Потом, к нам проникает окружающий мир. Восхищение и аплодисменты. Мессинг улыбается по мальчишески беззаботно, кланяется кивком по военному, и тащит меня в уличное кафе. Попробовали местную кухню… Нет слов. А вокруг танцуют и веселятся. Присоединяемся. Какие-то туристы фотографируют нашу группу… Глядишь, ещё из Голливуда прискачут в Бездну, предложить Мессингу контракт. Он выглядит так, что все женщины смотрят и вздыхают… Пора возвращаться. Пока "возлюбленного Повелителя" не сманила какая-нибудь Мисс Вселенная.
Ехидная улыбка, и куртуазно протянутая рука. Вот вроде бы простой жест: предложить женщине опереться о его руку. Но! Почему я вижу пену кружев, выплёскивающуюся из рукава, и стекающую с изящной кисти? И я уже не я, а высокородная дама, кончиками пальцев, из под кружевной мантильи, прикасающаяся к руке своего спутника. Во дурдом! А я думала, что Лаки умеет играть, поскольку актёр! Ах да! Князь Мара – Повелитель иллюзий…
Один шаг… И мы дома. То есть в спальне Мары.
– В твоей спальне, сладкая. Это твоё поместье. И спальня – твоя. Иди ко мне.
Делаю шаг, отделяющий меня от "возлюбленного Повелителя", оказываюсь в кольце рук… Как мы очутились в кровати, будучи уже абсолютно нагими, я не вспомню даже под страхом смерти. А потом была ночь… По моему у Анатоля Франса в "Острове пингвинов" я прочитала, что шанс найти свою, кхм, физиологическую пару, составляет примерно один на триста двадцать пять тысяч. Таки мне это удалось раньше. Моя душа парила в небе. Всю ночь. Я не помню, что и как мы делали. Судя по перевёрнутой вверх дном спальне, многое и разное. Но это не важно. Надеюсь, за пять лет я попривыкну, и смогу достойно перейти в руки Гуру. Не рыдая и не цепляясь за Мессинга. А пока, проснувшись на рассвете, смотрю на него и не могу насмотреться. А он улыбается во сне. И улыбка его не котовья, как обычно, а светлая, как у довольного ребёнка. Я влюбилась, что ли? Глаза закрываются, и я засыпаю снова.
Просыпаюсь жмурясь от поцелуев и прикосновений. Я растворяюсь… не могу подобрать достойных слов. Если Гуру заставлял моё тело петь от восторга, то с Мессингом я одновременно везде и нигде. Смотрю на мир с высоты и наблюдаю его изнутри… Я не знаю таких слов, которые описали бы моё состояние. Не хватает образования. Даже если эти ночь и утро будут единственными, я запомню их навсегда. А сравнивать… Не буду. Нельзя сравнивать то, что даже невозможно сформулировать.
– Сладкая, не отвлекайся. Много думать тебе не надо. Мне скоро уходить, времени мало.
Опять кусает за ухо. И опять я чуть не падаю с кровати… У меня там нервный узел что ли? Или где? Но! Не отвлекаемся, занимаемся исключительно "возлюбленным Повелителем"…
– Правильно мыслишь, сладкая…
Выныриваю из астрала под урчание маула. Котик с успехом заглушит двигатель представительского авто. Мин херц никуда не торопится, лежит, опершись на локоть, рассматривает меня.
– Сегодня побуду с тобой, сладкая. Покажу тебе твоё поместье. Посетим ближайший городок… И я ещё не преподнёс тебе свой Дар.
Он так и произнёс это слово. С большой буквы.
Бегу в удобства и умываться. Выхожу из умывальной и попадаю не в руки рабынь, а на руки к Мессингу, облачённому без особых излишеств, – в набедренную повязку, которую мне сразу захотелось с него снять. Рабыни сидят на коленях вдоль стены. Не двигаются, но и на статуи не походят, выглядят вполне себе живыми. Хорошая школа. Небрежно касаюсь их… Ужас и восхищение. Мессинг для них бог. Недобрый, непредсказуемый, обожаемый и пугающий до судорог. Только теперь поняла, что имел в виду Мессинг, говоря, что я не умею вести себя как рабыня. Мне до таких ярких чувств далеко, как до звезды.
– Зачем тебе чувства, сладкая… Не надо бояться меня, я хочу дарить тебе радость…
Шепчет мне в шею… Спросить? Почему именно сюда все утыкаются? Или там выходы секреторных желёз? Кошки обычно трутся, оставляя метку. Маул урчит требовательно. Приглашающе шевелю пальцами, зверёныш понятливо путается под ногами, вынуждая Мессинга подхватить его под толстенькое пузичко и забросить ко мне. Один шаг, и мы… На коралловом острове! Йеххх! Не хватает пиратского галеона с сокровищами. Впрочем, что это я? На галеонах сокровища вывозили благочестивые испанцы, изъяв их у язычников. А пираты плавали на фрегатах, барках, бригах, и тому подобных корветах. Но горизонт чист, ни одного паруса, равно как и облачка. Маул вцепился в меня коготками, требует опустить его на землю. По песку крабы бегают, маул весь взволновался. Они же боком бегают!
Мессинг осторожно ставит меня на ноги, не выпуская из рук. Маул вывернулся, и плюхнувшись на песок, вприпрыжку поскакал к крабам с восторженным мявом. А я тону в зелёных глазах…
Вокруг нас плещется тёплое море. Дно где-то глубоко внизу… Мессинг удерживает нас обоих, а я делаю всё, чтобы окончательно нас утопить. Над морем разносится мой восторженно-бессвязный лепет и его стоны. Море сияет, отражая солнце, и поэтому я не сразу замечаю острые плавники. Огромные. Шесть штук, барражируют по кругу, постепенно сужая его.
И только сейчас, в непосредственной близости от акул я поняла, насколько изменилась в Бездне. Вместо страха во мне пробуждается хищный азарт. Мессинг подмигивает мне, и мы… Меняемся в судорогах взаимного наслаждения. Я сильная, быстрая и очень, очень голодная. Детёныши во мне ждут пищу. Два самца и самка. Где-то на периферии появилась мысль: как в прошлый раз, но она мне ни о чём не говорит. Самец рядом со мной крупнее меня и более опасен. Может быть его следует убить? Нет. Мне он не угрожает. Синхронно разворачиваемся к добыче. Почему я решила, что они огромные? Так… На один зубок…
Море прекрасно. Тёплое, полное пищи. Самец кружит рядом, ласково покусывая за спинной плавник. Говорит, что пора возвращаться. Куда и зачем? Непонятно. Может, мне его всё-таки убить? Детёныши у меня уже есть. Ах, это не его детёныши. Есть ещё один самец. Тоже крупный и сильный. Значит, этот пусть живёт. От него тоже получатся здоровые, сильные детёныши. Но тогда надо подчиниться? Возвращаться? Встаём нос к носу, и… Я опять в объятьях Мессинга. Только дальше от берега. Плывём наперегонки. Точнее, это я плыву наперегонки, а Мессинг кружит вокруг меня, умудряясь поглаживать, не снижая темпа. Издевается, гад!
На берег меня, естественно, вынесли на руках. Плюхнулись на горячий песочек… Муррр… Мурзик налопался крабов, сидит жмурится на солнышке. Ой-ой-ой! А как же я свою гриву расчешу?! От морской воды и песка волосы спутались. Рабыни с ней не справятся.
– Сладкая, что за детский лепет?
Хищно взмывает в воздух, подхватив меня. Я вся в песке и соли от морской воды. Мессинг – не лучше.
Пассы руками. И я визжу от восторга, не сдерживаясь, как в прошлый раз, от вихря газированной воды, окутывающего меня облаком. И мурлычу в тёплом воздухе пахнущем морем, хвоей и сиренью. Я снова освежённая, чистенькая, с блестящей пышной шевелюрой, которая, с момента предыдущей бесконтактной мойки, успела дорасти до места "откуда ноги растут". То есть задни… кхм, филейную часть уже прикрывает.
Слово на непонятном языке, а может, это и не язык вовсе, и я вижу как бесконтактная мойка выглядит со стороны. Мессинга окутывает искрящийся туман, а потом вокруг него взвихряется воздух. Море, хвоя и что-то ещё, – не цветочное. Сирень добавляется только для меня по-видимому. Или для женщин Мессинга? Интересно, чем пахнут женщины в его гареме…
– Сладкая, ты ревнуешь? У меня нет гарема. Есть ты, и есть рабыни. Ревновать к вещам, смешно. Можешь считать, что ты – единственная.
Ага… вспомнила, как выглядят его рабыни… Где он таких находит? Или их специально выводят? Чистая женственность, плюс осознание полной своей бесправности… И красивые, как на подбор. Я видела около дюжины рабынь и каждая может служить эталоном красоты и женственности. И нет среди них ни одной похожей. Все разные. Сходство только в обожествлении Мессинга, металлическом ошейнике, и клейме, отмечающем каждую из них. А я, по сравнению с ними… А-а-а, что говорить! Мысленно махнула рукой.
– А почему у тебя нет гарема, мин херц? Я так поняла, что это политика.
– Политикой у нас Лаки занимается. Ему и карты, то есть, гарем в руки. А я когда-то давно, ещё в юности решил, что ни одна женщина не будет мне женой. С рабынями проще. Когда они мне надоедают, я их дарю кому-нибудь. Или… не важно.
– Ты меня тоже клеймить собираешься? После того, как родятся дети Лаки?
– Сладкая… – тяжёлый вздох. – Ты, – не рабыня. Ты наложница. Моя и Лаки. Сколько можно выяснять свой статус? Я тебе устал объяснять.
– Я сравниваю себя с твоими рабынями, и не понимаю, почему… Эмпатия так много значит для вас? Для тебя и Лаки? Отец Иаков сказал, что эмпатия – это наркотик для телепата. Мне обидно чувствовать себя наркотиком.
– Сладкая, ты дура полная. Впрочем, я тебе уже это говорил. Эмпатия, – это дополнительное твоё преимущество. Но, отнюдь, не главное. Среди моих рабынь есть эмпаты. Но ты ещё и кошка. И… я сам не знаю, почему. Я думал об этом все годы, когда обшаривал Вселенную, в поисках тебя. И не придумал ничего. Вот Лаки – увидел на твоей ауре мою метку, и решил защитить, и присмотреться поближе. И… пропал. Так ли это важно?
– Мне непонятно. Ты поставил метку на мою ауру… ладно, я не буду скандалить по этому поводу. Потерял, когда я прошла свободные врата. Допустим. Потом у меня на пальцах появились метки от ваших перстней власти. И ни ты ни Лаки не смогли меня найти. Когда я ушла из Бездны.
– А ты посмотри внимательнее на свои метки. Ты помнишь, как они выглядели?
Смотрю. Старательно вспоминаю светящиеся символы синий, а позднее алый, гаснущие на пальцах.
– Символы изменились. И их стало меньше. Как такое может быть?
– Бездна. Она признала тебя. Ты слышала, что-нибудь? Там, в Бездне?
– Я засыпала после… ну… кхм, ладно. И слышала только "моё дитя". Я подумала, это потому, что я хотела тогда убить Лаки, чтобы он не повредил моим детям. Я была динозаврой тогда.
– Кееем? – весёлое изумление.
– Дракона, у которой нет крыльев, но имеются ядовитые клыки и когти и шип на конце хвоста… Я не знаю, какое определение подходит к бронированной махине подобной пятиэтажному дому.
– Я тоже не знаю. Значит Лаки был… динозавром? Интересно.
– Подумаешь! Ты вот вообще был этим, как его… мегалодоном. Динозавровой акулой, то есть. И я вслед за тобой тоже стала такой. Зато я теперь знаю пол детёнышей. Два самца и самка. Как в предыдущем выводке.
– Слышал бы Лаки, как ты называешь его детей, сладкая. А Бездна говорила с тобой. "Моё дитя…" Я должен обдумать это. Но позже. Символы изменила Бездна. Мы не можем тебя найти, если ты этого не желаешь. А вот тебе дано право найти нас. Или позвать. Пойдём перекусим, и вернёмся в твоё поместье. И я ещё должен тебе Дар. Вечером. Пойдём, сладкая.
Щелчок пальцами одевает меня в привычные тунику, столу, паллу. Лёгкие сандалии возникают на ногах. Мессинг одет отнюдь не по римски, как ожидалось. Брюки, куртка и высокие сапоги – чёрные, рубашка – серебристая. Куртка отделана серебром. Перевязь с лёгким клинком. Лёгким – в смысле, – не двуручником. А так… Я таким мечом махать бы не стала. Но дети Бездны обладают другим уровнем силы. Маул карабкается по мне на руки. Он так и не растёт.Точнее, вырос, – но совсем немного. Похож на крупного котёнка. Но аппетит у него, судя по обилию крабовых скорлупок, намного выше, чем у кошки. Наш кот съедал не больше трёх мышей за один присест. Ловил он их в гораздо большем количестве. Но с остальными он просто играл. Пока не замучает до смерти. Потом они были ему неинтересны, и он шёл ловить следующую мышь.
Мессинг берёт нас с Мурзиком на руки и делает шаг. Ни портала, ни пламени, ни вихря. Так перемещался лорд Авагду. Ах нет, лорд Авагду просто исчезал, чтобы появиться в другом месте. Но сходство есть.
Вышли мы на маленькой площади городка, находящегося вблизи от поместья. Я его видела с крыши дома. Городок, как городок. Люди почтительно кланяются, но без раболепия. Забавно. У Гуру рабыни держатся свободно, а свободные люди изнывают от почтительного восхищения. А у Мессинга – наоборот. Но этот вариант более приемлем. В конце концов свободные люди не должны падать ниц при виде Повелителя.
Устраиваемся на открытой террасе маленькой таверны. Хозяин спешит к нам, радуясь гостям. Он действительно радуется. Искренне, не напоказ. Мессинг заказывает мясо, похлёбку, какие-то салаты, пирог, фрукты… Мы завтракаем, или обедаем? Хотя… акулы были совсем маленькие. Ну… для мегалодона, конечно. Поесть никогда не мешает. Довольно мурчу, поедая вкусности. Терраса постепенно заполняется посетителями. Наш столик наособицу. Рядом с нами никого нет. Пустое пространство, пересекать которое дозволено только хозяину, обслуживающему дорогих гостей лично. Перекусили. Я старательно прячу свою сытую осоловелость. А маул вскарабкался мне на колени, и сопит, сонный. Мессинг подхватывает нас на руки и шагает во внутренний дворик спальни. Укладывает меня на мраморное ложе, и ложится рядом, игнорируя соседнее, и, подперев голову рукой, смотрит на нас с маулом. Потом прижимает меня к себе. Я задрёмываю, нежась в его обьятьях.
Просыпаюсь от щекочущего прикосновения. Маул обнюхивает меня. А Мессинг дремлет. И я смотрю на него… Смотрю и не могу насмотреться. Удивительно. Ведь знаю, что завтра он уйдёт заниматься делами, точно также, как Гуру, не оглядываясь… Зачем я им? Абсолютно не способная любить. Даже себя. Ленивая, слабая, и наглая. Не красавица. Неужели эмпатия даёт такой кайф?
Маул шипит, впивая в меня отросшие когти. Я вижу радугу боковым зрением. Гуру. Выходит из зеркала Бездны и медленно идёт к нам. Мессинг "просыпается", притягивает меня к себе, потом открывает глаза, удивлённый моей скованностью.
– У нас гость, мин херц.
– У тебя, сладкая. Ко мне в гости Лаки не заглядывает.
– Это вместо "Зачем явился?"
– Именно.
– Если я скажу, что соскучился по своей женщине?
– Поскучаешь в своём доме. Я, – скучал.
– Я помню, как ты скучал, Мара.
– Я тоже помню твоё повеление: "Не прикасаться к женщине".
Сижу, хлопаю глазами на "возлюбленных Повелителей". Интересно, подерутся, или словами побросаются? А маул улёгся и наблюдает как за мышами. Косой взгляд на маула, затем на меня. Улыбаюсь безмятежно. А Гуру всматривается в меня и бледнеет.
– Извини за беспокойство, Мара. Я больше не приду. И… Поздравляю. Вас обоих.
Он только сейчас понял, что у меня будут дети? И подумал… Открыла рот, чтобы сказать Гуру о его детях, и увидела взгляд "возлюбленного Повелителя". Нежный. Ик! У меня все мысли из головы вышибло. Куда там лорду Авагду с его ласковой улыбкой…
А Гуру повернулся, неловко, как слепой, и вошёл в радугу зеркала Бездны. Смотрю на Мессинга, ощущая, как недобро сужаются мои глаза. А маул рычит. Впервые рычит на Мессинга.
– Мин херц…
– Сладкая, тебя что-то беспокоит?
– Почему ты не сказал Лаки о детях?
– А зачем? Меньше беспокойства для тебя, сладкая. И для меня.
– Ему больно. Почему ты не позволил мне сказать о детях?
– Я? Я не сказал тебе ни слова запрета! Ты ко мне предвзято относишься, сладкая.
Булькаю от ярости, как чайник. Но возразить мне нечего. И как быть?
Ехидная улыбка, и куртуазно протянутая рука. Вот вроде бы простой жест: предложить женщине опереться о его руку. Но! Почему я вижу пену кружев, выплёскивающуюся из рукава, и стекающую с изящной кисти? И я уже не я, а высокородная дама, кончиками пальцев, из под кружевной мантильи, прикасающаяся к руке своего спутника. Во дурдом! А я думала, что Лаки умеет играть, поскольку актёр! Ах да! Князь Мара – Повелитель иллюзий…
Один шаг… И мы дома. То есть в спальне Мары.
– В твоей спальне, сладкая. Это твоё поместье. И спальня – твоя. Иди ко мне.
Делаю шаг, отделяющий меня от "возлюбленного Повелителя", оказываюсь в кольце рук… Как мы очутились в кровати, будучи уже абсолютно нагими, я не вспомню даже под страхом смерти. А потом была ночь… По моему у Анатоля Франса в "Острове пингвинов" я прочитала, что шанс найти свою, кхм, физиологическую пару, составляет примерно один на триста двадцать пять тысяч. Таки мне это удалось раньше. Моя душа парила в небе. Всю ночь. Я не помню, что и как мы делали. Судя по перевёрнутой вверх дном спальне, многое и разное. Но это не важно. Надеюсь, за пять лет я попривыкну, и смогу достойно перейти в руки Гуру. Не рыдая и не цепляясь за Мессинга. А пока, проснувшись на рассвете, смотрю на него и не могу насмотреться. А он улыбается во сне. И улыбка его не котовья, как обычно, а светлая, как у довольного ребёнка. Я влюбилась, что ли? Глаза закрываются, и я засыпаю снова.
Просыпаюсь жмурясь от поцелуев и прикосновений. Я растворяюсь… не могу подобрать достойных слов. Если Гуру заставлял моё тело петь от восторга, то с Мессингом я одновременно везде и нигде. Смотрю на мир с высоты и наблюдаю его изнутри… Я не знаю таких слов, которые описали бы моё состояние. Не хватает образования. Даже если эти ночь и утро будут единственными, я запомню их навсегда. А сравнивать… Не буду. Нельзя сравнивать то, что даже невозможно сформулировать.
– Сладкая, не отвлекайся. Много думать тебе не надо. Мне скоро уходить, времени мало.
Опять кусает за ухо. И опять я чуть не падаю с кровати… У меня там нервный узел что ли? Или где? Но! Не отвлекаемся, занимаемся исключительно "возлюбленным Повелителем"…
– Правильно мыслишь, сладкая…
Выныриваю из астрала под урчание маула. Котик с успехом заглушит двигатель представительского авто. Мин херц никуда не торопится, лежит, опершись на локоть, рассматривает меня.
– Сегодня побуду с тобой, сладкая. Покажу тебе твоё поместье. Посетим ближайший городок… И я ещё не преподнёс тебе свой Дар.
Он так и произнёс это слово. С большой буквы.
Бегу в удобства и умываться. Выхожу из умывальной и попадаю не в руки рабынь, а на руки к Мессингу, облачённому без особых излишеств, – в набедренную повязку, которую мне сразу захотелось с него снять. Рабыни сидят на коленях вдоль стены. Не двигаются, но и на статуи не походят, выглядят вполне себе живыми. Хорошая школа. Небрежно касаюсь их… Ужас и восхищение. Мессинг для них бог. Недобрый, непредсказуемый, обожаемый и пугающий до судорог. Только теперь поняла, что имел в виду Мессинг, говоря, что я не умею вести себя как рабыня. Мне до таких ярких чувств далеко, как до звезды.
– Зачем тебе чувства, сладкая… Не надо бояться меня, я хочу дарить тебе радость…
Шепчет мне в шею… Спросить? Почему именно сюда все утыкаются? Или там выходы секреторных желёз? Кошки обычно трутся, оставляя метку. Маул урчит требовательно. Приглашающе шевелю пальцами, зверёныш понятливо путается под ногами, вынуждая Мессинга подхватить его под толстенькое пузичко и забросить ко мне. Один шаг, и мы… На коралловом острове! Йеххх! Не хватает пиратского галеона с сокровищами. Впрочем, что это я? На галеонах сокровища вывозили благочестивые испанцы, изъяв их у язычников. А пираты плавали на фрегатах, барках, бригах, и тому подобных корветах. Но горизонт чист, ни одного паруса, равно как и облачка. Маул вцепился в меня коготками, требует опустить его на землю. По песку крабы бегают, маул весь взволновался. Они же боком бегают!
Мессинг осторожно ставит меня на ноги, не выпуская из рук. Маул вывернулся, и плюхнувшись на песок, вприпрыжку поскакал к крабам с восторженным мявом. А я тону в зелёных глазах…
Вокруг нас плещется тёплое море. Дно где-то глубоко внизу… Мессинг удерживает нас обоих, а я делаю всё, чтобы окончательно нас утопить. Над морем разносится мой восторженно-бессвязный лепет и его стоны. Море сияет, отражая солнце, и поэтому я не сразу замечаю острые плавники. Огромные. Шесть штук, барражируют по кругу, постепенно сужая его.
И только сейчас, в непосредственной близости от акул я поняла, насколько изменилась в Бездне. Вместо страха во мне пробуждается хищный азарт. Мессинг подмигивает мне, и мы… Меняемся в судорогах взаимного наслаждения. Я сильная, быстрая и очень, очень голодная. Детёныши во мне ждут пищу. Два самца и самка. Где-то на периферии появилась мысль: как в прошлый раз, но она мне ни о чём не говорит. Самец рядом со мной крупнее меня и более опасен. Может быть его следует убить? Нет. Мне он не угрожает. Синхронно разворачиваемся к добыче. Почему я решила, что они огромные? Так… На один зубок…
Море прекрасно. Тёплое, полное пищи. Самец кружит рядом, ласково покусывая за спинной плавник. Говорит, что пора возвращаться. Куда и зачем? Непонятно. Может, мне его всё-таки убить? Детёныши у меня уже есть. Ах, это не его детёныши. Есть ещё один самец. Тоже крупный и сильный. Значит, этот пусть живёт. От него тоже получатся здоровые, сильные детёныши. Но тогда надо подчиниться? Возвращаться? Встаём нос к носу, и… Я опять в объятьях Мессинга. Только дальше от берега. Плывём наперегонки. Точнее, это я плыву наперегонки, а Мессинг кружит вокруг меня, умудряясь поглаживать, не снижая темпа. Издевается, гад!
На берег меня, естественно, вынесли на руках. Плюхнулись на горячий песочек… Муррр… Мурзик налопался крабов, сидит жмурится на солнышке. Ой-ой-ой! А как же я свою гриву расчешу?! От морской воды и песка волосы спутались. Рабыни с ней не справятся.
– Сладкая, что за детский лепет?
Хищно взмывает в воздух, подхватив меня. Я вся в песке и соли от морской воды. Мессинг – не лучше.
Пассы руками. И я визжу от восторга, не сдерживаясь, как в прошлый раз, от вихря газированной воды, окутывающего меня облаком. И мурлычу в тёплом воздухе пахнущем морем, хвоей и сиренью. Я снова освежённая, чистенькая, с блестящей пышной шевелюрой, которая, с момента предыдущей бесконтактной мойки, успела дорасти до места "откуда ноги растут". То есть задни… кхм, филейную часть уже прикрывает.
Слово на непонятном языке, а может, это и не язык вовсе, и я вижу как бесконтактная мойка выглядит со стороны. Мессинга окутывает искрящийся туман, а потом вокруг него взвихряется воздух. Море, хвоя и что-то ещё, – не цветочное. Сирень добавляется только для меня по-видимому. Или для женщин Мессинга? Интересно, чем пахнут женщины в его гареме…
– Сладкая, ты ревнуешь? У меня нет гарема. Есть ты, и есть рабыни. Ревновать к вещам, смешно. Можешь считать, что ты – единственная.
Ага… вспомнила, как выглядят его рабыни… Где он таких находит? Или их специально выводят? Чистая женственность, плюс осознание полной своей бесправности… И красивые, как на подбор. Я видела около дюжины рабынь и каждая может служить эталоном красоты и женственности. И нет среди них ни одной похожей. Все разные. Сходство только в обожествлении Мессинга, металлическом ошейнике, и клейме, отмечающем каждую из них. А я, по сравнению с ними… А-а-а, что говорить! Мысленно махнула рукой.
– А почему у тебя нет гарема, мин херц? Я так поняла, что это политика.
– Политикой у нас Лаки занимается. Ему и карты, то есть, гарем в руки. А я когда-то давно, ещё в юности решил, что ни одна женщина не будет мне женой. С рабынями проще. Когда они мне надоедают, я их дарю кому-нибудь. Или… не важно.
– Ты меня тоже клеймить собираешься? После того, как родятся дети Лаки?
– Сладкая… – тяжёлый вздох. – Ты, – не рабыня. Ты наложница. Моя и Лаки. Сколько можно выяснять свой статус? Я тебе устал объяснять.
– Я сравниваю себя с твоими рабынями, и не понимаю, почему… Эмпатия так много значит для вас? Для тебя и Лаки? Отец Иаков сказал, что эмпатия – это наркотик для телепата. Мне обидно чувствовать себя наркотиком.
– Сладкая, ты дура полная. Впрочем, я тебе уже это говорил. Эмпатия, – это дополнительное твоё преимущество. Но, отнюдь, не главное. Среди моих рабынь есть эмпаты. Но ты ещё и кошка. И… я сам не знаю, почему. Я думал об этом все годы, когда обшаривал Вселенную, в поисках тебя. И не придумал ничего. Вот Лаки – увидел на твоей ауре мою метку, и решил защитить, и присмотреться поближе. И… пропал. Так ли это важно?
– Мне непонятно. Ты поставил метку на мою ауру… ладно, я не буду скандалить по этому поводу. Потерял, когда я прошла свободные врата. Допустим. Потом у меня на пальцах появились метки от ваших перстней власти. И ни ты ни Лаки не смогли меня найти. Когда я ушла из Бездны.
– А ты посмотри внимательнее на свои метки. Ты помнишь, как они выглядели?
Смотрю. Старательно вспоминаю светящиеся символы синий, а позднее алый, гаснущие на пальцах.
– Символы изменились. И их стало меньше. Как такое может быть?
– Бездна. Она признала тебя. Ты слышала, что-нибудь? Там, в Бездне?
– Я засыпала после… ну… кхм, ладно. И слышала только "моё дитя". Я подумала, это потому, что я хотела тогда убить Лаки, чтобы он не повредил моим детям. Я была динозаврой тогда.
– Кееем? – весёлое изумление.
– Дракона, у которой нет крыльев, но имеются ядовитые клыки и когти и шип на конце хвоста… Я не знаю, какое определение подходит к бронированной махине подобной пятиэтажному дому.
– Я тоже не знаю. Значит Лаки был… динозавром? Интересно.
– Подумаешь! Ты вот вообще был этим, как его… мегалодоном. Динозавровой акулой, то есть. И я вслед за тобой тоже стала такой. Зато я теперь знаю пол детёнышей. Два самца и самка. Как в предыдущем выводке.
– Слышал бы Лаки, как ты называешь его детей, сладкая. А Бездна говорила с тобой. "Моё дитя…" Я должен обдумать это. Но позже. Символы изменила Бездна. Мы не можем тебя найти, если ты этого не желаешь. А вот тебе дано право найти нас. Или позвать. Пойдём перекусим, и вернёмся в твоё поместье. И я ещё должен тебе Дар. Вечером. Пойдём, сладкая.
Глава 6. Заблуждение Гуру, Дар Мессинга, или "бойтесь данайцев, дары приносящих"
Щелчок пальцами одевает меня в привычные тунику, столу, паллу. Лёгкие сандалии возникают на ногах. Мессинг одет отнюдь не по римски, как ожидалось. Брюки, куртка и высокие сапоги – чёрные, рубашка – серебристая. Куртка отделана серебром. Перевязь с лёгким клинком. Лёгким – в смысле, – не двуручником. А так… Я таким мечом махать бы не стала. Но дети Бездны обладают другим уровнем силы. Маул карабкается по мне на руки. Он так и не растёт.Точнее, вырос, – но совсем немного. Похож на крупного котёнка. Но аппетит у него, судя по обилию крабовых скорлупок, намного выше, чем у кошки. Наш кот съедал не больше трёх мышей за один присест. Ловил он их в гораздо большем количестве. Но с остальными он просто играл. Пока не замучает до смерти. Потом они были ему неинтересны, и он шёл ловить следующую мышь.
Мессинг берёт нас с Мурзиком на руки и делает шаг. Ни портала, ни пламени, ни вихря. Так перемещался лорд Авагду. Ах нет, лорд Авагду просто исчезал, чтобы появиться в другом месте. Но сходство есть.
Вышли мы на маленькой площади городка, находящегося вблизи от поместья. Я его видела с крыши дома. Городок, как городок. Люди почтительно кланяются, но без раболепия. Забавно. У Гуру рабыни держатся свободно, а свободные люди изнывают от почтительного восхищения. А у Мессинга – наоборот. Но этот вариант более приемлем. В конце концов свободные люди не должны падать ниц при виде Повелителя.
Устраиваемся на открытой террасе маленькой таверны. Хозяин спешит к нам, радуясь гостям. Он действительно радуется. Искренне, не напоказ. Мессинг заказывает мясо, похлёбку, какие-то салаты, пирог, фрукты… Мы завтракаем, или обедаем? Хотя… акулы были совсем маленькие. Ну… для мегалодона, конечно. Поесть никогда не мешает. Довольно мурчу, поедая вкусности. Терраса постепенно заполняется посетителями. Наш столик наособицу. Рядом с нами никого нет. Пустое пространство, пересекать которое дозволено только хозяину, обслуживающему дорогих гостей лично. Перекусили. Я старательно прячу свою сытую осоловелость. А маул вскарабкался мне на колени, и сопит, сонный. Мессинг подхватывает нас на руки и шагает во внутренний дворик спальни. Укладывает меня на мраморное ложе, и ложится рядом, игнорируя соседнее, и, подперев голову рукой, смотрит на нас с маулом. Потом прижимает меня к себе. Я задрёмываю, нежась в его обьятьях.
Просыпаюсь от щекочущего прикосновения. Маул обнюхивает меня. А Мессинг дремлет. И я смотрю на него… Смотрю и не могу насмотреться. Удивительно. Ведь знаю, что завтра он уйдёт заниматься делами, точно также, как Гуру, не оглядываясь… Зачем я им? Абсолютно не способная любить. Даже себя. Ленивая, слабая, и наглая. Не красавица. Неужели эмпатия даёт такой кайф?
Маул шипит, впивая в меня отросшие когти. Я вижу радугу боковым зрением. Гуру. Выходит из зеркала Бездны и медленно идёт к нам. Мессинг "просыпается", притягивает меня к себе, потом открывает глаза, удивлённый моей скованностью.
– У нас гость, мин херц.
– У тебя, сладкая. Ко мне в гости Лаки не заглядывает.
– Это вместо "Зачем явился?"
– Именно.
– Если я скажу, что соскучился по своей женщине?
– Поскучаешь в своём доме. Я, – скучал.
– Я помню, как ты скучал, Мара.
– Я тоже помню твоё повеление: "Не прикасаться к женщине".
Сижу, хлопаю глазами на "возлюбленных Повелителей". Интересно, подерутся, или словами побросаются? А маул улёгся и наблюдает как за мышами. Косой взгляд на маула, затем на меня. Улыбаюсь безмятежно. А Гуру всматривается в меня и бледнеет.
– Извини за беспокойство, Мара. Я больше не приду. И… Поздравляю. Вас обоих.
Он только сейчас понял, что у меня будут дети? И подумал… Открыла рот, чтобы сказать Гуру о его детях, и увидела взгляд "возлюбленного Повелителя". Нежный. Ик! У меня все мысли из головы вышибло. Куда там лорду Авагду с его ласковой улыбкой…
А Гуру повернулся, неловко, как слепой, и вошёл в радугу зеркала Бездны. Смотрю на Мессинга, ощущая, как недобро сужаются мои глаза. А маул рычит. Впервые рычит на Мессинга.
– Мин херц…
– Сладкая, тебя что-то беспокоит?
– Почему ты не сказал Лаки о детях?
– А зачем? Меньше беспокойства для тебя, сладкая. И для меня.
– Ему больно. Почему ты не позволил мне сказать о детях?
– Я? Я не сказал тебе ни слова запрета! Ты ко мне предвзято относишься, сладкая.
Булькаю от ярости, как чайник. Но возразить мне нечего. И как быть?
