– А почему леди Роза так недовольна упоминанием о них?
– Сладкая, я в эти дела не влезаю. Спроси у неё сама. Тебе всё равно ещё нужно изучать историю и обычаи Бездны.
– Ага, и географию ещё. Мы ужинать сегодня будем? Уже ночь, а я ещё не ела как следует! Гррр!
Мессинг смеётся, вытаскивая меня в… столовую? Вероятно, огромную мрачную комнату можно назвать и так. Но зажглись светильники, пустив тёплые блики по деревянным панелям, и комната преобразилась, став уютной. А я оказалась в бордовом платье из аксамита и аксамитовых же туфельках на каблучке. Ага, – на голое тело, из белья только чёрные чулочки с широкой резинкой. Даже без пояса!
– Мин херц, мог бы наколдовать хотя бы рубашку!
– Хммм? О! Извини, не подумал.
Платье исчезает, зато теперь я в атласной рубашонке на длиннющих тонюсеньких бретелях, отделанной понизу кружевными воланами, и в чулках, на этот раз с поясом. И всё это изобилие одежды – жемчужно-серого цвета. А рубашонка только-только закрывает задн… кхм, филейную часть. И смех и слёзы. Начинаю злиться, хотя знаю, что бесполезно.
– Я хотела посмотреть на танцы твоих рабынь, мин херц. А здесь нет места. Ты нарочно меня сюда притащил!
– Я так понял, что ты хотела поужинать, сладкая?
– Гррр!
Мессинг, подозрительно покладистый, перемещается со мной на руках в пиршественную залу, как в древнеримских палаццо. Стол заполняется разными вкусностями. Я довольно мурчу над мясом с пряными травками, запивая его соком красных ягод. Выпивки мне не положено. Ничего не поделаешь. Придётся терпеть.
Тонкие пальчики ударили в бубен. Я отвлеклась от почти пустой тарелки, окунула пальцы в подставленную мисочку с лимонной водой и розовыми лепестками, позволила рабыне тщательно промокнуть мои руки, и приготовилась смотреть, чему обучены рабыни Мессинга. Всё равно, чай с корицей настаивается не меньше пятнадцати минут.
Каждое движение танцующей рабыни наполнено страстью и… не знаю как объяснить: не покорностью, и не обречённостью, а почему-то радостным осознанием того, что с рабыней могут сделать всё, что угодно. Чему тут радоваться, – непонятно. Рабыни мыслят иначе? Смотрю на Мессинга с вопросом. Получаю утвердительное движение век, полуприкрывших блудливые котовьи глаза, наблюдающие за извивающимся телом рабыни, безмолвно молящей о прикосновении. Обливаясь слезами, но не издав ни звука, рабыня падает на пол и отползает, а её место тут же занимает другая. И танец – другой. Другой по форме и темпу, но не меняющийся по смыслу. Вторую сменяет третья и так далее. Все танцы разные, но в каждом рабыня предлагает себя. Интересно, Мессинга уже не заводят эти телодвижения? Или это из за меня он сидит, спокойно наблюдая за страстными извивами женских тел, нагих и прекрасных? А как реагирует на эти танцы Гуру?
Мессинг, усмехнувшись, хлопает в ладоши, и рабыни, повинуясь лёгкому жесту, исчезают, пятясь.
– Пей свой чай, сладкая. А каким танцам учили тебя?
– Не таким. – Отвечаю надувшись. – Мадам Тереса учила девочек танцевать так, чтобы клиент пожелал потратиться, оказывая внимание девочке.
Ой-ёй! Такой реакции я не ожидала. Злость, смешанная со смехом, и… любопытством? Пожалуй. Вот верно говорят: "язык твой, – враг твой". Что же я об этом вспоминаю с опозданием? И так каждый раз!
Меня выносит на середину площадки для танцев. Без одежды. Не хватает клейма и ошейника, но это дело наживное, судя по настроению Мессинга.
– Танцуй, сладкая. Танцуй для меня.
– Я ещё чай не допила!
Молчание и нежная улыбка. Бррр… Я даже замерзать начала, хотя в зале тепло. Музыки нет, аксессуаров нет, чего только нет! И что я буду танцевать? Гррр! Но! Искоса посмотрев на Мессинга, понимаю, что лучше не спорить.
Начала напевать мысленно древнюю мелодию. Слова мне так и не перевели, да их и не надо. Важен ритм, который задаётся ею. Поднимаю руки над головой и смыкаю их ладонями вверх, сотворив из них рамку для лица. Встаю на цыпочки, изгибаясь подобно колеблющимся языкам пламени большого костра, позволяя развевающимся волосам окутывать тело, и соскальзывать с него, как ореол света вокруг огненных языков. Я вся устремлена вверх, ни одного утяжеляющего движения не позволяю себе. Я – огонь, летящий в ночное небо… Я пламя, отклоняющееся, чтобы лизнуть пространство вокруг себя, пробуя его на вкус. Легко переступаю на мысочках, перераспределяя вес тела, сбрасывая напряжение мышц. Все движения должны быть легки и чисты, подобно языкам огня, которые танцуют над тем, что сгорает в нём, питая его. Не тяни руки к огню, мин херц. Пламя коварно…
Хлопок в ладоши заставляет меня замереть. Движение пальцев призывает к возлюбленному Повелителю. Но! Как говорят кочевники: "кто по ком плачет, тот к тому и скачет". Жест сменяется другим: мне протягивают руку, приглашая. Подойти? Нет. Я обиделась. И чай мой остыл уже, наверное… Отворачиваюсь, качнув головой, чтобы волосы прикрыли мою наготу, и… оказываюсь на коленях у Мессинга. Замираю, не зная чем дело кончится… А Мессинг шепчет, привычно уткнувшись в мою шею:
– Хорошо танцуешь, сладкая. Я понимаю, почему лорд Авагду тратился, чтобы оказать тебе внимание.
– И вовсе нет. Я не танцевала для лорда Авагду. Я вообще ни для кого не танцевала.
Говорю истинную правду. Советник, поскольку он не был живым, не в счёт. Ага. Да он и наблюдал за моими уроками, просто контролируя процесс обучения. Вот так.
– Приятно слышать. А почему ты не осчастливила Лаки своим танцем?
– Потому что он не требовал от меня танцевать для него.
– А сама? Почему не танцевала? Для него?
– Мне это не пришло в голову. Это важно?
– Как сказать… Ты действительно танцуешь иначе, чем рабыни. Обычно женщины, танцуя для мужчины, бессознательно подражают рабыням. Выглядит жалко. А ты, танцуя для меня, предупреждала: держись подальше, огонь – не игрушка… Странно, что так танцевать тебя обучали в публичном доме.
– А что в этом странного? Девочки – не рабыни. Они зарабатывают себе на жизнь. Умная девочка ещё и откладывает деньги, чтобы не оказаться на улице, утратив конкурентоспособность. А очень умная девочка обучается грамоте и обзаводится друзьями, которые потом помогают ей открыть своё дело.
Продолжение разговора становится невозможным, ибо мы уже в спальне, и Мессинг не тратит время на беседу. И правильно. Зачем из пустого в порожнее переливать? Лучше я буду летать в небе, слушая стоны Мессинга. Отключаюсь счастливая, в объятиях возлюбленного Повелителя, шепчущего мне в шею всякие глупости…
Утро началось с полёта. Мессинг, гад, не стал меня будить, и проснулась я уже "в процессе". Гррр! Похоже, считаться с моими желаниями не собираются. Конечно, в этом вопросе наши желания совпадают… Но! Ведь я могла иметь и другое мнение?
– Сладкая, скандалить будешь с Лаки. Он тебе слишком много позволяет. До вечера.
Жадный поцелуй, и я остаюсь одна в кровати. Мессинг отбывает "на службу Бездне". А я, повернувшись на другой бок, засыпаю до рассвета. Возлюбленные Повелители, похожи в одном: утро у них начинается с лёгкого посветления ночного неба на горизонте. Конечно, вчерашний день мы провели вместе… Но! Сколько у меня будет таких дней? Маул перебрался ко мне и тихо сопит под боком, маленький и тёплый. Ночью затаился, напуганный Мессингом, только иногда было слышно урчание…
На рассвете пришлось вытряхиваться из постели. Режим. Как шесть лет назад… Конечно, теперь мне не нужно обучаться, я только вспоминаю. Но! Я обленилась за эти годы. А теперь надо опять укладываться в рамки. Заниматься йогой, исполняя асаны и мудры; пранаямой, тренируя лёгкие и молочные железы; плаванием и ножевым боем – для себя. Ага, а ещё учить историю и обычаи Бездны. Законы, наверняка. И гулять на свежем воздухе. Пешком! А я хочу гулять на Тающем тумане! Но! Терпение – добродетель. Шоб вы так жили!
Злая и распушившаяся выхожу в галерею, и… Гуру. Сидит в кресле, прикрыв глаза и не реагируя на моё появление. Тихо-тихо подкрадываюсь… подкрадываемся вместе с маулом… И! Оказываюсь в воздухе, подхваченная сильными руками. Радостно смеюсь, глядя на Гуру сверху вниз. Он осторожно ставит меня на пол, и продолжает держать меня, не пытаясь обнять, но и не отпуская. Ну да, он обещал не допускать интимных прикосновений… А держаться за, кхм, бёдра, это так… вместо "рад тебя видеть".
– Кошка… Как ты?
– Есть хочу!
– Так пойдём, стол накрыт и ждёт!
А глазами он говорит мне, что скучал, что сидит здесь, явившись перед уходом Мессинга, что беспокоится обо мне и о детях, но обо мне больше…
Откуда я всё это знаю? Ах, да! Мы же связаны мысленно. И ещё и Бездна связала нас дважды. Первый раз, когда я вытаскивала его из омута боли, а второй раз – когда были зачаты наши дети. Стрёмно мне что-то. Хоть и говорят мне, что всё будет в порядке; и я сама знаю, что они меняются вместе со мной, – были же они мегалодонами, – но всё равно, – стрёмно.
– Кем они были?!!
– Динозавровыми акулами. Мегалодонами. Во мне. Два самца и самка!
– Киса моя… ты наверное хотела сказать: два сына и дочь?
– Ну да. А я что-нибудь другое сказала?
– Я не привык. Никак не освоюсь с мыслью, что стану отцом…
– У тебя есть время привыкнуть, Лаки. Почти девять месяцев.
– Ты выполняешь указания леди-магистра?
– Что, вот прямо сейчас, не позавтракав?! И моя наставница в йоге ещё не прибыла.
– Кошка, не лентяйничай. Это важно. Ты сама всё понимаешь.
– Да понимаю, понимаю! Но один-то день ещё я могу полентяйничать?
За содержательным разговором не заметила, как вышли на террасу. Мраморные ложа укрылись тёплыми покрывалами. Потому что рассветное солнце их ещё не прогрело. Собираюсь плюхнуться к Гуру на колени, и останавливаюсь растерянно. Мессингу это не понравится. Вот блин! Гуру тоже растерян. Мы всегда дома ели таким образом. Точнее я ела. Сидя у Гуру на коленях. Иногда даже с ложечки… И как быть? Пожимаю плечами, усаживаюсь на ложе, закутываюсь в покрывало, и начинаю лопать. Овсянку на воде, но с яблоками и орехами и мёдом и изюмом с цукатами. Муррр… При Мессинге такого не готовили. Хотя, мы вставали почти к обеду уже… Гуру усаживается рядом, разрезает на ломтики хурму, и скармливает мне. Три штуки. А чай с корицей пока настаивается… Муррр…
– Ты завтракал? Я подремлю, пока ты поешь.
Ага, заботливая я! Сама налопалась до осовелости, и вспомнила, что мой мужчина встал до рассвета, чтобы быть здесь, не оставляя меня одну, когда уйдёт Мессинг. Да и то, вспомнила потому, что мне захотелось подремать…
Гуру усмехнулся чему-то своему, протянул ко мне руки, замер…
– Я не подумал, что будет так сложно. Всё время вынужден себя одёргивать. Подремли, киса моя. Я буду смотреть на тебя… А есть в доме Мары я не могу. Настолько нарушать традиции, – не принято.
– Это мой дом. Точнее, моё поместье. Вот!
Говорю сонным голосом, сворачиваясь в клубочек под тёплым покрывалом. Маул, вспрыгнув на ложе, сворачивается рядом со мной, и тихо урчит. Сплошное умиление.
Гуру сидит рядом, расслабившись, и окутывая нас с маулом своей аурой.
Весь день мы с Гуру и маулом гуляли, осваивая поместье. Я не знаю, умеет ли так Гуру, но Мессинг – просто монстр ландшафтного дизайна. Смешать в одном флаконе, то есть на одном участке земли несколько климатических поясов, это уметь надо. Внезапно я поняла, что Мессинг очень одинок… Рабынь он за людей не считает, они для него на уровне животных, я, скорее всего, – тоже. Вот он и общается только со своими… С высокой кровью Бездны, то есть. А если учесть, что воспитывали его в традициях другого дома, изначально враждебного, то и со своими общаться он не может…
Вечером мы с Гуру сидели на террасе, вдыхая запах сирени. Недавно прошла гроза, и гроздья отяжелели, напитавшись влагой. Мокрая сирень пахнет иначе… Внезапно Гуру поднялся, и попрощавшись со мной коротким кивком, исчез, сказав "до завтра, киса моя". А мне на плечи легли руки Мессинга.
Поцелуй сзади в шею, потом запрокинув мою голову впился в губы, как будто провёл год без женщин, потом, схватив меня в охапку, утащил в мокрые кусты. Чёрный плащ лёг на землю… И опять моя душа летала с ангелами, а с цветов летели капли. За шиворот Мессингу, закрывающему меня от них своим телом. Плащ, как ни странно, не промок, и остался тёплым и мягким, хоть и был брошен на мокрую траву. Романтика, однако! Почти по Есенину: "…утащу я пьяную до утра в кусты…" Почти, – в том смысле, что я трезвая. А вот Мессинг? С чего это его в кустики потянуло?
– Сладкая… Соскучился. Весь день думал, как ты…
– Ревновал? К Лаки?
– Ну не к маулу же мне тебя ревновать.
– Мин херц… Я уже предлагала, и ещё раз повторю: если ты недоволен тем, что Лаки проводит день со мной, я попрошу его не приходить больше.
– Пока мы не разберёмся с покушением, ты будешь проводить дни рядом с Лаки. Я предпочитаю сходить с ума от ревности, чем от безысходности, утратив тебя. В моей жизни было достаточно потерь. Начиная с моей матери, и заканчивая семьёй Лаки.
– В гибели семьи Лаки винить себя неразумно. Если бы не ваши обычаи, клан Лаки был бы уничтожен полностью. А о твоей матери я ничего не слышала. Я думала, она ушла вслед за твоим отцом.
– Она умерла из-за меня. Наши роженицы часто нападают на новорождённых. Я перешёл в боевую ипостась и выжил. А мать осталась в Бездне. Питать источник миров.
– Ты не можешь знать это точно, Мара.
– Ошибаешься, сладкая. Я спрашивал Мать Бездну. Я знаю, что не виноват, если тебя волнует моё душевное здоровье. Но факт остаётся фактом: мать умерла из за меня.
– И никто ей не помог? Почему твой отец так отнёсся к матери своего сына?
– В Бездне исцелением не занимаются, сладкая. Бездна сама исцеляет, если считает нужным. Проверено на себе. Поэтому мой отец и оставил свою женщину в Бездне…
Непроизвольно поёжилась. Получается, что я могу рассчитывать только на себя. Если что-то пойдёт не так, меня оставят на волю случая… то есть Бездны. Надо заниматься йогой, осваиваться с новыми обликами, и вообще…
– Сладкая, тебе ничего не грозит. Я не оставлю тебя ни Бездне, ни Лаки, никому.
Лихорадочный шёпот возлюбленного Повелителя мне в шею… Переносимся в… охотничий домик, вероятно. Во всяком случае головы монстров на стенах, шкуры на скамьях и у камина… Очередная партия нагих рабынь стоит на коленях… А на стёклах, – иней. То есть мы из под мокрого куста сирени переместились в зиму. Камин горит, наполняя комнату животворным теплом. Сейчас бы ещё и баню вытопить. Муррр…
– Хммм? Баню? Только если вдвоём!
– Муррр…
Ловлю краем глаза радужный блик, и маул, радостно урча, теребит лежащую на полу шкуру огромного… волка? Во всяком случае кого-то похожего. Полярные волки могут весить сто килограмм, так что, может это и был волк…
Пока рабыни бесшумно перемещаются, занимаясь баней, мы улеглись возле камина. Содрала с Мессинга мокрую рубашку, бросила её в угол. Маул кинулся на неё и вдруг зашипел, выгнув спину. Странно. На Мессинга маул не отреагировал, а на его рубашку… Смотрю вопросительно на возлюбленного Повелителя, сузившимися глазами разглядывающего пятящегося маула. Движение пальцев, и в дверях появляется одна из рабынь. Жест в сторону комка мокрого шёлка. Рабыня на цыпочках семенит в сторону рубашки, а я в облике тигрицы кидаюсь на неё, сбивая с ног. Хватаю маула за шкирку и прыгаю к Мессингу, беззвучно крича: "не надо магии, уходим, скорее!"
– Сладкая, я в эти дела не влезаю. Спроси у неё сама. Тебе всё равно ещё нужно изучать историю и обычаи Бездны.
– Ага, и географию ещё. Мы ужинать сегодня будем? Уже ночь, а я ещё не ела как следует! Гррр!
Мессинг смеётся, вытаскивая меня в… столовую? Вероятно, огромную мрачную комнату можно назвать и так. Но зажглись светильники, пустив тёплые блики по деревянным панелям, и комната преобразилась, став уютной. А я оказалась в бордовом платье из аксамита и аксамитовых же туфельках на каблучке. Ага, – на голое тело, из белья только чёрные чулочки с широкой резинкой. Даже без пояса!
– Мин херц, мог бы наколдовать хотя бы рубашку!
– Хммм? О! Извини, не подумал.
Платье исчезает, зато теперь я в атласной рубашонке на длиннющих тонюсеньких бретелях, отделанной понизу кружевными воланами, и в чулках, на этот раз с поясом. И всё это изобилие одежды – жемчужно-серого цвета. А рубашонка только-только закрывает задн… кхм, филейную часть. И смех и слёзы. Начинаю злиться, хотя знаю, что бесполезно.
– Я хотела посмотреть на танцы твоих рабынь, мин херц. А здесь нет места. Ты нарочно меня сюда притащил!
– Я так понял, что ты хотела поужинать, сладкая?
– Гррр!
Мессинг, подозрительно покладистый, перемещается со мной на руках в пиршественную залу, как в древнеримских палаццо. Стол заполняется разными вкусностями. Я довольно мурчу над мясом с пряными травками, запивая его соком красных ягод. Выпивки мне не положено. Ничего не поделаешь. Придётся терпеть.
Тонкие пальчики ударили в бубен. Я отвлеклась от почти пустой тарелки, окунула пальцы в подставленную мисочку с лимонной водой и розовыми лепестками, позволила рабыне тщательно промокнуть мои руки, и приготовилась смотреть, чему обучены рабыни Мессинга. Всё равно, чай с корицей настаивается не меньше пятнадцати минут.
Каждое движение танцующей рабыни наполнено страстью и… не знаю как объяснить: не покорностью, и не обречённостью, а почему-то радостным осознанием того, что с рабыней могут сделать всё, что угодно. Чему тут радоваться, – непонятно. Рабыни мыслят иначе? Смотрю на Мессинга с вопросом. Получаю утвердительное движение век, полуприкрывших блудливые котовьи глаза, наблюдающие за извивающимся телом рабыни, безмолвно молящей о прикосновении. Обливаясь слезами, но не издав ни звука, рабыня падает на пол и отползает, а её место тут же занимает другая. И танец – другой. Другой по форме и темпу, но не меняющийся по смыслу. Вторую сменяет третья и так далее. Все танцы разные, но в каждом рабыня предлагает себя. Интересно, Мессинга уже не заводят эти телодвижения? Или это из за меня он сидит, спокойно наблюдая за страстными извивами женских тел, нагих и прекрасных? А как реагирует на эти танцы Гуру?
Мессинг, усмехнувшись, хлопает в ладоши, и рабыни, повинуясь лёгкому жесту, исчезают, пятясь.
– Пей свой чай, сладкая. А каким танцам учили тебя?
– Не таким. – Отвечаю надувшись. – Мадам Тереса учила девочек танцевать так, чтобы клиент пожелал потратиться, оказывая внимание девочке.
Ой-ёй! Такой реакции я не ожидала. Злость, смешанная со смехом, и… любопытством? Пожалуй. Вот верно говорят: "язык твой, – враг твой". Что же я об этом вспоминаю с опозданием? И так каждый раз!
Меня выносит на середину площадки для танцев. Без одежды. Не хватает клейма и ошейника, но это дело наживное, судя по настроению Мессинга.
– Танцуй, сладкая. Танцуй для меня.
– Я ещё чай не допила!
Молчание и нежная улыбка. Бррр… Я даже замерзать начала, хотя в зале тепло. Музыки нет, аксессуаров нет, чего только нет! И что я буду танцевать? Гррр! Но! Искоса посмотрев на Мессинга, понимаю, что лучше не спорить.
Начала напевать мысленно древнюю мелодию. Слова мне так и не перевели, да их и не надо. Важен ритм, который задаётся ею. Поднимаю руки над головой и смыкаю их ладонями вверх, сотворив из них рамку для лица. Встаю на цыпочки, изгибаясь подобно колеблющимся языкам пламени большого костра, позволяя развевающимся волосам окутывать тело, и соскальзывать с него, как ореол света вокруг огненных языков. Я вся устремлена вверх, ни одного утяжеляющего движения не позволяю себе. Я – огонь, летящий в ночное небо… Я пламя, отклоняющееся, чтобы лизнуть пространство вокруг себя, пробуя его на вкус. Легко переступаю на мысочках, перераспределяя вес тела, сбрасывая напряжение мышц. Все движения должны быть легки и чисты, подобно языкам огня, которые танцуют над тем, что сгорает в нём, питая его. Не тяни руки к огню, мин херц. Пламя коварно…
Хлопок в ладоши заставляет меня замереть. Движение пальцев призывает к возлюбленному Повелителю. Но! Как говорят кочевники: "кто по ком плачет, тот к тому и скачет". Жест сменяется другим: мне протягивают руку, приглашая. Подойти? Нет. Я обиделась. И чай мой остыл уже, наверное… Отворачиваюсь, качнув головой, чтобы волосы прикрыли мою наготу, и… оказываюсь на коленях у Мессинга. Замираю, не зная чем дело кончится… А Мессинг шепчет, привычно уткнувшись в мою шею:
– Хорошо танцуешь, сладкая. Я понимаю, почему лорд Авагду тратился, чтобы оказать тебе внимание.
– И вовсе нет. Я не танцевала для лорда Авагду. Я вообще ни для кого не танцевала.
Говорю истинную правду. Советник, поскольку он не был живым, не в счёт. Ага. Да он и наблюдал за моими уроками, просто контролируя процесс обучения. Вот так.
– Приятно слышать. А почему ты не осчастливила Лаки своим танцем?
– Потому что он не требовал от меня танцевать для него.
– А сама? Почему не танцевала? Для него?
– Мне это не пришло в голову. Это важно?
– Как сказать… Ты действительно танцуешь иначе, чем рабыни. Обычно женщины, танцуя для мужчины, бессознательно подражают рабыням. Выглядит жалко. А ты, танцуя для меня, предупреждала: держись подальше, огонь – не игрушка… Странно, что так танцевать тебя обучали в публичном доме.
– А что в этом странного? Девочки – не рабыни. Они зарабатывают себе на жизнь. Умная девочка ещё и откладывает деньги, чтобы не оказаться на улице, утратив конкурентоспособность. А очень умная девочка обучается грамоте и обзаводится друзьями, которые потом помогают ей открыть своё дело.
Продолжение разговора становится невозможным, ибо мы уже в спальне, и Мессинг не тратит время на беседу. И правильно. Зачем из пустого в порожнее переливать? Лучше я буду летать в небе, слушая стоны Мессинга. Отключаюсь счастливая, в объятиях возлюбленного Повелителя, шепчущего мне в шею всякие глупости…
Утро началось с полёта. Мессинг, гад, не стал меня будить, и проснулась я уже "в процессе". Гррр! Похоже, считаться с моими желаниями не собираются. Конечно, в этом вопросе наши желания совпадают… Но! Ведь я могла иметь и другое мнение?
– Сладкая, скандалить будешь с Лаки. Он тебе слишком много позволяет. До вечера.
Жадный поцелуй, и я остаюсь одна в кровати. Мессинг отбывает "на службу Бездне". А я, повернувшись на другой бок, засыпаю до рассвета. Возлюбленные Повелители, похожи в одном: утро у них начинается с лёгкого посветления ночного неба на горизонте. Конечно, вчерашний день мы провели вместе… Но! Сколько у меня будет таких дней? Маул перебрался ко мне и тихо сопит под боком, маленький и тёплый. Ночью затаился, напуганный Мессингом, только иногда было слышно урчание…
На рассвете пришлось вытряхиваться из постели. Режим. Как шесть лет назад… Конечно, теперь мне не нужно обучаться, я только вспоминаю. Но! Я обленилась за эти годы. А теперь надо опять укладываться в рамки. Заниматься йогой, исполняя асаны и мудры; пранаямой, тренируя лёгкие и молочные железы; плаванием и ножевым боем – для себя. Ага, а ещё учить историю и обычаи Бездны. Законы, наверняка. И гулять на свежем воздухе. Пешком! А я хочу гулять на Тающем тумане! Но! Терпение – добродетель. Шоб вы так жили!
Злая и распушившаяся выхожу в галерею, и… Гуру. Сидит в кресле, прикрыв глаза и не реагируя на моё появление. Тихо-тихо подкрадываюсь… подкрадываемся вместе с маулом… И! Оказываюсь в воздухе, подхваченная сильными руками. Радостно смеюсь, глядя на Гуру сверху вниз. Он осторожно ставит меня на пол, и продолжает держать меня, не пытаясь обнять, но и не отпуская. Ну да, он обещал не допускать интимных прикосновений… А держаться за, кхм, бёдра, это так… вместо "рад тебя видеть".
– Кошка… Как ты?
– Есть хочу!
– Так пойдём, стол накрыт и ждёт!
А глазами он говорит мне, что скучал, что сидит здесь, явившись перед уходом Мессинга, что беспокоится обо мне и о детях, но обо мне больше…
Откуда я всё это знаю? Ах, да! Мы же связаны мысленно. И ещё и Бездна связала нас дважды. Первый раз, когда я вытаскивала его из омута боли, а второй раз – когда были зачаты наши дети. Стрёмно мне что-то. Хоть и говорят мне, что всё будет в порядке; и я сама знаю, что они меняются вместе со мной, – были же они мегалодонами, – но всё равно, – стрёмно.
– Кем они были?!!
– Динозавровыми акулами. Мегалодонами. Во мне. Два самца и самка!
– Киса моя… ты наверное хотела сказать: два сына и дочь?
– Ну да. А я что-нибудь другое сказала?
– Я не привык. Никак не освоюсь с мыслью, что стану отцом…
– У тебя есть время привыкнуть, Лаки. Почти девять месяцев.
– Ты выполняешь указания леди-магистра?
– Что, вот прямо сейчас, не позавтракав?! И моя наставница в йоге ещё не прибыла.
– Кошка, не лентяйничай. Это важно. Ты сама всё понимаешь.
– Да понимаю, понимаю! Но один-то день ещё я могу полентяйничать?
За содержательным разговором не заметила, как вышли на террасу. Мраморные ложа укрылись тёплыми покрывалами. Потому что рассветное солнце их ещё не прогрело. Собираюсь плюхнуться к Гуру на колени, и останавливаюсь растерянно. Мессингу это не понравится. Вот блин! Гуру тоже растерян. Мы всегда дома ели таким образом. Точнее я ела. Сидя у Гуру на коленях. Иногда даже с ложечки… И как быть? Пожимаю плечами, усаживаюсь на ложе, закутываюсь в покрывало, и начинаю лопать. Овсянку на воде, но с яблоками и орехами и мёдом и изюмом с цукатами. Муррр… При Мессинге такого не готовили. Хотя, мы вставали почти к обеду уже… Гуру усаживается рядом, разрезает на ломтики хурму, и скармливает мне. Три штуки. А чай с корицей пока настаивается… Муррр…
– Ты завтракал? Я подремлю, пока ты поешь.
Ага, заботливая я! Сама налопалась до осовелости, и вспомнила, что мой мужчина встал до рассвета, чтобы быть здесь, не оставляя меня одну, когда уйдёт Мессинг. Да и то, вспомнила потому, что мне захотелось подремать…
Гуру усмехнулся чему-то своему, протянул ко мне руки, замер…
– Я не подумал, что будет так сложно. Всё время вынужден себя одёргивать. Подремли, киса моя. Я буду смотреть на тебя… А есть в доме Мары я не могу. Настолько нарушать традиции, – не принято.
– Это мой дом. Точнее, моё поместье. Вот!
Говорю сонным голосом, сворачиваясь в клубочек под тёплым покрывалом. Маул, вспрыгнув на ложе, сворачивается рядом со мной, и тихо урчит. Сплошное умиление.
Гуру сидит рядом, расслабившись, и окутывая нас с маулом своей аурой.
Весь день мы с Гуру и маулом гуляли, осваивая поместье. Я не знаю, умеет ли так Гуру, но Мессинг – просто монстр ландшафтного дизайна. Смешать в одном флаконе, то есть на одном участке земли несколько климатических поясов, это уметь надо. Внезапно я поняла, что Мессинг очень одинок… Рабынь он за людей не считает, они для него на уровне животных, я, скорее всего, – тоже. Вот он и общается только со своими… С высокой кровью Бездны, то есть. А если учесть, что воспитывали его в традициях другого дома, изначально враждебного, то и со своими общаться он не может…
Вечером мы с Гуру сидели на террасе, вдыхая запах сирени. Недавно прошла гроза, и гроздья отяжелели, напитавшись влагой. Мокрая сирень пахнет иначе… Внезапно Гуру поднялся, и попрощавшись со мной коротким кивком, исчез, сказав "до завтра, киса моя". А мне на плечи легли руки Мессинга.
Поцелуй сзади в шею, потом запрокинув мою голову впился в губы, как будто провёл год без женщин, потом, схватив меня в охапку, утащил в мокрые кусты. Чёрный плащ лёг на землю… И опять моя душа летала с ангелами, а с цветов летели капли. За шиворот Мессингу, закрывающему меня от них своим телом. Плащ, как ни странно, не промок, и остался тёплым и мягким, хоть и был брошен на мокрую траву. Романтика, однако! Почти по Есенину: "…утащу я пьяную до утра в кусты…" Почти, – в том смысле, что я трезвая. А вот Мессинг? С чего это его в кустики потянуло?
– Сладкая… Соскучился. Весь день думал, как ты…
– Ревновал? К Лаки?
– Ну не к маулу же мне тебя ревновать.
– Мин херц… Я уже предлагала, и ещё раз повторю: если ты недоволен тем, что Лаки проводит день со мной, я попрошу его не приходить больше.
– Пока мы не разберёмся с покушением, ты будешь проводить дни рядом с Лаки. Я предпочитаю сходить с ума от ревности, чем от безысходности, утратив тебя. В моей жизни было достаточно потерь. Начиная с моей матери, и заканчивая семьёй Лаки.
– В гибели семьи Лаки винить себя неразумно. Если бы не ваши обычаи, клан Лаки был бы уничтожен полностью. А о твоей матери я ничего не слышала. Я думала, она ушла вслед за твоим отцом.
– Она умерла из-за меня. Наши роженицы часто нападают на новорождённых. Я перешёл в боевую ипостась и выжил. А мать осталась в Бездне. Питать источник миров.
– Ты не можешь знать это точно, Мара.
– Ошибаешься, сладкая. Я спрашивал Мать Бездну. Я знаю, что не виноват, если тебя волнует моё душевное здоровье. Но факт остаётся фактом: мать умерла из за меня.
– И никто ей не помог? Почему твой отец так отнёсся к матери своего сына?
– В Бездне исцелением не занимаются, сладкая. Бездна сама исцеляет, если считает нужным. Проверено на себе. Поэтому мой отец и оставил свою женщину в Бездне…
Непроизвольно поёжилась. Получается, что я могу рассчитывать только на себя. Если что-то пойдёт не так, меня оставят на волю случая… то есть Бездны. Надо заниматься йогой, осваиваться с новыми обликами, и вообще…
– Сладкая, тебе ничего не грозит. Я не оставлю тебя ни Бездне, ни Лаки, никому.
Лихорадочный шёпот возлюбленного Повелителя мне в шею… Переносимся в… охотничий домик, вероятно. Во всяком случае головы монстров на стенах, шкуры на скамьях и у камина… Очередная партия нагих рабынь стоит на коленях… А на стёклах, – иней. То есть мы из под мокрого куста сирени переместились в зиму. Камин горит, наполняя комнату животворным теплом. Сейчас бы ещё и баню вытопить. Муррр…
– Хммм? Баню? Только если вдвоём!
– Муррр…
Ловлю краем глаза радужный блик, и маул, радостно урча, теребит лежащую на полу шкуру огромного… волка? Во всяком случае кого-то похожего. Полярные волки могут весить сто килограмм, так что, может это и был волк…
Пока рабыни бесшумно перемещаются, занимаясь баней, мы улеглись возле камина. Содрала с Мессинга мокрую рубашку, бросила её в угол. Маул кинулся на неё и вдруг зашипел, выгнув спину. Странно. На Мессинга маул не отреагировал, а на его рубашку… Смотрю вопросительно на возлюбленного Повелителя, сузившимися глазами разглядывающего пятящегося маула. Движение пальцев, и в дверях появляется одна из рабынь. Жест в сторону комка мокрого шёлка. Рабыня на цыпочках семенит в сторону рубашки, а я в облике тигрицы кидаюсь на неё, сбивая с ног. Хватаю маула за шкирку и прыгаю к Мессингу, беззвучно крича: "не надо магии, уходим, скорее!"
