, портят, падлы, всю картину своими жёлтыми рожами. И это в октябре-то, в не сезон.
Выходим в город. Трафик жуткий. Шум. Сворачиваем в сторону, идём переулками какими-то. Вот улочка приятная, круговая, в гору идёт. Тишина, только две красопетки, вида несколько потасканного, каблучками цокают нам навстречу. Гляжу на Игоряна – у него глаз загорелся. Понимаю, что всё, завёлся парень, и меня в это блядство втянет. «Работаем», - сквозь зубы цедит он, и натягивает свою фирменную ухмылку.
- Девчонки, а вы местные? – говорит он, заступив им дорогу.
Они обе блондинки. Крашеные, разумеется. Одна улыбается, другая смотрит на него оценивающе. Слева заборчик невысокий, справа я, на шаг в сторону и чуть вперёд выступил – им нас не обойти. Та, которая только что оценивала, говорит:
- А мы с приезжими не знакомимся, - и многозначительно добавляет, - может быть…
«Ну да, конечно», - думаю я. – «Глаза-то уж засверкали у обеих. Игоряновское пальто, ценой в полтора оклада, у Михельсона на заказ шитое, и не таких краль продаться заставляло». А он дело своё знает, и небритость поглаживает, словно невзначай «Гранд Сейко» демонстрируя.
- Да Бог с вами, милые, - протягивает он, с укоризной смотря то на одну, то на другую. – Мы всего лишь хотим узнать, какая гостиница здесь неподалёку имеется. На особые условия не претендуем, нам только на одну ночь.
Последние два слова он явственно выделил. Блондинки переглянулись.
- Ночи у нас дорогие, - говорит та, что улыбалась. – Восемь тысяч. С каждого.
Вот так вот. Бляди оказались и не бляди вовсе, а совсем даже профессионалки и, по питерским меркам, недорогие вовсе. Но отступать несолидно. Подвёл Игорян, оконфузился. Замолчал. В диалог вступаю я. Настроя особого нету, но марку держать надо.
- Мы утром уже уезжаем, и хотелось бы выспаться. Так что на часик, девочки. Ну, может быть, на два, если способности проявите.
Я, конечно, на фоне Игоряна не котируюсь, в куртке натовской и «Левисах» потёртых. Но деньги у нас есть, и они это поняли.
- Проявим…, - говорит оценивающая, и они, не сговариваясь, берут нас под локти. – Пошли, мальчики...
Идём мы, значит, а я думаю: «Пошли – это приказ говорить пошлости, а в нашем случае надо говорить - пойдёмте». Мысль ужасно глупая, занудная и несвоевременная. А ещё машину жалко, она ведь в другой стороне остаётся да утром до неё идти придётся, а лень будет. Но машина моя стоит, как пальто игоряновское, да пара наших часов в придачу: они хоть и проститутки, хоть и не столичные, а фасон терять не хочется. Так что идём.
Гостиница. Третий этаж. Четырёхместный номер, две двуспальные кровати. Заселились без паспортов – девчонки подсуетились. Хотя, какая там суета – налаженная схема. Это везде так: все свои, и кто надо с этого имеет. Комната маленькая. Окно маленькое. Кровати стоят близко друг к другу, почти впритык. Проскакивает шальная мысль: удобно меняться партнёршами. В общем и целом, нормально всё, чистенько, но не уютно.
Блондинки наши, Оля и Жанна, раздеваются. Я сразу в комнату прохожу и присаживаюсь на краешек дальней, той, что у окна, кровати. Игорян тем временем стоит, прислонившись к стенке и, мешая девчонкам в узкой прихожей, наблюдает за их манипуляциями.
Я хорошо его знаю: он, стервец, всё ещё не может решить, какую трахнуть первой. Для него это важно, для меня – нет. Но пока я слушаю эту возню – дыхание, смешки, как вжикают молнии их сапог – накатывает возбуждение.
- Я сразу в душ, - кокетливо протягивает Жанна. – Без меня не начинайте.
- Он тебя подождёт, - говорит Игорян, намекая на меня, уже сделав свой выбор.
Энергичным движением, он за руку втягивает свою жертву в комнату и опрокидывает на кровать. Достаёт из внутреннего кармана пальто сложенные пополам купюры, отсчитывает четыре тысячи, и небрежным движением протягивает их Оле. Она берёт, но секунду мешкает, не зная куда их деть, а он уже держит её за волосы, тем самым давая понять, что ждать никто никого не будет и к делу надо приступать сразу.
Ну, понеслась...
Я, вообще, не любитель посмотреть, но в профиль Оля красива. Очень красива. Такую бабу не каждый месяц встретишь в местах общественного выгула, а может и не каждый год. Она снизу-вверх смотрит в глаза моему другу, а длинными пальчиками, украшенными столь любимым мужчинами вульгарным красным маникюром, медленно расстёгивает пряжку его ремня. Пуговку брюк. Гульфик. Запускает туда руку…
Ну, нет, ребята, я так больше не могу. Я должен присоединиться или выйти. Присоединиться? Выйти? Но как же она красива, Боже мой... Выйти!
Иду на балкон. Сигарета в зубах, а в глазах картина происходящего за спиной. Вот она достаёт его толстый прибамбас. Может, и не такое повидав ранее, разглядывает его в упор и взглядом демонстрирует своё удивление и восхищение. Улыбается ему, а он торопит её, притягивая голову ближе. Розовым шершавым язычком она проводит по члену от самого основания, и чуть пухлые губы, ярко накрашенные в цвет маникюра, смыкаются на ещё нетвёрдой головке. Она и ручкой работает, гоняя шкурку в такт ритмичным движениям головы. А он, чуть выждав, говорит: «Без рук давай, не филонь!». Жёстко так говорит, приказывает. И намотав волосы на кулаки, лишив её свободы действий, начинает двигаться сам: быстро, грубо, проникая с каждым разом всё глубже. Наконец, загнав целиком, под самый корешок, он останавливается. Уж не знаю, какими усилиями девочки в таких случаях сдерживают рвотные позывы, но мне их не жаль – я эгоист, и знаю, что это и есть самый приятный момент. Но я их к этому никогда не принуждаю, а Игорян, садист, не отпуская волос, смыкает руки на затылке и тянет на себя, и сам движется навстречу, будто хочет проткнуть насквозь. Вот и сейчас, вероятно, бедняжка, уткнувшись носом в пах, пытается облегчить свою участь, и рефлекторно стремится открыть рот ещё шире. Ей неприятно, больно, противно. Она давится, слюни текут по языку, высунутому и прижатому к небритым яйцам, по подбородку, и падают на грудь, на колени, на пол. А он держит её, пока она не начинает мычать утробно и всем телом извиваться. Потом отпускает ненадолго, смотрит в глаза слезливые и на тушь по щекам текущую, даёт пару вдохов глубоких сделать, и всё по новой. И ладно, что он трезвый сейчас, а если выпил бы грамм сто пятьдесят, эта пытка обернулась бы вечностью, Жанна смылилась в душе, а я замёрз на балконе.
Я не раз наблюдал его не арене сексуальных баталий, и давно заметил, что в такие моменты он часто бывает злым и даже жестоким. Он будто ненавидит их всех - блядей, шлюх, проституток, нормальных девчонок и тёток постарше, весь род бабский – и мстит им. В жизни сурового парня единственная любовь, тем более горькая, неудачная – это, конечно, полный пиздец. Вот только почему он выражается в сексуальной агрессии? Я бы вам ответил почему, да только я не Фрейд. Я и сам не знаю.
Гашу бычок о периллу и бросаю его тут же, на балконе - вниз как-то не культурно. Прижавшись лбом к стеклу, заглядываю в комнату. Игорян, так и не сняв пальто, что-то говорит бедняжке, уже по пояс раздетой. Очевидно, предупреждает, что кончит ей в рот. Он честный. Он всегда говорит об этом. Я уверен, что и сейчас тоже, потому что Оля недвусмысленно потирает в воздухе двумя пальчиками, прямо давая понять, что это за отдельную плату. Он и так об этом знает. Кивает ей в ответ и до немыслимого предела ускоряет темп. Порхают в воздухе полы его серого пальто, то скрывая, то вновь открывая милый моему взору профиль и пышную грудь. Наверняка, именно по этой причине он выбрал Олю - любит Игорян сисястых.
Я отворачиваюсь, смотрю на город. Мы недалеко от Лавры, но балкон на неправильной стороне гостиницы, и её не видно. Жаль, должно быть красиво, не то, что в комнате. Там сейчас девчонка, глаза выпучив, давится стекающей в горло спермой. Омерзительное, должно быть, чувство…
Ко мне присоединяется Игорян:
- Лепота…
- Хуета!
- Да я не о городе, - говорит он. – Иди, давай. Твоя готова уже. Моя умываться пошла.
- Как думаешь, они кончу переваривают или сблёвывают?
- А тебе не похуй ли? Дай прикурить…
Оставив ему розовый «Крикет», я молча ухожу. Мне не всё равно. Мне действительно интересно.
