– У него пошла кровь, – Танда не отводила глаз от кровавого пятна, растекающегося на рубашке Джо.
Профессор Эрдман сдержанно кивнула. С самого начала она чувствовала, что обучение этого мальчика дастся непросто, а до этого момента всё шло слишком гладко…
Юноша шагнул назад. Он нагнулся, не отпуская рубашку, и еле слышно прошептал себе что-то под нос. Танда подошла к нему ближе, положила руку на спину и, утешающе поглаживая, переспросила. Джо, казалось, даже не замечал её.
Краем глаза Эрдман заметила какое-то движение со стороны группы учеников. Она глянула на них и встретилась взглядом с рыжеволосой девушкой, которая высоко над головой показывала руками крест.
– Конрад, – профессор Эрдман обернулась к мужчине, – вырубайте его способность.
– Вырубать? – мужчина неуверенно переступил с ноги на ногу. – Я бы не советовал. Я не знаю, как это отразится…
– Вырубай, – гневно повторила профессор и покосилась на Джо.
Тяжело вздохнув, мужчина поднял руку и щёлкнул пальцами. С мгновение казалось, что ничего не происходит, но тут Джо покачнулся и неуклюже рухнул на землю. Профессор Эрдман облегчённо выдохнула и, вдохнув поглубже, заговорила:
– Танда, остановите, пожалуйста, кровотечение. Харкад, – она обернулась на мужчину в очках, – идите к ученикам. Попросите Сэмюэля подойти и помочь, а Фелис – подождать меня, хочу с ней поговорить. Остальных отправьте в корпус. На сегодня достаточно практики.
Харкад кивнул и поспешил к подросткам, а холодный строгий взгляд профессора направился на второго профессора.
– Конрад, – чётко и внятно заговорила Эрдман, – когда я прошу вас вырубить у кого-то способность, вы должны сделать это незамедлительно и без вопросов. Я знаю, к каким последствиям может это может привести, и когда я прошу вас об этом, то учитываю все риски и беру их на себя. Секундная задержка, и мы все могли бы превратиться в рубленый фарш.
– Прошу прощения, – Конрад склонил голову и еле заметно покосился на потерявшего сознание юношу. – Такое больше не повторится.
Женщина тяжело выдохнула, проведя рукой по причёске, точно поправляя выбившуюся прядь, и кивнула.
– Помогите Танде, но прежде, – она протянула руку, – сигарету.
Конрад поспешно полез в карман, достал пачку и протянул женщине. Они молча наблюдали, как девушка расстёгивает на Джо корсет и рубашку и как пытается сквозь тёмную кровь разглядеть открывшиеся раны.
Профессор Эрдман молча зажала сигарету в зубах и до того, как Конрад предложил ей зажигалку, прикурила от крохотного огонька на кончике пальца.
– Моя помощь нужна? – спросила она, выпуская изо рта струйку дыма.
– Мы справимся, – Конрад убрал сигареты и подошёл к Танде.
В этот момент подошёл озадаченный Сэм, не сводя глаз с покрытого кровью Джо. Эрдман попросила его помочь Конраду донести Джо до больничного крыла, а сама пошла к ожидающей её девушке, чтобы узнать, что та увидела.
Мир Янь, 1098 год (семь лет назад)
Мороз больно кусал за нос, но Джо терпел, хмурился и тёр щёки, чтобы согреться. В такие моменты он очень хотел быть похожим на отца, которому такой холод был нипочём. Когда они с ним выходили куда-то вместе, он часто прижимал к себе замёрзшего Джо, и мальчик зарывался в него лицом, грея лицо у отцовской шеи. Но когда они выходили куда-то с матерью, Джо не мог согреться, ведь мама тоже всё время мёрзла. В её объятьях становилось лишь холоднее. В такие моменты Джо просто хотел поскорее вернуться домой и броситься к горячему отцу или просто забраться на печь.
Водники отличались особенным упрямством, а мать Джо была самой упрямой из всех – так говорил отец. Джо видел других водников только издалека и не мог точно знать их характер, но и спорить с отцом не мог. Ему казалось, что с каждым годом он всё лучше понимал, что означает «упрямство водников».
Джо устал ходить из стороны в сторону в тщетных попытках согреться. Он остановился около скамейки, на которой сидела задумчивая мама, и выжидающе посмотрел на неё.
Она всё ещё была красива, словно вмерзший в лёд цветок. Среди заснеженных гор она блекла на фоне бескрайней белизны, будучи такой же холодной и печальной, как снежинки, запутавшиеся в её молочных волосах. Лишь светлые розоватые глаза едва выделялись на бледном лице. Поймав этот взгляд, люди отворачивались, будто увидев на замёрзших белых лепестках цветка тёплый поцелуй, случайно раскрывали какую-то сокровенную тайну и терялись. Это смущало, но и было привлекательно, а вот взгляда Джо они избегали. Он был точно две свежие капли крови на снегу: безмолвные, пугающие, предвещающие беду.
– Ма-а-ам, – жалобно протянул Джо, не в силах больше терпеть. – Мне холодно… Пошли, пожалуйста, домой.
– Да, мой аука?й, – голос матери еле звучал, её лицо казалось отстранённым. – Дашь маме ещё минуточку?
Джо насупился и сложил руки на груди.
Несколько лет назад Джо ещё не знал, что означает «аукай». Он долго не понимал, почему мама называет его одним именем, а отец – другим. Когда Джо спросил об этом, отец рассмеялся и в шутку отругал мать, что та запутала ребёнка. Оказалось, что «аукай» было просто ласковым словом водного народа, означающим «моряк». Почему-то мама называла Джо именно так, хотя мальчик ни разу не видел море и уж тем более не плавал на кораблях…
Снежинки медленно падали с хмурого неба и путались в длинных белых волосах матери. Джо рассматривал её лицо и пытался понять, почему ей так нравится сидеть здесь и почему она не хочет отсюда уходить. Она смотрела куда-то вниз, туда, где белела укрытая снегом долина. Мама говорила, что если посидеть подольше и немного помечтать, то можно было представить, что там, внизу шумит море. Она расписывала Джо шум волн, крики чаек, голубую воду, в которой отражались пушистые облака, и яркое солнце, медленно опускающееся в воду. Но как бы Джо ни старался, он никак не мог это представить. Каждый раз он мог мечтать только о том, как бы поскорее добраться до тёплого дома. Вот и сейчас он думал только об этом.
И тут одна снежинка упала на бледную мамину щёку. Она долго не таяла, и Джо, стянув толстую варежку, испуганно смахнул её, точно одна снежинка могла превратить маму в ледяную статую.
– Ты холодная, – Джо с тревогой посмотрел на округлившийся мамин живот. – А малыш не замёрзнет?
– Нет, – мама улыбнулась и посмотрела на Джо. Мальчику показалось, что она заметила его только сейчас. Вот она усмехнулась и положила руки на округлый живот. – Там тепло.
Джо поёжился, надел варежку, натянул под подбородок шарф и застенчиво, еле слышно пролепетал:
– Я бы хотел тоже оказаться там.
Почему-то маму рассмешили эти слова. Но вот она поднялась со скамейки, приобняла Джо и прижала к себе.
– Ладно, аукай. Прости меня. Пошли домой, – она подняла с земли свою сумку, но Джо тут же выхватил её. Мама улыбнулась, взяла сына за руку и медленно пошла вверх по склону.
Джо всегда сбивала с толку улыбка матери. Он ещё не знал, что жизнь порой ломает людей, и тем приходится выдавливать улыбку сквозь боль и пустоту в сердце. Если бы Джо был чуть постарше, он бы, возможно, понял маму. Возможно, он бы заметил, что её сердце давным-давно замёрзло, руки уже не чувствуют холода, а взгляд на самом деле не был так прекрасен и нежен, как поцелуй на белом лепестке. Это был взгляд впитавшейся в лёд давно пролитой крови, которая потеряла цвет, тепло и жизнь.
Их дом находился выше всех на склоне. Беременной женщине было непросто подниматься по заснеженной дороге. Она часто останавливалась, держалась за живот и прерывисто дышала. Джо терпеливо стоял рядом, хотя самому очень хотелось рвануть вперёд и поскорее укрыться в доме.
Оказавшись в натопленной избушке, Джо тут же стянул с обледеневших ног унты, шапку, варежки с курткой и бросил всё прямо на пол. Не обращая внимания на недовольный взгляд мамы, Джо забрался на печь и зарылся с головой в меховые одеяла.
– Я потом всё уберу! – крикнул он до того, как она сделала замечание. В ответ послышался только тяжёлый вздох.
Их домик был совсем крохотным. Здесь было всего две комнаты: спальня родителей и всё остальное. Спальня располагалась дальше всего от печки, и там всегда было холодно, но рядом с отцом мама никогда не мёрзла. А Джо спал на печке. Казалось, он переносил холод ещё тяжелее, чем мама, и порой ему вообще не хотелось слезать с полатей. Но дел по дому всегда хватало, особенно сейчас, когда мама ждала малыша. Ей всё тяжелее было управляться, и Джо старался помочь ей во всём, пока отец работал.
Дверь со скрипом открылась, и Джо высунул из-под одеяла лицо. Вернулся отец. Высокий, широкоплечий, в расстёгнутой куртке и лёгкой рубашке. От огненно-рыжих волос шёл пар, а сам он, казалось, только вылез из горячей ванны, а не вернулся с холодной улицы. Он бросил взгляд на разбросанные детские вещи и хитро глянул на спрятавшегося на печке Джо.
Отец усмехнулся, переступил вещи и глянул на жену, укутавшуюся в плед и жмущуюся к печи.
– Опять смотрела на долину? – Он сбросил толстую мокрую куртку и подошёл к замёрзшей женщине. – Тебе нельзя подолгу оставаться на холоде.
– Мы не очень долго, – мать поднялась и, поцеловав мужа в щёку, прижалась к его горячей груди. Но тот покосился на трясущегося Джо и неодобрительно сдвинул брови.
– Пожалуйста, – умоляюще протянул отец, – потерпи до весны… Осталось совсем чуть-чуть, я не хочу, чтобы ты переохладилась. – Он снова посмотрел на сына, тепло улыбнулся и снова обратился к жене: – А так ты заморозишь себя, Джо и малыша.
Мама ответила что-то еле слышно. Отец тяжело вздохнул, посмотрел на Джо и помахал ему рукой.
– Иди сюда. И тебя согрею.
Джо только этого и ждал. Он спрыгнул с печи и мигом оказался около отца. Он прижался с другого бока так, чтобы не касаться замёрзшей матери. Та, казалось, даже не заметила сына.
Сколько Джо себя помнил, взгляд матери всегда был отстранённым, точно стеклянным. Сама она на фоне крепких местных женщин выглядела хрупкой и болезненно слабой. Джо был так похож на мать, что и на него начинали косо смотреть. Возможно, тот был бы гораздо живее и здоровее, если бы не жил в постоянном холоде, но наверняка этого точно никто не знал.
Но Джо никогда не жаловался. Более того, его всё устраивало. Он старательно выполнял домашние дела, стараясь угодить матери и получить похвалу от отца, радовался тёплым денькам, а в холодные согревался теплом и любовью родителей. Казалось, больше ему ничего не надо было. Но вот родители рассказали ему о беременности, и Джо мог с уверенностью сказать, что теперь точно счастлив. Он ждал маленького братика или сестрёнку гораздо сильнее матери и отца вместе взятых. По крайней мере, ему так казалось.
Наступил самый снежный и холодный месяц, когда мама вот-вот должна была родить. В последние дни ей было особенно тяжело. Джо приходилось выполнять всю работу по дому, и он даже приноровился готовить в печи. Отец не находил себе места, продолжая днями работать, а вечером беспокойно крутился возле измученной жены.
Зима всегда была самым тяжёлым сезоном, но этот год дался им особенно тяжело.
И так тихая, равнодушная мама стала ещё более безжизненной. Отец переживал, как бы она дотянула до конца беременности. Она исхудала, щёки впали, и единственное, о чём она мечтала, – посидеть на берегу моря и послушать шум прибоя. Джо тоже переживал. За малыша. Хоть отец и прогонял его в другую комнату, он всё равно слышал, как врач беспокоился о здоровье ребёнка и о том, сможет ли он появиться на свет. Джо так нервничал, что по ночам плакал, но признаться в этом родителям не смел и просто продолжал изо всех сил помогать им.
Всё стало ещё хуже, когда заболел Джо. У него не было температуры, и всё же он не мог подняться. Его постоянно бил озноб, стоило ему встать и что-то поделать, как перед глазами темнело, и он падал без сознания. Он почти всё время спал, и матери приходилось что-то делать по дому самой. Каждый день отец с облегчением выдыхал, возвращаясь домой и видя, что и жена, и сын всё ещё в порядке.
Но одним днём Джо стало особенно плохо. Первым делом его бросило в жар. Джо с трудом слез с печи и отполз поближе к двери. Впервые в жизни ему было приятно ощущать ледяной сквозняк, который просачивался сквозь дверные щели. Джо уже было открыл дверь и вывалился на улицу, когда мать совершенно случайно заметила его. Она с трудом оторвала сына от дверной ручки, тихо приговаривая что-то, чего Джо совершенно не понимал и не запомнил.
Ещё никогда Джо не было так плохо. Единственное, что он мог придумать, – прижаться к отцу. Но почему-то именно в этот момент его не было рядом. И Джо заплакал. Горячие слезы обжигали щёки, но мальчик ничего не мог с этим поделать, а обессиленная мать смогла разве что обнять сына прямо на полу, не в силах отнести его куда-то. Впервые в жизни холодные объятия матери показались Джо самыми приятными и приносили облегчение.
Холодная ладонь коснулась лба Джо. Он наконец-то перестал плакать и крепче прижался к маме. Ему хотелось сказать ей, как ему плохо, но она сама почувствовала это.
– Мой аукай, – мама ласково погладила Джо по голове, – я не смогу тебя поднять…
От этих слов Джо снова заплакал, но мама крепче обняла его и прошептала что-то успокаивающее. Потом она попросила чуть-чуть подождать, пока она принесет одеяло, и выскользнула из слабой хватки Джо, и тот заплакал ещё сильнее.
Лучше ему не становилось. Стоило мальчику остаться одному, как голова разболелась так сильно, что невозможно было терпеть, а сердце заколотилось как барабан. В попытках дотянуться до мамы Джо перевернулся, но без сил рухнул на колени, упершись головой в пол. Из носа хлынула кровь, и он, выпучив глаза, наблюдал, как под ним на полу медленно скапливаются и собираются алые капли. Казалось, ещё немного, и они зашевелятся, оживут…
По всему телу пробежал озноб, а затем его снова бросило в жар. Джо хотелось содрать с себя одежду, кожу, всё, что угодно, лишь бы это прекратилось. Он вцепился руками в волосы, потом в шею, в ворот кофты. Когда подошла мама и коснулась его плеча, Джо отшатнулся. Казалось, сейчас любое чужое прикосновение могло сломать его. И он сломался.
Джо охватила сильная боль, которая пронзила спину и грудь. Она сковала его, и он мог лишь беззвучно выдохнуть. В следующее мгновение прямо над его головой раздался пронзительный женский крик, и под этот леденящий душу звук Джо медленно провалился в темноту.
Он не помнил, сколько провел без сознания. Казалось, он провалился в тяжкий сон без сновидений – лишь темнота, боль в теле, зуд, что-то холодное и липкое, пропитавшее всю одежду, и холод. Когда Джо открыл глаза, он не сразу понял, где находится. Было темно, но не настолько, как в том кошмаре, из которого он только что выбрался. Постепенно он смог разглядеть очертания деревянных стен, коробов, домашней утвари и крохотного окна где-то под самой крышей. Была ночь, на улице бушевала метель, а Джо лежал на полу сарая, укрытый какой-то тонкой тряпкой.
С трудом Джо заставил себя пошевелиться. Кожа на спине и груди больно натянулась. Казалось, кто-то надел на него чужую кожу, которая была ему мала – так сильно она стягивала рёбра. Джо с трудом набрал побольше воздуха и почувствовал, как кожа на груди лопается и из неё неспешной струйкой начинает бежать горячая кровь.
Профессор Эрдман сдержанно кивнула. С самого начала она чувствовала, что обучение этого мальчика дастся непросто, а до этого момента всё шло слишком гладко…
Юноша шагнул назад. Он нагнулся, не отпуская рубашку, и еле слышно прошептал себе что-то под нос. Танда подошла к нему ближе, положила руку на спину и, утешающе поглаживая, переспросила. Джо, казалось, даже не замечал её.
Краем глаза Эрдман заметила какое-то движение со стороны группы учеников. Она глянула на них и встретилась взглядом с рыжеволосой девушкой, которая высоко над головой показывала руками крест.
– Конрад, – профессор Эрдман обернулась к мужчине, – вырубайте его способность.
– Вырубать? – мужчина неуверенно переступил с ноги на ногу. – Я бы не советовал. Я не знаю, как это отразится…
– Вырубай, – гневно повторила профессор и покосилась на Джо.
Тяжело вздохнув, мужчина поднял руку и щёлкнул пальцами. С мгновение казалось, что ничего не происходит, но тут Джо покачнулся и неуклюже рухнул на землю. Профессор Эрдман облегчённо выдохнула и, вдохнув поглубже, заговорила:
– Танда, остановите, пожалуйста, кровотечение. Харкад, – она обернулась на мужчину в очках, – идите к ученикам. Попросите Сэмюэля подойти и помочь, а Фелис – подождать меня, хочу с ней поговорить. Остальных отправьте в корпус. На сегодня достаточно практики.
Харкад кивнул и поспешил к подросткам, а холодный строгий взгляд профессора направился на второго профессора.
– Конрад, – чётко и внятно заговорила Эрдман, – когда я прошу вас вырубить у кого-то способность, вы должны сделать это незамедлительно и без вопросов. Я знаю, к каким последствиям может это может привести, и когда я прошу вас об этом, то учитываю все риски и беру их на себя. Секундная задержка, и мы все могли бы превратиться в рубленый фарш.
– Прошу прощения, – Конрад склонил голову и еле заметно покосился на потерявшего сознание юношу. – Такое больше не повторится.
Женщина тяжело выдохнула, проведя рукой по причёске, точно поправляя выбившуюся прядь, и кивнула.
– Помогите Танде, но прежде, – она протянула руку, – сигарету.
Конрад поспешно полез в карман, достал пачку и протянул женщине. Они молча наблюдали, как девушка расстёгивает на Джо корсет и рубашку и как пытается сквозь тёмную кровь разглядеть открывшиеся раны.
Профессор Эрдман молча зажала сигарету в зубах и до того, как Конрад предложил ей зажигалку, прикурила от крохотного огонька на кончике пальца.
– Моя помощь нужна? – спросила она, выпуская изо рта струйку дыма.
– Мы справимся, – Конрад убрал сигареты и подошёл к Танде.
В этот момент подошёл озадаченный Сэм, не сводя глаз с покрытого кровью Джо. Эрдман попросила его помочь Конраду донести Джо до больничного крыла, а сама пошла к ожидающей её девушке, чтобы узнать, что та увидела.
Глава 17. Давно забытое
Мир Янь, 1098 год (семь лет назад)
Мороз больно кусал за нос, но Джо терпел, хмурился и тёр щёки, чтобы согреться. В такие моменты он очень хотел быть похожим на отца, которому такой холод был нипочём. Когда они с ним выходили куда-то вместе, он часто прижимал к себе замёрзшего Джо, и мальчик зарывался в него лицом, грея лицо у отцовской шеи. Но когда они выходили куда-то с матерью, Джо не мог согреться, ведь мама тоже всё время мёрзла. В её объятьях становилось лишь холоднее. В такие моменты Джо просто хотел поскорее вернуться домой и броситься к горячему отцу или просто забраться на печь.
Водники отличались особенным упрямством, а мать Джо была самой упрямой из всех – так говорил отец. Джо видел других водников только издалека и не мог точно знать их характер, но и спорить с отцом не мог. Ему казалось, что с каждым годом он всё лучше понимал, что означает «упрямство водников».
Джо устал ходить из стороны в сторону в тщетных попытках согреться. Он остановился около скамейки, на которой сидела задумчивая мама, и выжидающе посмотрел на неё.
Она всё ещё была красива, словно вмерзший в лёд цветок. Среди заснеженных гор она блекла на фоне бескрайней белизны, будучи такой же холодной и печальной, как снежинки, запутавшиеся в её молочных волосах. Лишь светлые розоватые глаза едва выделялись на бледном лице. Поймав этот взгляд, люди отворачивались, будто увидев на замёрзших белых лепестках цветка тёплый поцелуй, случайно раскрывали какую-то сокровенную тайну и терялись. Это смущало, но и было привлекательно, а вот взгляда Джо они избегали. Он был точно две свежие капли крови на снегу: безмолвные, пугающие, предвещающие беду.
– Ма-а-ам, – жалобно протянул Джо, не в силах больше терпеть. – Мне холодно… Пошли, пожалуйста, домой.
– Да, мой аука?й, – голос матери еле звучал, её лицо казалось отстранённым. – Дашь маме ещё минуточку?
Джо насупился и сложил руки на груди.
Несколько лет назад Джо ещё не знал, что означает «аукай». Он долго не понимал, почему мама называет его одним именем, а отец – другим. Когда Джо спросил об этом, отец рассмеялся и в шутку отругал мать, что та запутала ребёнка. Оказалось, что «аукай» было просто ласковым словом водного народа, означающим «моряк». Почему-то мама называла Джо именно так, хотя мальчик ни разу не видел море и уж тем более не плавал на кораблях…
Снежинки медленно падали с хмурого неба и путались в длинных белых волосах матери. Джо рассматривал её лицо и пытался понять, почему ей так нравится сидеть здесь и почему она не хочет отсюда уходить. Она смотрела куда-то вниз, туда, где белела укрытая снегом долина. Мама говорила, что если посидеть подольше и немного помечтать, то можно было представить, что там, внизу шумит море. Она расписывала Джо шум волн, крики чаек, голубую воду, в которой отражались пушистые облака, и яркое солнце, медленно опускающееся в воду. Но как бы Джо ни старался, он никак не мог это представить. Каждый раз он мог мечтать только о том, как бы поскорее добраться до тёплого дома. Вот и сейчас он думал только об этом.
И тут одна снежинка упала на бледную мамину щёку. Она долго не таяла, и Джо, стянув толстую варежку, испуганно смахнул её, точно одна снежинка могла превратить маму в ледяную статую.
– Ты холодная, – Джо с тревогой посмотрел на округлившийся мамин живот. – А малыш не замёрзнет?
– Нет, – мама улыбнулась и посмотрела на Джо. Мальчику показалось, что она заметила его только сейчас. Вот она усмехнулась и положила руки на округлый живот. – Там тепло.
Джо поёжился, надел варежку, натянул под подбородок шарф и застенчиво, еле слышно пролепетал:
– Я бы хотел тоже оказаться там.
Почему-то маму рассмешили эти слова. Но вот она поднялась со скамейки, приобняла Джо и прижала к себе.
– Ладно, аукай. Прости меня. Пошли домой, – она подняла с земли свою сумку, но Джо тут же выхватил её. Мама улыбнулась, взяла сына за руку и медленно пошла вверх по склону.
Джо всегда сбивала с толку улыбка матери. Он ещё не знал, что жизнь порой ломает людей, и тем приходится выдавливать улыбку сквозь боль и пустоту в сердце. Если бы Джо был чуть постарше, он бы, возможно, понял маму. Возможно, он бы заметил, что её сердце давным-давно замёрзло, руки уже не чувствуют холода, а взгляд на самом деле не был так прекрасен и нежен, как поцелуй на белом лепестке. Это был взгляд впитавшейся в лёд давно пролитой крови, которая потеряла цвет, тепло и жизнь.
Их дом находился выше всех на склоне. Беременной женщине было непросто подниматься по заснеженной дороге. Она часто останавливалась, держалась за живот и прерывисто дышала. Джо терпеливо стоял рядом, хотя самому очень хотелось рвануть вперёд и поскорее укрыться в доме.
Оказавшись в натопленной избушке, Джо тут же стянул с обледеневших ног унты, шапку, варежки с курткой и бросил всё прямо на пол. Не обращая внимания на недовольный взгляд мамы, Джо забрался на печь и зарылся с головой в меховые одеяла.
– Я потом всё уберу! – крикнул он до того, как она сделала замечание. В ответ послышался только тяжёлый вздох.
Их домик был совсем крохотным. Здесь было всего две комнаты: спальня родителей и всё остальное. Спальня располагалась дальше всего от печки, и там всегда было холодно, но рядом с отцом мама никогда не мёрзла. А Джо спал на печке. Казалось, он переносил холод ещё тяжелее, чем мама, и порой ему вообще не хотелось слезать с полатей. Но дел по дому всегда хватало, особенно сейчас, когда мама ждала малыша. Ей всё тяжелее было управляться, и Джо старался помочь ей во всём, пока отец работал.
Дверь со скрипом открылась, и Джо высунул из-под одеяла лицо. Вернулся отец. Высокий, широкоплечий, в расстёгнутой куртке и лёгкой рубашке. От огненно-рыжих волос шёл пар, а сам он, казалось, только вылез из горячей ванны, а не вернулся с холодной улицы. Он бросил взгляд на разбросанные детские вещи и хитро глянул на спрятавшегося на печке Джо.
Отец усмехнулся, переступил вещи и глянул на жену, укутавшуюся в плед и жмущуюся к печи.
– Опять смотрела на долину? – Он сбросил толстую мокрую куртку и подошёл к замёрзшей женщине. – Тебе нельзя подолгу оставаться на холоде.
– Мы не очень долго, – мать поднялась и, поцеловав мужа в щёку, прижалась к его горячей груди. Но тот покосился на трясущегося Джо и неодобрительно сдвинул брови.
– Пожалуйста, – умоляюще протянул отец, – потерпи до весны… Осталось совсем чуть-чуть, я не хочу, чтобы ты переохладилась. – Он снова посмотрел на сына, тепло улыбнулся и снова обратился к жене: – А так ты заморозишь себя, Джо и малыша.
Мама ответила что-то еле слышно. Отец тяжело вздохнул, посмотрел на Джо и помахал ему рукой.
– Иди сюда. И тебя согрею.
Джо только этого и ждал. Он спрыгнул с печи и мигом оказался около отца. Он прижался с другого бока так, чтобы не касаться замёрзшей матери. Та, казалось, даже не заметила сына.
Сколько Джо себя помнил, взгляд матери всегда был отстранённым, точно стеклянным. Сама она на фоне крепких местных женщин выглядела хрупкой и болезненно слабой. Джо был так похож на мать, что и на него начинали косо смотреть. Возможно, тот был бы гораздо живее и здоровее, если бы не жил в постоянном холоде, но наверняка этого точно никто не знал.
Но Джо никогда не жаловался. Более того, его всё устраивало. Он старательно выполнял домашние дела, стараясь угодить матери и получить похвалу от отца, радовался тёплым денькам, а в холодные согревался теплом и любовью родителей. Казалось, больше ему ничего не надо было. Но вот родители рассказали ему о беременности, и Джо мог с уверенностью сказать, что теперь точно счастлив. Он ждал маленького братика или сестрёнку гораздо сильнее матери и отца вместе взятых. По крайней мере, ему так казалось.
Наступил самый снежный и холодный месяц, когда мама вот-вот должна была родить. В последние дни ей было особенно тяжело. Джо приходилось выполнять всю работу по дому, и он даже приноровился готовить в печи. Отец не находил себе места, продолжая днями работать, а вечером беспокойно крутился возле измученной жены.
Зима всегда была самым тяжёлым сезоном, но этот год дался им особенно тяжело.
И так тихая, равнодушная мама стала ещё более безжизненной. Отец переживал, как бы она дотянула до конца беременности. Она исхудала, щёки впали, и единственное, о чём она мечтала, – посидеть на берегу моря и послушать шум прибоя. Джо тоже переживал. За малыша. Хоть отец и прогонял его в другую комнату, он всё равно слышал, как врач беспокоился о здоровье ребёнка и о том, сможет ли он появиться на свет. Джо так нервничал, что по ночам плакал, но признаться в этом родителям не смел и просто продолжал изо всех сил помогать им.
Всё стало ещё хуже, когда заболел Джо. У него не было температуры, и всё же он не мог подняться. Его постоянно бил озноб, стоило ему встать и что-то поделать, как перед глазами темнело, и он падал без сознания. Он почти всё время спал, и матери приходилось что-то делать по дому самой. Каждый день отец с облегчением выдыхал, возвращаясь домой и видя, что и жена, и сын всё ещё в порядке.
Но одним днём Джо стало особенно плохо. Первым делом его бросило в жар. Джо с трудом слез с печи и отполз поближе к двери. Впервые в жизни ему было приятно ощущать ледяной сквозняк, который просачивался сквозь дверные щели. Джо уже было открыл дверь и вывалился на улицу, когда мать совершенно случайно заметила его. Она с трудом оторвала сына от дверной ручки, тихо приговаривая что-то, чего Джо совершенно не понимал и не запомнил.
Ещё никогда Джо не было так плохо. Единственное, что он мог придумать, – прижаться к отцу. Но почему-то именно в этот момент его не было рядом. И Джо заплакал. Горячие слезы обжигали щёки, но мальчик ничего не мог с этим поделать, а обессиленная мать смогла разве что обнять сына прямо на полу, не в силах отнести его куда-то. Впервые в жизни холодные объятия матери показались Джо самыми приятными и приносили облегчение.
Холодная ладонь коснулась лба Джо. Он наконец-то перестал плакать и крепче прижался к маме. Ему хотелось сказать ей, как ему плохо, но она сама почувствовала это.
– Мой аукай, – мама ласково погладила Джо по голове, – я не смогу тебя поднять…
От этих слов Джо снова заплакал, но мама крепче обняла его и прошептала что-то успокаивающее. Потом она попросила чуть-чуть подождать, пока она принесет одеяло, и выскользнула из слабой хватки Джо, и тот заплакал ещё сильнее.
Лучше ему не становилось. Стоило мальчику остаться одному, как голова разболелась так сильно, что невозможно было терпеть, а сердце заколотилось как барабан. В попытках дотянуться до мамы Джо перевернулся, но без сил рухнул на колени, упершись головой в пол. Из носа хлынула кровь, и он, выпучив глаза, наблюдал, как под ним на полу медленно скапливаются и собираются алые капли. Казалось, ещё немного, и они зашевелятся, оживут…
По всему телу пробежал озноб, а затем его снова бросило в жар. Джо хотелось содрать с себя одежду, кожу, всё, что угодно, лишь бы это прекратилось. Он вцепился руками в волосы, потом в шею, в ворот кофты. Когда подошла мама и коснулась его плеча, Джо отшатнулся. Казалось, сейчас любое чужое прикосновение могло сломать его. И он сломался.
Джо охватила сильная боль, которая пронзила спину и грудь. Она сковала его, и он мог лишь беззвучно выдохнуть. В следующее мгновение прямо над его головой раздался пронзительный женский крик, и под этот леденящий душу звук Джо медленно провалился в темноту.
Он не помнил, сколько провел без сознания. Казалось, он провалился в тяжкий сон без сновидений – лишь темнота, боль в теле, зуд, что-то холодное и липкое, пропитавшее всю одежду, и холод. Когда Джо открыл глаза, он не сразу понял, где находится. Было темно, но не настолько, как в том кошмаре, из которого он только что выбрался. Постепенно он смог разглядеть очертания деревянных стен, коробов, домашней утвари и крохотного окна где-то под самой крышей. Была ночь, на улице бушевала метель, а Джо лежал на полу сарая, укрытый какой-то тонкой тряпкой.
С трудом Джо заставил себя пошевелиться. Кожа на спине и груди больно натянулась. Казалось, кто-то надел на него чужую кожу, которая была ему мала – так сильно она стягивала рёбра. Джо с трудом набрал побольше воздуха и почувствовал, как кожа на груди лопается и из неё неспешной струйкой начинает бежать горячая кровь.
