Не обращая внимания на рыдающих мачеху с дочкой, гвардейцы учтиво, но крепко подхватили Золушку под локти, и препроводили в королевскую карету, чтоб везти во дворец.
«Что же это получается, - подумала Золушка, - из простой клетки я попаду в золотую? Во дворце забавно побывать, но жить там постоянно мне что-то не хочется. Недаром отец выбрал лесное приволье…»
Едва она подумала об отце, как тапки – прыг! – прыг! – прыг! - и за двенадцать шагов перенесли ее в самый Дальний Дикий лес.
Золушка оказалась возле небольшого дома. По всему было видно, что жилище не знало женской руки. В палисаднике вместо цветов рос бурьян, а мятые занавески на окнах висели вкривь и вкось, да и то не везде.
Золушка заглянула в незанавешенное окошко, и увидала отца. Он лежал в постели, бледный и неподвижный.
«Он болен! – подумала Золушка. – А я-то думала, что он бросил меня!»
Она вбежала в комнату, в горе и раскаянии упала на отцовскую грудь и зарыдала. Отец не шевелился, лежал, как мертвый.
Золушка плакала и причитала, а когда подняла взор, то увидела высокого синеглазого загорелого юношу, который с неодобрением разглядывал ее.
- Из вашего плача я понял, что мой друг – ваш отец, - сухо сказал юноша. – Я много раз сообщал семье о его бедственном положении, но никто из вас даже не откликнулся.
«Мачеха прятала письма и врала, что отец бросил меня!» - потрясенно подумала Золушка.
- Я не знала, - сказала она, вставая, но не выпуская отцовской руки. – Что с ним случилось?
- Король послал его ловить единорога для королевского зоопарка, - отвечал юноша, смягчаясь. – Это очень свирепый зверь. Он покоряется только девственницам. Но ваш отец не захотел подвергать девиц опасности, и решил сам изловить зверя хитростью и умением. Много дней и ночей мы с ним выслеживали единорога, и наконец, загнали в сети. Когда же стали его вязать, я замешкался, и если бы не ваш отец, то не говорил бы я с вами сейчас. Он оттолкнул меня от страшного рога, но сам увернуться не успел, и рог пронзил его. Другого такого благородного человека я не встречал и уже никогда не встречу.
В синих глазах юноши блеснули слезы, а что касается Золушки, она разразилась целым ливнем слез.
Однако долго предаваться отчаянию не стала, вытерла глаза, решительно поднялась и спросила:
- Но ведь существует средство помочь ему?
- Да, - сказал юноша. – Ваши слезы искренни и бесценны, но исцелить его могут только слезы единорога.
- Я принесу их, - сказала Золушка, поднимаясь и беря со стола самую чистую из стоящих там чашек.
И не успел юноша моргнуть синими глазами, как она исчезла, потому что – прыыыг! – одним прыжком перенеслась на поляну к единорогу.
Единорог гулял по цветущей травке. Шерсть его струилась, очи сияли вековой мудростью, а рог блестел, как алмаз.
Золушка застыла, любуясь невиданной красотой. Она не заметила, как сапожки расплющились в тапки, потихоньку выползли из-под ее ног, дружески пихнули друг друга, прокрались на цыпочках на край поляны и – прыыыг! – улетели к своей хозяйке-ведьме. Они свое дело сделали.
Девушка босиком стояла перед зверем.
Единорог подошел к ней и положил голову на плечо, бережно отводя в сторону острый, как бритва, рог.
Золушка обняла его за шею, вдыхая дивный аромат. Они постояли так, сколько захотели, а потом Золушка принялась рассказывать свою историю. Единорог слушал и плакал, и совсем не возражал, когда Золушка стала собирать его слезы в чашку. А потом вдруг исчез.
Потому что на поляну вышел синеглазый юноша. Бережно вдвоем они понесли чашку домой, и смочили драгоценными целебными слезами страшную рану на груди Золушкиного отца. Рана тут же затянулась, и отец сел в кровати, изумленно оглядываясь. Увидев любимую дочь, он сразу обнял ее.
Они стали жить втроем, Золушка наводила в домике порядок, радуя дорогих ее сердцу мужчин, а потом они с синеглазым юношей поженились.
Но это уже другая сказка, очень счастливая.
Маленькое послесловие.
Есть версия, что Шарль Перро, записывая сказку о Золушке, перепутал омонимы «стекло» (verre) и «мех» (vair). По-французски оба слова звучат одинаково. Так и появился знаменитый Золушкин хрустальный башмачок, а первоначально он был меховым.
подробнее можно прочитать здесь: https://dzen.ru/a/Wzcz6A52ogCpb7H_
Красная Шапочка
– Бабушка, расскажи сказку!
Старуха с удовольствием оглядела внучек: длинноногих, ясноглазых, белозубых.
– Ах, девчонки, и охота вам в такую ночь дома сидеть! Ладно уж мне, старухе.
– Ну, бабушка, ну, пожалуйста!
– Уговорили. Только сегодня я расскажу вам не сказку, а быль. Давнюю, страшную быль. Слушайте!
Бабушка выключила телевизор, отложила пульт в сторону, сверху бережно поместила вязание и начала рассказывать.
Давным-давно, во времена, о которых теперь говорится только в сказках и ученых трудах, в поселке, отгороженном от Леса высоким частоколом, жила-была девочка по имени Шапка.
Детей в те суровые дни называли по неприятностям, которые с ними случались. Мальчика Уголька, например, прозвали так потому, что едва научившись ходить, он обжегся головешкой; девочку Лужицу как-то столкнула в лужу свинья, и малышка чуть не захлебнулась. Шапка же получила прозвание по слишком большой шапке, спадавшей на нос – та досталась ей по наследству от кого-то из старших, и сельчанам запомнилась именно эта смешная шапка, а не девочка: кто же обращает внимание на человеческую мелюзгу, которая появляется и исчезает, как пузыри на лужах при сильном ливне.
Братья и сестры Шапки умерли, и она осталась у мамы одна. Мама называла ее Ягодкой, потому что очень любила, но это было секретное имя, только для них двоих. Маму звали Кабарга.
Каждый год, когда дни и ночи, сравнявшись, вступали в противоборство, люди жгли большие костры, чтоб помочь солнцу одолеть тьму, а на другой день давали новые имена ребятам, которым удалось пережить двенадцать зим. Эти красивые весенние имена молодняку полагалось носить до свадеб, после женитьбы они получали от Старейшей новые – для взрослой жизни. Белка или Лиса, Лось или Кабан – так звались жители поселка, будучи в силе. Прозвища стариков подводили итог прожитых лет: Пустобрешка или Обжора, Добрая Бабушка или Умелый.
На празднике весны Шапка получила девичье имя Облачко Плывет, а вместе с ним – пояс, расшитый оберегами. Счастливая, она подбежала к маме – похвастаться обновами, но та совсем не радовалась.
– Мама, гляди! – вскричала Облачко Плывет, оттягивая большими пальцами поясок. – Красным вышито! Этот узор – от сглаза, я знаю! Вот этот – от беды, а этот – на плодовитость!
– Ах ты, Ягодка моя! – вздохнула Кабарга и прижала дочкину голову к груди.
– Облачко Плывет! – поправила та. – У меня самое красивое имя из всех девчат.
– Девчат-то всего пятеро, – печально сказала Кабарга и заплакала.
– Мам, мам, ты что? – Облачко Плывет даже слегка обиделась, что мама не радуется ее празднику.
– Доча, ты знаешь, что будет завтра? Завтра вас соберут в Большом доме, и велят тянуть жребий. Та, которую выберут, уйдет к Предкам.
Облачко Плывет захлопала ресничками. Уйти к Предкам – разве это плохо?! Она помнила ласковую бабушку и сестричку Метелку, умершую две зимы назад. Коль выпадет судьба – будет жить с ними в Лесу, нянчить Метелку. Интересно, она выросла или все такая же? И как там у предков хозяйство устроено? А потом и Кабарга присоединится к ним. А если жребий вытянет подружка – о чем тогда вообще плакать?!
Пока сельчане, наевшись до отвала мяса, каши и блинов, плясали вокруг костров, Кабарга взяла дочь за руку, и отвела в пустую сейчас общую избу. Она выдвинула из угла берестяную укладку, достала со дна, из-под старинных нарядов, маленький горшочек, и вынула оттуда что-то, завернутое в замшу.
Облачко Плывет смотрела во все глаза, ждала чудес – ведь сегодня она стала невестой.
Кабарга развернула лоскут – там оказался крохотный полотняный сверточек, перевязанный красной ниткой, а в нем, в свою очередь - витая ракушка. Облачко Плывет даже в ладоши захлопала - таких красивых она никогда не видела. Но Кабарга была серьезна и печальна. Сбоку в ракушку был продет шнурок, украшенный речным жемчугом.
– Это тебе, - сказала Кабарга. Облачко Плывет склонила голову, но мама не торопилась одевать ей украшение.
– Я получила его от матери, а та – от своей матери, а та – от своей, и я не знаю, в какую глубь веков уходит эта череда. Смотри!
Кабарга поддела ногтем кусочек коры, закрывавший устье ракушки, и вытряхнула на ладонь крохотный прозрачный кристаллик. Похожие намерзают зимой на траве, которая полощется в ручье, но этот кристаллик не таял.
Кабарга вернула его в ракушку, и тщательно закупорила.
– За столько лет он никому не пригодился. Пусть и тебе не пригодится.
С такими словами она надела ремешок с ракушкой на шею дочери и крепко поцеловала ее.
– Спрячь под рубаху, никому не показывай!
– Что это, мама?
– Смерть. Моя мать сказала, если проглотить кристаллик – сразу умрешь!
– Но зачем он мне?!
– Я не знаю, что ждет тебя, если вытянешь плохой жребий. Возможно, страшные мучения. Мне не дадут проститься с тобой, поэтому возьми это сейчас.
После такого напутствия Облачко Плывет притихла.
Ранним утром женщины, плясавшие всю ночь, пришли будить Облачко Плывет и Падает Роса - двух девушек из их дома, ставших невестами, и неодолимо, подобно весенней полой воде, с пением и прибаутками повлекли юниц в Большой дом.
Облачко Плывет и Кабарга едва успели коснуться друг дружку вытянутыми пальцами. Толпа вынесла девушек на улицу.
По дороге им встретились другие женщины, что вели вчерашних детей, а ныне - невест. Огромной толпой они подошли к Большому дому. Мужчин в то утро не было видно – то ли они ушли из поселка, то ли попрятались.
Зайдя в Большой дом, женщины умолкли и встали вдоль стен, а пятеро невест, смущаясь и прячась друг за друга, подошли к столу, за которым сидела, точнее, на котором лежала Старейшая. По обеим сторонам от нее пылали плошки с жиром, освещая седые лохмы, мельчайшие трещинки в столешнице и непонятный комок с краю, красный, как сырое мясо.
Старейшей самой давно пора было отправляться к предкам: она так одряхлела, что не могла сидеть - распласталась грудью на столе, бессильно вытянув руки; и уж точно ничего не соображала и ничего не видела мутными бельмами. Обрядом распоряжалась Зубриха: могучая рыжая бабища с зычным голосом – поздоровей иного мужика – в одежде, расшитой и увешанной оберегами.
Она показала пять ольховых палочек. Потом обгрызла конец одной, испачкав зубы оранжевым соком, и зажала все пять в кулаке. Пронесла перед женщинами, показывая: торчащие концы совершенно одинаковы.
Накрыла палочки безвольной ладошкой Старейшей. Пять концов торчали наружу, словно птичья лапка. Зубриха запела, и женщины подхватили печальную протяжную песню. Когда начинался припев, Зубриха тыкала пальцем в одну из девушек, та подходила к столу и тянула палочку из-под дряхлой руки.
Медуница Цветет вытянула серую палочку и отошла к женщинам. Падает Роса вытянула серую палочку и встала рядом с подругой.
Облачко Плывет вытянула серую палочку с обгрызенным ярко-оранжевым концом. Сок у ольхи оранжевый, цветом похожий на пламя, которое и греет, и кусает. Облачко Плывет смотрела и не верила своим глазам – она избранная!
Женщины запели громче и надрывнее. Зубриха взяла со стола странную красную вещь, встряхнула ее и надела на голову Облачко Плывет. Это оказалась шапка, валянная из шерсти, но, видимо, очень давно, поскольку алый цвет сохранился только внутри. Снаружи шапочка стала оранжевой, как сок ольхи, местами - бурой и даже желтой, как сосновая смола.
Песня женщин больше походила на стон, в ней то и дело повторялось: «Красная шапочка».
«Наверное, меня теперь так зовут, – решила девочка. – Взрослого имени я не получу, а это – имя для предков».
Она испытала гордость от осознания собственной важности, но вместе с тем и страх. Когда Зубриха взяла ее за плечо, чтоб вывести вон, новоявленная Красная Шапочка обнаружила, что ноги у нее будто приросли к месту. Она поискала взглядом в толпе Кабаргу, но не увидела.
Зубриха встряхнула девочку.
– Запоминай напутствия! – шепнула она яростно.
Красная Шапочка стала вслушиваться в слова, и, полностью поглощенная этим занятием, покорно пошла, куда повели. Женщины в песне просили предков об обильных урожаях, удачной охоте, здоровых детишках и мирных соседях, а также о других понятных вещах.
«Как будто предки сами не знают, - удивилась девочка. – А может быть, они просто забыли земную жизнь, и я должна им напомнить?»
Представляя, как станет выполнять поручение, Красная Шапочка машинально переставляла ноги, слушая пение. Ее провели сквозь раскрытые настежь ворота, трижды обвели вокруг ограды. Женщины выпевали все новые и новые просьбы – некоторые были личными. Лосиха просила о рождении ребенка, Бобриха – об избавлении от ломоты в костях. Просьбы не помещались в голове у Красной Шапочки, хотя она добросовестно пыталась запомнить все. Повторяя про себя женские жалобы и загибая пальцы, девочка не заметила, как ее подвели к Воротам Предков.
Ворота Предков представляли собой два дуба на опушке первобытного леса. От них начиналась Тропа Предков. Она вела точно на север. По хозяйственным надобностям сюда не ходили – только уносили умерших.
Вход на тропу был завален колючими ветками боярышника.
Женщины шестами раздвинули их, и протолкнули Красную Шапочку в брешь. В руку ей сунули корзинку.
- Иди, не оглядывайся, ничего не бойся, тебя встретят, - сказала Зубриха.
Красная Шапочка сделала пару шагов и услышала, как шуршат, смыкаясь за ее спиной, ветки. Оглядываться ей запретили, и девочка пошла вперед.
Первые шаги она делала через силу. Не потому, что страшилась умерших предков – вовсе нет! – ей не терпелось увидеть бабушку и сестренку. Просто нарушались все запреты, впитанные ею с молоком матери. Мир выворачивался наизнанку, становился на голову. Она шла по запретной Тропе Предков на север – в обитель тьмы и холода, совершенно одна – а ведь не только женщины и дети, но даже взрослые сильные охотники отправлялись в лес большой гурьбой, ибо помимо всевозможных духов, там водились страшные хищники.
По мере того, как девочка удалялась от мира живых, пение утихало и смолкло совсем.
Красная Шапочка осталась одна.
Снег уже почти сошел. Только в самых тенистых местах белели островки. На месте тени – сиял свет. Пока девочка не стала Красной Шапочкой, она не замечала таких вещей.
Она шагала под высокими соснами.
Повсюду пестрели ранние цветочки: ветреницы, хохлатки, первоцветы, пролески. Красная Шапочка собрала букетик, и стала откусывать и жевать на ходу кисловатые венчики – весной стар и млад жадно накидывались на первую зелень. Она осторожно заглянула в корзинку. Там лежала поминальная еда: блины, а поверх них – разваренные пшеничные зерна, смешанные с медом и сушеной черникой. У Красной Шапочки аж в животе забурчало, но она не стала трогать лакомства, поскольку не знала, кому они предназначены: ей или предкам. Корзину перевешивала набок странная узкая крынка, в которой что-то булькало.
Девочка вздохнула и пошла по заросшей тропе дальше, останавливаясь только чтоб нарвать новых вкусных цветков или едва проклюнувшихся из-под прошлогоднего сора листиков медуницы.
«Что же это получается, - подумала Золушка, - из простой клетки я попаду в золотую? Во дворце забавно побывать, но жить там постоянно мне что-то не хочется. Недаром отец выбрал лесное приволье…»
Едва она подумала об отце, как тапки – прыг! – прыг! – прыг! - и за двенадцать шагов перенесли ее в самый Дальний Дикий лес.
Золушка оказалась возле небольшого дома. По всему было видно, что жилище не знало женской руки. В палисаднике вместо цветов рос бурьян, а мятые занавески на окнах висели вкривь и вкось, да и то не везде.
Золушка заглянула в незанавешенное окошко, и увидала отца. Он лежал в постели, бледный и неподвижный.
«Он болен! – подумала Золушка. – А я-то думала, что он бросил меня!»
Она вбежала в комнату, в горе и раскаянии упала на отцовскую грудь и зарыдала. Отец не шевелился, лежал, как мертвый.
Золушка плакала и причитала, а когда подняла взор, то увидела высокого синеглазого загорелого юношу, который с неодобрением разглядывал ее.
- Из вашего плача я понял, что мой друг – ваш отец, - сухо сказал юноша. – Я много раз сообщал семье о его бедственном положении, но никто из вас даже не откликнулся.
«Мачеха прятала письма и врала, что отец бросил меня!» - потрясенно подумала Золушка.
- Я не знала, - сказала она, вставая, но не выпуская отцовской руки. – Что с ним случилось?
- Король послал его ловить единорога для королевского зоопарка, - отвечал юноша, смягчаясь. – Это очень свирепый зверь. Он покоряется только девственницам. Но ваш отец не захотел подвергать девиц опасности, и решил сам изловить зверя хитростью и умением. Много дней и ночей мы с ним выслеживали единорога, и наконец, загнали в сети. Когда же стали его вязать, я замешкался, и если бы не ваш отец, то не говорил бы я с вами сейчас. Он оттолкнул меня от страшного рога, но сам увернуться не успел, и рог пронзил его. Другого такого благородного человека я не встречал и уже никогда не встречу.
В синих глазах юноши блеснули слезы, а что касается Золушки, она разразилась целым ливнем слез.
Однако долго предаваться отчаянию не стала, вытерла глаза, решительно поднялась и спросила:
- Но ведь существует средство помочь ему?
- Да, - сказал юноша. – Ваши слезы искренни и бесценны, но исцелить его могут только слезы единорога.
- Я принесу их, - сказала Золушка, поднимаясь и беря со стола самую чистую из стоящих там чашек.
И не успел юноша моргнуть синими глазами, как она исчезла, потому что – прыыыг! – одним прыжком перенеслась на поляну к единорогу.
Единорог гулял по цветущей травке. Шерсть его струилась, очи сияли вековой мудростью, а рог блестел, как алмаз.
Золушка застыла, любуясь невиданной красотой. Она не заметила, как сапожки расплющились в тапки, потихоньку выползли из-под ее ног, дружески пихнули друг друга, прокрались на цыпочках на край поляны и – прыыыг! – улетели к своей хозяйке-ведьме. Они свое дело сделали.
Девушка босиком стояла перед зверем.
Единорог подошел к ней и положил голову на плечо, бережно отводя в сторону острый, как бритва, рог.
Золушка обняла его за шею, вдыхая дивный аромат. Они постояли так, сколько захотели, а потом Золушка принялась рассказывать свою историю. Единорог слушал и плакал, и совсем не возражал, когда Золушка стала собирать его слезы в чашку. А потом вдруг исчез.
Потому что на поляну вышел синеглазый юноша. Бережно вдвоем они понесли чашку домой, и смочили драгоценными целебными слезами страшную рану на груди Золушкиного отца. Рана тут же затянулась, и отец сел в кровати, изумленно оглядываясь. Увидев любимую дочь, он сразу обнял ее.
Они стали жить втроем, Золушка наводила в домике порядок, радуя дорогих ее сердцу мужчин, а потом они с синеглазым юношей поженились.
Но это уже другая сказка, очень счастливая.
Маленькое послесловие.
Есть версия, что Шарль Перро, записывая сказку о Золушке, перепутал омонимы «стекло» (verre) и «мех» (vair). По-французски оба слова звучат одинаково. Так и появился знаменитый Золушкин хрустальный башмачок, а первоначально он был меховым.
подробнее можно прочитать здесь: https://dzen.ru/a/Wzcz6A52ogCpb7H_
Прода от 06.11. 2023
Красная Шапочка
– Бабушка, расскажи сказку!
Старуха с удовольствием оглядела внучек: длинноногих, ясноглазых, белозубых.
– Ах, девчонки, и охота вам в такую ночь дома сидеть! Ладно уж мне, старухе.
– Ну, бабушка, ну, пожалуйста!
– Уговорили. Только сегодня я расскажу вам не сказку, а быль. Давнюю, страшную быль. Слушайте!
Бабушка выключила телевизор, отложила пульт в сторону, сверху бережно поместила вязание и начала рассказывать.
Давным-давно, во времена, о которых теперь говорится только в сказках и ученых трудах, в поселке, отгороженном от Леса высоким частоколом, жила-была девочка по имени Шапка.
Детей в те суровые дни называли по неприятностям, которые с ними случались. Мальчика Уголька, например, прозвали так потому, что едва научившись ходить, он обжегся головешкой; девочку Лужицу как-то столкнула в лужу свинья, и малышка чуть не захлебнулась. Шапка же получила прозвание по слишком большой шапке, спадавшей на нос – та досталась ей по наследству от кого-то из старших, и сельчанам запомнилась именно эта смешная шапка, а не девочка: кто же обращает внимание на человеческую мелюзгу, которая появляется и исчезает, как пузыри на лужах при сильном ливне.
Братья и сестры Шапки умерли, и она осталась у мамы одна. Мама называла ее Ягодкой, потому что очень любила, но это было секретное имя, только для них двоих. Маму звали Кабарга.
Каждый год, когда дни и ночи, сравнявшись, вступали в противоборство, люди жгли большие костры, чтоб помочь солнцу одолеть тьму, а на другой день давали новые имена ребятам, которым удалось пережить двенадцать зим. Эти красивые весенние имена молодняку полагалось носить до свадеб, после женитьбы они получали от Старейшей новые – для взрослой жизни. Белка или Лиса, Лось или Кабан – так звались жители поселка, будучи в силе. Прозвища стариков подводили итог прожитых лет: Пустобрешка или Обжора, Добрая Бабушка или Умелый.
На празднике весны Шапка получила девичье имя Облачко Плывет, а вместе с ним – пояс, расшитый оберегами. Счастливая, она подбежала к маме – похвастаться обновами, но та совсем не радовалась.
– Мама, гляди! – вскричала Облачко Плывет, оттягивая большими пальцами поясок. – Красным вышито! Этот узор – от сглаза, я знаю! Вот этот – от беды, а этот – на плодовитость!
– Ах ты, Ягодка моя! – вздохнула Кабарга и прижала дочкину голову к груди.
– Облачко Плывет! – поправила та. – У меня самое красивое имя из всех девчат.
– Девчат-то всего пятеро, – печально сказала Кабарга и заплакала.
– Мам, мам, ты что? – Облачко Плывет даже слегка обиделась, что мама не радуется ее празднику.
– Доча, ты знаешь, что будет завтра? Завтра вас соберут в Большом доме, и велят тянуть жребий. Та, которую выберут, уйдет к Предкам.
Облачко Плывет захлопала ресничками. Уйти к Предкам – разве это плохо?! Она помнила ласковую бабушку и сестричку Метелку, умершую две зимы назад. Коль выпадет судьба – будет жить с ними в Лесу, нянчить Метелку. Интересно, она выросла или все такая же? И как там у предков хозяйство устроено? А потом и Кабарга присоединится к ним. А если жребий вытянет подружка – о чем тогда вообще плакать?!
Пока сельчане, наевшись до отвала мяса, каши и блинов, плясали вокруг костров, Кабарга взяла дочь за руку, и отвела в пустую сейчас общую избу. Она выдвинула из угла берестяную укладку, достала со дна, из-под старинных нарядов, маленький горшочек, и вынула оттуда что-то, завернутое в замшу.
Облачко Плывет смотрела во все глаза, ждала чудес – ведь сегодня она стала невестой.
Кабарга развернула лоскут – там оказался крохотный полотняный сверточек, перевязанный красной ниткой, а в нем, в свою очередь - витая ракушка. Облачко Плывет даже в ладоши захлопала - таких красивых она никогда не видела. Но Кабарга была серьезна и печальна. Сбоку в ракушку был продет шнурок, украшенный речным жемчугом.
– Это тебе, - сказала Кабарга. Облачко Плывет склонила голову, но мама не торопилась одевать ей украшение.
– Я получила его от матери, а та – от своей матери, а та – от своей, и я не знаю, в какую глубь веков уходит эта череда. Смотри!
Кабарга поддела ногтем кусочек коры, закрывавший устье ракушки, и вытряхнула на ладонь крохотный прозрачный кристаллик. Похожие намерзают зимой на траве, которая полощется в ручье, но этот кристаллик не таял.
Кабарга вернула его в ракушку, и тщательно закупорила.
– За столько лет он никому не пригодился. Пусть и тебе не пригодится.
С такими словами она надела ремешок с ракушкой на шею дочери и крепко поцеловала ее.
– Спрячь под рубаху, никому не показывай!
– Что это, мама?
– Смерть. Моя мать сказала, если проглотить кристаллик – сразу умрешь!
– Но зачем он мне?!
– Я не знаю, что ждет тебя, если вытянешь плохой жребий. Возможно, страшные мучения. Мне не дадут проститься с тобой, поэтому возьми это сейчас.
После такого напутствия Облачко Плывет притихла.
Ранним утром женщины, плясавшие всю ночь, пришли будить Облачко Плывет и Падает Роса - двух девушек из их дома, ставших невестами, и неодолимо, подобно весенней полой воде, с пением и прибаутками повлекли юниц в Большой дом.
Облачко Плывет и Кабарга едва успели коснуться друг дружку вытянутыми пальцами. Толпа вынесла девушек на улицу.
По дороге им встретились другие женщины, что вели вчерашних детей, а ныне - невест. Огромной толпой они подошли к Большому дому. Мужчин в то утро не было видно – то ли они ушли из поселка, то ли попрятались.
Зайдя в Большой дом, женщины умолкли и встали вдоль стен, а пятеро невест, смущаясь и прячась друг за друга, подошли к столу, за которым сидела, точнее, на котором лежала Старейшая. По обеим сторонам от нее пылали плошки с жиром, освещая седые лохмы, мельчайшие трещинки в столешнице и непонятный комок с краю, красный, как сырое мясо.
Старейшей самой давно пора было отправляться к предкам: она так одряхлела, что не могла сидеть - распласталась грудью на столе, бессильно вытянув руки; и уж точно ничего не соображала и ничего не видела мутными бельмами. Обрядом распоряжалась Зубриха: могучая рыжая бабища с зычным голосом – поздоровей иного мужика – в одежде, расшитой и увешанной оберегами.
Она показала пять ольховых палочек. Потом обгрызла конец одной, испачкав зубы оранжевым соком, и зажала все пять в кулаке. Пронесла перед женщинами, показывая: торчащие концы совершенно одинаковы.
Накрыла палочки безвольной ладошкой Старейшей. Пять концов торчали наружу, словно птичья лапка. Зубриха запела, и женщины подхватили печальную протяжную песню. Когда начинался припев, Зубриха тыкала пальцем в одну из девушек, та подходила к столу и тянула палочку из-под дряхлой руки.
Медуница Цветет вытянула серую палочку и отошла к женщинам. Падает Роса вытянула серую палочку и встала рядом с подругой.
Облачко Плывет вытянула серую палочку с обгрызенным ярко-оранжевым концом. Сок у ольхи оранжевый, цветом похожий на пламя, которое и греет, и кусает. Облачко Плывет смотрела и не верила своим глазам – она избранная!
Женщины запели громче и надрывнее. Зубриха взяла со стола странную красную вещь, встряхнула ее и надела на голову Облачко Плывет. Это оказалась шапка, валянная из шерсти, но, видимо, очень давно, поскольку алый цвет сохранился только внутри. Снаружи шапочка стала оранжевой, как сок ольхи, местами - бурой и даже желтой, как сосновая смола.
Песня женщин больше походила на стон, в ней то и дело повторялось: «Красная шапочка».
«Наверное, меня теперь так зовут, – решила девочка. – Взрослого имени я не получу, а это – имя для предков».
Она испытала гордость от осознания собственной важности, но вместе с тем и страх. Когда Зубриха взяла ее за плечо, чтоб вывести вон, новоявленная Красная Шапочка обнаружила, что ноги у нее будто приросли к месту. Она поискала взглядом в толпе Кабаргу, но не увидела.
Зубриха встряхнула девочку.
– Запоминай напутствия! – шепнула она яростно.
Красная Шапочка стала вслушиваться в слова, и, полностью поглощенная этим занятием, покорно пошла, куда повели. Женщины в песне просили предков об обильных урожаях, удачной охоте, здоровых детишках и мирных соседях, а также о других понятных вещах.
«Как будто предки сами не знают, - удивилась девочка. – А может быть, они просто забыли земную жизнь, и я должна им напомнить?»
Представляя, как станет выполнять поручение, Красная Шапочка машинально переставляла ноги, слушая пение. Ее провели сквозь раскрытые настежь ворота, трижды обвели вокруг ограды. Женщины выпевали все новые и новые просьбы – некоторые были личными. Лосиха просила о рождении ребенка, Бобриха – об избавлении от ломоты в костях. Просьбы не помещались в голове у Красной Шапочки, хотя она добросовестно пыталась запомнить все. Повторяя про себя женские жалобы и загибая пальцы, девочка не заметила, как ее подвели к Воротам Предков.
Ворота Предков представляли собой два дуба на опушке первобытного леса. От них начиналась Тропа Предков. Она вела точно на север. По хозяйственным надобностям сюда не ходили – только уносили умерших.
Вход на тропу был завален колючими ветками боярышника.
Женщины шестами раздвинули их, и протолкнули Красную Шапочку в брешь. В руку ей сунули корзинку.
- Иди, не оглядывайся, ничего не бойся, тебя встретят, - сказала Зубриха.
Красная Шапочка сделала пару шагов и услышала, как шуршат, смыкаясь за ее спиной, ветки. Оглядываться ей запретили, и девочка пошла вперед.
Первые шаги она делала через силу. Не потому, что страшилась умерших предков – вовсе нет! – ей не терпелось увидеть бабушку и сестренку. Просто нарушались все запреты, впитанные ею с молоком матери. Мир выворачивался наизнанку, становился на голову. Она шла по запретной Тропе Предков на север – в обитель тьмы и холода, совершенно одна – а ведь не только женщины и дети, но даже взрослые сильные охотники отправлялись в лес большой гурьбой, ибо помимо всевозможных духов, там водились страшные хищники.
По мере того, как девочка удалялась от мира живых, пение утихало и смолкло совсем.
Красная Шапочка осталась одна.
Снег уже почти сошел. Только в самых тенистых местах белели островки. На месте тени – сиял свет. Пока девочка не стала Красной Шапочкой, она не замечала таких вещей.
Она шагала под высокими соснами.
Повсюду пестрели ранние цветочки: ветреницы, хохлатки, первоцветы, пролески. Красная Шапочка собрала букетик, и стала откусывать и жевать на ходу кисловатые венчики – весной стар и млад жадно накидывались на первую зелень. Она осторожно заглянула в корзинку. Там лежала поминальная еда: блины, а поверх них – разваренные пшеничные зерна, смешанные с медом и сушеной черникой. У Красной Шапочки аж в животе забурчало, но она не стала трогать лакомства, поскольку не знала, кому они предназначены: ей или предкам. Корзину перевешивала набок странная узкая крынка, в которой что-то булькало.
Девочка вздохнула и пошла по заросшей тропе дальше, останавливаясь только чтоб нарвать новых вкусных цветков или едва проклюнувшихся из-под прошлогоднего сора листиков медуницы.
