Этой будущности, стать безворотничковой рабочей боялись мы все.
В гардеробе Венди спросила:
— Неужели камень, действительно, фальшивый?
Дора заправляла под шляпку свои каштановые кудри:
— Миз Фокс очень хочется, чтоб именно так оказалось. Но нет, я уверена, камень настоящий.
— Неужели, — ноздри тонкого носика Венди хищно раздулись, она почуяла сплетню. — Дора, милочка, неужели тебя удостоили чести знакомства с таинственным женихом? И как он? Старик? Урод? Поппи, мы наконец-то узнаем, кто именно освободил Скрилл из нашей тюрьмы.
Она попыталась толкнуть меня локтем в бок, я увернулась, расплескав воду из стакана, уменьшительное свое имя я ненавидела, потянулась к кулеру за добавкой. Венди все наседала на Дору, та наконец сдалась. Нет, с женихом ее не знакомили, Скрилл же скрытная как… как самое скрытное в Новой Тере существо, но Дора на днях посещала тетушку, ту, которая живет в больничном квартале, и там случайно встретила Мери.
— Хотела подойти, поздороваться, — зло улыбнулась Дора, — не успела, к нашей Скрилл автомобиль подкатил, из этих шикарных, двухместный кабриолет цвета пурпур. Мери в него села, вот и все.
— Все? — не поверила Венди. — Тогда почему ты решила, что это именно жених, а не, например, кузен?
— Ну, во-первых, Скрилл с мужчиной, который за рулем сидел, поцеловалась не по-родственному, такое устроила, что будь рядом полицейский, парочку арестовали бы за непристойное поведение, а во-вторых… — Дора пожала пухлыми плечами. — Мужчина был явно не нашего круга, не клерк, не работник, настоящий богач.
Венди погрустнела, чужое счастье ее расстраивало, тонкое личико вытянулось еще больше, она посмотрела в зеркало, взбила попышнее свою темную шевелюру, приколола по центру крошечную шляпку-котелок:
— Будь ты, Поппи Пранк, хорошей подругой, обеспечила бы и нас с Дорой достойными кавалерами. А то что получается, кому-то богач на пурпурном кабриолете, а кому-то места на галерке.
Я картинно поперхнулась, выбросила в урну стаканчик:
— Обеспечить кавалерами? Венди, милочка, да где же я их тебе возьму?
— Можно подумать, в замке мало мужчин. Ладно, графа мы вычеркиваем, он женат, но ведь он же там не один. Есть еще свита, егеря там всякие, лакеи…
Венди посмотрела на Дору, ожидая поддержки, перевела взгляд на меня. Я холодно отчеканила:
— Ты совсем с ума сошла? Флиртовать с прислугой?
Прозвучало жестковато, но, к сожалению, другой манеры поведения я себе позволить не могла, потому что… Потому что я лгунья.
В детстве, когда бабушка ловила меня на вранье, в наказание мне приходилось семь сотен раз писать в тетрадке фразу: «Никогда больше я, Пенелопа Пранк, не буду лгать». Почерк с тех пор у меня прекрасный. Перестала ли я лгать? Конечно же нет, но научилась не попадаться. Ложь — прекрасная и удобная штука, если умеешь ею пользоваться, она облегчает жизнь и повышает самооценку. Единственная проблема — приходится постоянно держать в голове, что, где, когда, кому и, главное, зачем я врала. Ну, или сочинить себе что-то вроде выборочной таинственной амнезии. С мамой это не работает, слишком хорошо она свою непутевую дочурку знает. Маме я стараюсь говорить правду, об остальном попросту умалчиваю.
Мама у меня замечательная, умная, сильная, настоящий боец. И красавица. Жаль, что ничего этого я от нее унаследовала, честному противостоянию я предпочту увиливание, вместо ума использую хитрость, а уж внешность… Мама, госпожа Гала, высокая и стройная, с узким аристократичным лицом, темно-серыми глазами и носом с горбинкой, она коротко стрижет свои платиновые прямые волосы, носит мужские брюки с сюртуками, шелковые галстуки и кожаные сапоги. Я среднего роста, толстовата, со всеми этими впуклостями и выпуклостями, которым мужская одежда противопоказана, лицо у меня простецкое, оно подошло бы скорее кукле, круглое с ямочкой на подбородке, маленьким пухлым ртом и широко расставленными синими глазами. От того, что брови и ресницы у меня черные, миз Фокс до сих пор подозревает Пенелопу Пранк в злонамеренном раскрашивании, и, если бы сегодня не случилось представления Мери Скрилл, про неопрятность и непрофессионализм выговаривали бы мне. Еще и волосы бы упомянули, то есть, их цвет. Мама называет его «клубничный блонд», я — «конфетная нелепица». Точно такого же розоватого оттенка леденцы продают в нашем Ковчеге во всех кондитерских лавках и лоточники на улицах. Последние орут: «Поппи! Сладость в радость! Горсть поппи за пенни!» Кстати, поэтому я терпеть не могу ни эти конфеты в форме сердечек, ни уменьшительное от имени Пенелопа.
Раньше, еще до моего рождения, мама жила в Ковчеге, том, который просто Ковчег, в столице. Там она полюбила одного человека. Не подлеца, нет, просто он был женат, чего не скрывал, и очень одинок. Брак его оказался бездетным, супруги отдалились друг от друга и в конце концов разъехались. И, если бы обстоятельства сложились иначе (это бабушка мне рассказывала по секрету), то брак удалось бы расторгнуть. Но вмешалась судьба. Несчастный случай забрал жизнь моего отца. Мама, тогда она уже носила меня под сердцем, не стала сражаться за наследство с официальной вдовой, собрала саквояж и уехала в Ковчег Умавир.
Здесь, не в самом Увамире, а в близлежащей деревеньке Грей, жила бабушка. Без нее мы бы точно не справились.
В столице мама была инженером, полезным членом общества, в Грее превратилась в отверженную. Может быть, если бы она согласилась скрыть мое рождение и оставить младенца в приюте, огласки удалось бы избежать, но мама боец, она меня оставила. В метрике мне записали фамилию Пранк, которую давали всем незаконнорожденным, а маму, как падшую женщину, фамилии лишили. Поэтому она теперь просто госпожа Гала, даже не миз.
Моя бабушка была почтенной вдовой, дамой всеми в Грее уважаемой, явление беременной незамужней дочери должно было разрушить ее репутацию, однако не разрушило. Бабуля все также председательствовала в библиотечном совете, вдовьем совете, совете вспоможение городской пожаротушительной команде, и все также сражалась со своим идейным врагом — Старой Графиней. Это противостояние, эта священная война велась как на заседаниях ораторскими средствами, так и письменно на страницах городской газеты. Графиня была для моей родственницы воплощением зла, свившим гнездо в замке на холме. Из этого гнезда графиня выпускала щупальца в виде нелепых нововведений, вроде назначения платы за вход в графский парк или строительства в пригороде храма Священного Эфира, хотя Грей исторически исповедовал другое религиозное направление — Очистительный Огонь, или запрета торговли в черте поселения продукцией сыроварен. Обрубить удалось только последнее щупальце, сыровары до сих пор процветают, и в торговые дни на деревенской рыночной площади можно лишиться чувств от запаха. Бабуля праздновала победу, когда графиня неожиданно перешла в контратаку. Мама, родив меня точно в срок, решила работать и не нашла другого места, кроме «гнезда зла». Графиня наняла ее на должность секретаря.
Уже потом, когда я подросла настолько, что стала хоть что-то понимать, мама объяснила:
— Никто в Грее не захотел связываться с падшей женщиной, Графиня меня пожалела. Не меня даже, нас, Поппи, небольшие семейные накопления к тому времени подошли к концу, без жалования секретаря нам всем троим грозил голод.
Еще позже я спросила маму, почему она не попыталась найти должность инженера в большом Ковчеге Урмавир, где располагалось с десяток заводов и строительных предприятий, на что госпожа Гала ответила, что некоторые вещи лучше просто отпустить и не вспоминать о них.
Моим воспитанием поначалу занималась бабушка, маме приходилось много работать. Управляющим в замке был господин Хин, его я видела крайне редко, он был слаб здоровьем (официальная версия), служанки сплетничали, что управляющий болван и пьяница, но какова бы ни была настоящая причина, обязанностей своих Хин исполнять не мог, и почти полностью переложил их на маму. Она работала, я подрастала. Когда мне исполнилось шесть, я уже умела читать, немного писать, бойко болтала, мама стала брать меня с собой в замок на холме. Огромное обветшалое строение, похожее на севший на мель древний корабль, очаровало меня с первого взгляда. Пока мама занималась делами, я бродила по пыльным гулким комнатам, любовалась картинами, гобеленами, золочеными ножками накрытой чехлами мебели и мечтала повстречать привидений, которые непременно должны было здесь водиться. Но призраки знакомиться с девчонкой не спешили, зато я познакомилась со Старой Графиней и чуть не брякнулась в обморок, когда фигура, принятая поначалу за нелепо наряженный манекен, зачем-то усаженный на кушетку, повернула ко мне голову и проговорила надтреснутым басом:
— Попалась, малявка! Кто тут у нас такой толстенький и аппетитный? Неужели Поппи Пранк?
Маме, которая прибежала на мои вопли, Старая Графиня заявила:
— Нет, Гала, ребёнок мне нисколько не докучает. Пусть юная Поппи останется здесь, пока вы заняты своими обязанностями.
Так я превратилась в компаньонку владелицы замка Грей.
Графиня была очень-очень пожилой, как и моя родная бабушка. Но дамы эти различались как день и ночь. Бабуля — собранная, строгая, дисциплинированная, с рассветом была уже на ногах, молилась Очистительному Огню у домашней жаровни, полностью одевалась и начинала хлопоты по хозяйству. Графиня не молилась вообще, могла целый день оставаться в халате, лежать на кушетке у окна, курить пахитоски, потягивать вино.
— Сегодня будем бездельничать, — говорила она мне. — Ну-ка, дорогуша, принеси из библиотеки что-нибудь, да смотри, выбирай самый потрепанный томик, верная примета, значит интересная книга.
Я приносила и читала графине вслух, а она прикрывала глаза, слушала или думала о своем. Иногда мы играли в карты, иногда разбирали всякие любопытные безделушки, оставшиеся от покойного графа, а иногда, в хорошую погоду, лакей Джон помогал хозяйке устроиться в кресле на колесиках, и мы с Графиней совершали моцион на дорожках парка.
— Великолепное запустение, — говорила Графиня, — недолго ему осталось. Когда я умру, Поппи, в Грей явится новый хозяин, при деньгах и планах по обустройству, попомнишь мое слово. Что ты там бормочешь?
А я ничего не бормотала, пыхтела от усилий, толкая перед собой кресло.
Скоро пришло время мне идти в школу, Графиня поначалу возражала:
— Гала, милочка, какое еще начальное образование? Глупости. Мы сами прекрасно подготовим Поппи к сдаче экзаменов экстерном. К нашим услугам прекрасная замковая библиотека.
Но мама стояла на смерть: кроме важных в будущем знаний, ее дочь должна еще и социализироваться, общаться с ровесниками, налаживать связи.
Тогда Графиня решила, что юная я достойна чего-то лучшего, чем деревенская школа Грея и написала рекомендательное письмо в «Общеобразовательный колледж для девочек».
Колледж располагался в ковчеге Умавир, расстояние от нашей деревни приличное, нужно было сначала ехать на конном трамвайчике, потом две остановки подземкой. На семейном совете (два голоса за, один, мой, против) было принято решение, что на занятия меня будет провожать бабушка, она же встречать после уроков и отводить в замок, Старая Графиня не желала хоть на один день оставаться без своей компаньонки.
Неприязнь бабули к Графине никуда не делась, все время, которое у нас занимала дорога, мне приходилось слушать наставления и предостережения. «Соблюдай приличия, не дай старой греховоднице себя заморочить, не болтай лишнего, не ври, не сутулься, ни о чем не проси, не принимай подарков…» Я научилась дремать с закрытыми глазами, кивать в такт словам и не рассказывать бабушке ничего компрометирующего. Примерно тогда же я начала много лгать, потому что иначе никакого общения со сверстниками у меня не получалось.
Дети, даже девочки, жестоки, особенно с теми кто, как им кажется, не может дать отпор. Толстушка Пенелопа Пранк была в их глазах идеальной жертвой, меня стали изводить. «Незаконнорожденная, дрянь, грязнуля», — бросали мне сначала в спину, потом в лицо, никто не садился за мой стол во время обеда, не отвечал на приветствия, некоторое девочки, оказавшись рядом, картинно зажимали нос. При этом, что меня удивляло, когда нужно было списать домашнюю работу или узнать ответ задачи, я временно становилась нормальным человеком.
И тогда… тогда я согрешила — стащила из шкатулки Старой Графини фамильную драгоценность. То есть, просто драгоценность, ничего более подходящего не нашла. Выточенная из цельного куска какого-то минерала овальная пластина была украшена затейливой резьбой, которая вполне могла сойти за герб, под определенным углом, с хорошей фантазией у смотрящего. А еще в пластине было отверстие, сквозь которое прекрасно проделась цепочка.
Первой украшение заметила Венди Нас, я нарочно сделала так, чтоб массивная подвеска оказался поверх школьной формы, когда одноклассница присела рядом, списывая домашку.
— Это что? Что это, Поппи?
Она дернула за цепочку, едва меня не придушив.
— Это не герб, абсолютно точно не герцогский герб,— зашипела я, испуганно посмотрев по сторонам. — Слышишь, Венди, тебе показалось.
Она не выпускала подвеску, почти уткнувшись в нее носом:
— А что за камень? Никогда такого не видела… — Венди выдернула булавку из своего рукава, царапнула пластину. — Огонь-очиститель, Поппи, это же алмаз!
«Ого!», подумала я и проговорила дрожащим голоском:
— Это стекляшка, просто стекляшка…
— Не ври! Ну-ка, выкладывай все начистоту, Поппи Пранк!
Я прикусила щеку изнутри, от боли из глаз брызнули слезы:
— Не здесь, Венди, умоляю, потише, ты нас погубишь… Герцог… Если он узнает…
«Нас» было сказано тоже с расчетом, используй я единственное число, погибель одной конкретной Поппи Пранк Венди не испугала бы. А «мы»… На ее остреньком личике читалось тревожное любопытство: «Кого имеет в виду Пенелопа? Она и кто еще? Неужели…?»
Тут зазвенел звонок, я спрятала кулон под одежду:
— Во время обеда, Венди, встретимся в… — я сделала вид, что размышляю, хотя место выбрала заранее, — в кладовой возле кабинета биологии. И умоляю, никому ни слова!
Наживку заглотили, как я и рассчитала, миз Нас была той еще сплетницей, до большой перемены все девочки класса знали, что Поппи Пранк таскает на груди алмаз размером с ладонь и обнародование этого факта может погубить если не все человечество, то Ковчег Умавир точно. В кладовке, кроме Венди, меня ждали Дора Бум И Мери Скрилл, им я, заставив предварительно поклясться на священных мощах (человеческий скелет с биркой «учебное пособие»), поведала «тайну» своего рождения. Напоследок строго сказала:
— Теперь вы знаете, только вы, Дора, Мери, Венди. Учтите, эта информация настолько секретна, что представляет опасность для тех, кто ею обладает. Для всех все должно остаться по-старому, делайте вид…
Я была убедительна, мои предостережения, нежелание менять отношение к себе окружающих, подкрепляли нелепую ложь лучше доказательств. Мне поверили.
Казалось, дело в шляпе, я собиралась еще недельку потаскать в школу подвеску, чтоб потом потихоньку вернуть драгоценность в шкатулку. Но ложь, и это ее второй недостаток, требует постоянного подкрепления.
В гардеробе Венди спросила:
— Неужели камень, действительно, фальшивый?
Дора заправляла под шляпку свои каштановые кудри:
— Миз Фокс очень хочется, чтоб именно так оказалось. Но нет, я уверена, камень настоящий.
— Неужели, — ноздри тонкого носика Венди хищно раздулись, она почуяла сплетню. — Дора, милочка, неужели тебя удостоили чести знакомства с таинственным женихом? И как он? Старик? Урод? Поппи, мы наконец-то узнаем, кто именно освободил Скрилл из нашей тюрьмы.
Она попыталась толкнуть меня локтем в бок, я увернулась, расплескав воду из стакана, уменьшительное свое имя я ненавидела, потянулась к кулеру за добавкой. Венди все наседала на Дору, та наконец сдалась. Нет, с женихом ее не знакомили, Скрилл же скрытная как… как самое скрытное в Новой Тере существо, но Дора на днях посещала тетушку, ту, которая живет в больничном квартале, и там случайно встретила Мери.
— Хотела подойти, поздороваться, — зло улыбнулась Дора, — не успела, к нашей Скрилл автомобиль подкатил, из этих шикарных, двухместный кабриолет цвета пурпур. Мери в него села, вот и все.
— Все? — не поверила Венди. — Тогда почему ты решила, что это именно жених, а не, например, кузен?
— Ну, во-первых, Скрилл с мужчиной, который за рулем сидел, поцеловалась не по-родственному, такое устроила, что будь рядом полицейский, парочку арестовали бы за непристойное поведение, а во-вторых… — Дора пожала пухлыми плечами. — Мужчина был явно не нашего круга, не клерк, не работник, настоящий богач.
Венди погрустнела, чужое счастье ее расстраивало, тонкое личико вытянулось еще больше, она посмотрела в зеркало, взбила попышнее свою темную шевелюру, приколола по центру крошечную шляпку-котелок:
— Будь ты, Поппи Пранк, хорошей подругой, обеспечила бы и нас с Дорой достойными кавалерами. А то что получается, кому-то богач на пурпурном кабриолете, а кому-то места на галерке.
Я картинно поперхнулась, выбросила в урну стаканчик:
— Обеспечить кавалерами? Венди, милочка, да где же я их тебе возьму?
— Можно подумать, в замке мало мужчин. Ладно, графа мы вычеркиваем, он женат, но ведь он же там не один. Есть еще свита, егеря там всякие, лакеи…
Венди посмотрела на Дору, ожидая поддержки, перевела взгляд на меня. Я холодно отчеканила:
— Ты совсем с ума сошла? Флиртовать с прислугой?
Прозвучало жестковато, но, к сожалению, другой манеры поведения я себе позволить не могла, потому что… Потому что я лгунья.
Глава 2. Первая ложь Пенелопы
В детстве, когда бабушка ловила меня на вранье, в наказание мне приходилось семь сотен раз писать в тетрадке фразу: «Никогда больше я, Пенелопа Пранк, не буду лгать». Почерк с тех пор у меня прекрасный. Перестала ли я лгать? Конечно же нет, но научилась не попадаться. Ложь — прекрасная и удобная штука, если умеешь ею пользоваться, она облегчает жизнь и повышает самооценку. Единственная проблема — приходится постоянно держать в голове, что, где, когда, кому и, главное, зачем я врала. Ну, или сочинить себе что-то вроде выборочной таинственной амнезии. С мамой это не работает, слишком хорошо она свою непутевую дочурку знает. Маме я стараюсь говорить правду, об остальном попросту умалчиваю.
Мама у меня замечательная, умная, сильная, настоящий боец. И красавица. Жаль, что ничего этого я от нее унаследовала, честному противостоянию я предпочту увиливание, вместо ума использую хитрость, а уж внешность… Мама, госпожа Гала, высокая и стройная, с узким аристократичным лицом, темно-серыми глазами и носом с горбинкой, она коротко стрижет свои платиновые прямые волосы, носит мужские брюки с сюртуками, шелковые галстуки и кожаные сапоги. Я среднего роста, толстовата, со всеми этими впуклостями и выпуклостями, которым мужская одежда противопоказана, лицо у меня простецкое, оно подошло бы скорее кукле, круглое с ямочкой на подбородке, маленьким пухлым ртом и широко расставленными синими глазами. От того, что брови и ресницы у меня черные, миз Фокс до сих пор подозревает Пенелопу Пранк в злонамеренном раскрашивании, и, если бы сегодня не случилось представления Мери Скрилл, про неопрятность и непрофессионализм выговаривали бы мне. Еще и волосы бы упомянули, то есть, их цвет. Мама называет его «клубничный блонд», я — «конфетная нелепица». Точно такого же розоватого оттенка леденцы продают в нашем Ковчеге во всех кондитерских лавках и лоточники на улицах. Последние орут: «Поппи! Сладость в радость! Горсть поппи за пенни!» Кстати, поэтому я терпеть не могу ни эти конфеты в форме сердечек, ни уменьшительное от имени Пенелопа.
Раньше, еще до моего рождения, мама жила в Ковчеге, том, который просто Ковчег, в столице. Там она полюбила одного человека. Не подлеца, нет, просто он был женат, чего не скрывал, и очень одинок. Брак его оказался бездетным, супруги отдалились друг от друга и в конце концов разъехались. И, если бы обстоятельства сложились иначе (это бабушка мне рассказывала по секрету), то брак удалось бы расторгнуть. Но вмешалась судьба. Несчастный случай забрал жизнь моего отца. Мама, тогда она уже носила меня под сердцем, не стала сражаться за наследство с официальной вдовой, собрала саквояж и уехала в Ковчег Умавир.
Здесь, не в самом Увамире, а в близлежащей деревеньке Грей, жила бабушка. Без нее мы бы точно не справились.
В столице мама была инженером, полезным членом общества, в Грее превратилась в отверженную. Может быть, если бы она согласилась скрыть мое рождение и оставить младенца в приюте, огласки удалось бы избежать, но мама боец, она меня оставила. В метрике мне записали фамилию Пранк, которую давали всем незаконнорожденным, а маму, как падшую женщину, фамилии лишили. Поэтому она теперь просто госпожа Гала, даже не миз.
Моя бабушка была почтенной вдовой, дамой всеми в Грее уважаемой, явление беременной незамужней дочери должно было разрушить ее репутацию, однако не разрушило. Бабуля все также председательствовала в библиотечном совете, вдовьем совете, совете вспоможение городской пожаротушительной команде, и все также сражалась со своим идейным врагом — Старой Графиней. Это противостояние, эта священная война велась как на заседаниях ораторскими средствами, так и письменно на страницах городской газеты. Графиня была для моей родственницы воплощением зла, свившим гнездо в замке на холме. Из этого гнезда графиня выпускала щупальца в виде нелепых нововведений, вроде назначения платы за вход в графский парк или строительства в пригороде храма Священного Эфира, хотя Грей исторически исповедовал другое религиозное направление — Очистительный Огонь, или запрета торговли в черте поселения продукцией сыроварен. Обрубить удалось только последнее щупальце, сыровары до сих пор процветают, и в торговые дни на деревенской рыночной площади можно лишиться чувств от запаха. Бабуля праздновала победу, когда графиня неожиданно перешла в контратаку. Мама, родив меня точно в срок, решила работать и не нашла другого места, кроме «гнезда зла». Графиня наняла ее на должность секретаря.
Уже потом, когда я подросла настолько, что стала хоть что-то понимать, мама объяснила:
— Никто в Грее не захотел связываться с падшей женщиной, Графиня меня пожалела. Не меня даже, нас, Поппи, небольшие семейные накопления к тому времени подошли к концу, без жалования секретаря нам всем троим грозил голод.
Еще позже я спросила маму, почему она не попыталась найти должность инженера в большом Ковчеге Урмавир, где располагалось с десяток заводов и строительных предприятий, на что госпожа Гала ответила, что некоторые вещи лучше просто отпустить и не вспоминать о них.
Моим воспитанием поначалу занималась бабушка, маме приходилось много работать. Управляющим в замке был господин Хин, его я видела крайне редко, он был слаб здоровьем (официальная версия), служанки сплетничали, что управляющий болван и пьяница, но какова бы ни была настоящая причина, обязанностей своих Хин исполнять не мог, и почти полностью переложил их на маму. Она работала, я подрастала. Когда мне исполнилось шесть, я уже умела читать, немного писать, бойко болтала, мама стала брать меня с собой в замок на холме. Огромное обветшалое строение, похожее на севший на мель древний корабль, очаровало меня с первого взгляда. Пока мама занималась делами, я бродила по пыльным гулким комнатам, любовалась картинами, гобеленами, золочеными ножками накрытой чехлами мебели и мечтала повстречать привидений, которые непременно должны было здесь водиться. Но призраки знакомиться с девчонкой не спешили, зато я познакомилась со Старой Графиней и чуть не брякнулась в обморок, когда фигура, принятая поначалу за нелепо наряженный манекен, зачем-то усаженный на кушетку, повернула ко мне голову и проговорила надтреснутым басом:
— Попалась, малявка! Кто тут у нас такой толстенький и аппетитный? Неужели Поппи Пранк?
Маме, которая прибежала на мои вопли, Старая Графиня заявила:
— Нет, Гала, ребёнок мне нисколько не докучает. Пусть юная Поппи останется здесь, пока вы заняты своими обязанностями.
Так я превратилась в компаньонку владелицы замка Грей.
Графиня была очень-очень пожилой, как и моя родная бабушка. Но дамы эти различались как день и ночь. Бабуля — собранная, строгая, дисциплинированная, с рассветом была уже на ногах, молилась Очистительному Огню у домашней жаровни, полностью одевалась и начинала хлопоты по хозяйству. Графиня не молилась вообще, могла целый день оставаться в халате, лежать на кушетке у окна, курить пахитоски, потягивать вино.
— Сегодня будем бездельничать, — говорила она мне. — Ну-ка, дорогуша, принеси из библиотеки что-нибудь, да смотри, выбирай самый потрепанный томик, верная примета, значит интересная книга.
Я приносила и читала графине вслух, а она прикрывала глаза, слушала или думала о своем. Иногда мы играли в карты, иногда разбирали всякие любопытные безделушки, оставшиеся от покойного графа, а иногда, в хорошую погоду, лакей Джон помогал хозяйке устроиться в кресле на колесиках, и мы с Графиней совершали моцион на дорожках парка.
— Великолепное запустение, — говорила Графиня, — недолго ему осталось. Когда я умру, Поппи, в Грей явится новый хозяин, при деньгах и планах по обустройству, попомнишь мое слово. Что ты там бормочешь?
Прода от 14.03.2026, 03:43
А я ничего не бормотала, пыхтела от усилий, толкая перед собой кресло.
Скоро пришло время мне идти в школу, Графиня поначалу возражала:
— Гала, милочка, какое еще начальное образование? Глупости. Мы сами прекрасно подготовим Поппи к сдаче экзаменов экстерном. К нашим услугам прекрасная замковая библиотека.
Но мама стояла на смерть: кроме важных в будущем знаний, ее дочь должна еще и социализироваться, общаться с ровесниками, налаживать связи.
Тогда Графиня решила, что юная я достойна чего-то лучшего, чем деревенская школа Грея и написала рекомендательное письмо в «Общеобразовательный колледж для девочек».
Колледж располагался в ковчеге Умавир, расстояние от нашей деревни приличное, нужно было сначала ехать на конном трамвайчике, потом две остановки подземкой. На семейном совете (два голоса за, один, мой, против) было принято решение, что на занятия меня будет провожать бабушка, она же встречать после уроков и отводить в замок, Старая Графиня не желала хоть на один день оставаться без своей компаньонки.
Неприязнь бабули к Графине никуда не делась, все время, которое у нас занимала дорога, мне приходилось слушать наставления и предостережения. «Соблюдай приличия, не дай старой греховоднице себя заморочить, не болтай лишнего, не ври, не сутулься, ни о чем не проси, не принимай подарков…» Я научилась дремать с закрытыми глазами, кивать в такт словам и не рассказывать бабушке ничего компрометирующего. Примерно тогда же я начала много лгать, потому что иначе никакого общения со сверстниками у меня не получалось.
Дети, даже девочки, жестоки, особенно с теми кто, как им кажется, не может дать отпор. Толстушка Пенелопа Пранк была в их глазах идеальной жертвой, меня стали изводить. «Незаконнорожденная, дрянь, грязнуля», — бросали мне сначала в спину, потом в лицо, никто не садился за мой стол во время обеда, не отвечал на приветствия, некоторое девочки, оказавшись рядом, картинно зажимали нос. При этом, что меня удивляло, когда нужно было списать домашнюю работу или узнать ответ задачи, я временно становилась нормальным человеком.
И тогда… тогда я согрешила — стащила из шкатулки Старой Графини фамильную драгоценность. То есть, просто драгоценность, ничего более подходящего не нашла. Выточенная из цельного куска какого-то минерала овальная пластина была украшена затейливой резьбой, которая вполне могла сойти за герб, под определенным углом, с хорошей фантазией у смотрящего. А еще в пластине было отверстие, сквозь которое прекрасно проделась цепочка.
Первой украшение заметила Венди Нас, я нарочно сделала так, чтоб массивная подвеска оказался поверх школьной формы, когда одноклассница присела рядом, списывая домашку.
— Это что? Что это, Поппи?
Она дернула за цепочку, едва меня не придушив.
— Это не герб, абсолютно точно не герцогский герб,— зашипела я, испуганно посмотрев по сторонам. — Слышишь, Венди, тебе показалось.
Она не выпускала подвеску, почти уткнувшись в нее носом:
— А что за камень? Никогда такого не видела… — Венди выдернула булавку из своего рукава, царапнула пластину. — Огонь-очиститель, Поппи, это же алмаз!
«Ого!», подумала я и проговорила дрожащим голоском:
— Это стекляшка, просто стекляшка…
— Не ври! Ну-ка, выкладывай все начистоту, Поппи Пранк!
Я прикусила щеку изнутри, от боли из глаз брызнули слезы:
— Не здесь, Венди, умоляю, потише, ты нас погубишь… Герцог… Если он узнает…
«Нас» было сказано тоже с расчетом, используй я единственное число, погибель одной конкретной Поппи Пранк Венди не испугала бы. А «мы»… На ее остреньком личике читалось тревожное любопытство: «Кого имеет в виду Пенелопа? Она и кто еще? Неужели…?»
Тут зазвенел звонок, я спрятала кулон под одежду:
— Во время обеда, Венди, встретимся в… — я сделала вид, что размышляю, хотя место выбрала заранее, — в кладовой возле кабинета биологии. И умоляю, никому ни слова!
Наживку заглотили, как я и рассчитала, миз Нас была той еще сплетницей, до большой перемены все девочки класса знали, что Поппи Пранк таскает на груди алмаз размером с ладонь и обнародование этого факта может погубить если не все человечество, то Ковчег Умавир точно. В кладовке, кроме Венди, меня ждали Дора Бум И Мери Скрилл, им я, заставив предварительно поклясться на священных мощах (человеческий скелет с биркой «учебное пособие»), поведала «тайну» своего рождения. Напоследок строго сказала:
— Теперь вы знаете, только вы, Дора, Мери, Венди. Учтите, эта информация настолько секретна, что представляет опасность для тех, кто ею обладает. Для всех все должно остаться по-старому, делайте вид…
Я была убедительна, мои предостережения, нежелание менять отношение к себе окружающих, подкрепляли нелепую ложь лучше доказательств. Мне поверили.
Казалось, дело в шляпе, я собиралась еще недельку потаскать в школу подвеску, чтоб потом потихоньку вернуть драгоценность в шкатулку. Но ложь, и это ее второй недостаток, требует постоянного подкрепления.
