— Туарег, — прошептал он, снова впадая в небытие.
Воин молча махнул рукой ворону, чтобы тот подвел нему верблюда и заставил его лечь на песок.
— Ты хочешь его забрать с собой? — ворон, обернувшись на всякий случай небольшим драконом, изверг струйку пламени.
Воин кивнул.
— Он силен духом, раз смог задушить джинна, не позволив себя сожрать. Это не гиена, это гуль, — сказал он. — И я послушаюсь твоего совета — взращу из него достойного соперника.
— Не пожалей об этом, — дракончик снова поежился.
Воин с предосторожностями положил тело юноши на верблюда, предложив дракончику поддерживать его, а сам решил пойти рядом.
О чем собственно ему сожалеть?
Об ушедшей молодости? Он когда-то тоже был молод и красив, как этот юноша. Только о ней он порой сожалел. Ни о чем больше. Все остальное у него было.
Воин нахмурился, вспоминая себя в далеком прошлом.
Почему он им поверил? Побоялся расстаться с сокровищами? С проклятыми, как выяснилось гораздо позже, сокровищами. Они тогда только посмеялись, когда умирающий караванщик, сраженный им, попытался их предостеречь. Рубины, изумруды, золото и жемчуга притягивали взор, не позволяя расстаться с ними.
Они, некогда два его друга, оставив его одного в пещере, случайно обнаруженной в песках, сторожить богатства, на самом деле бросили его. Они не оставили ему даже воды, пообещав вернуться с вьючными животными как можно скорее, чтобы вывезти сокровища. Не поверили они караванщику, что вывезти найденные богатства из пещеры нельзя — их можно только сторожить и пополнять.
И он стал рабом пещеры — убивал всех и каждого, кто входил в нее и прикасался к его богатствам. Он вынужден был убить и двух своих бывших друзей — они стали его соперниками, первыми в длинной череде поединщиков, пожелавших забрать сокровища из пещеры, думая, что он уже давно умер от жажды и голода. Они даже удивиться не успели, как были сражены огненным вихрем его помощника.
И теперь два их выбеленных солнцем скелета «охраняли» вход в пещеру.
Победитель получает все — от следующего соперника ему в качестве трофея достался обоюдоострый меч и тагельмуст цвета индиго. Так он стал туарегом. С тех пор его лица никто не видел. А если бы увидел, то сразу бы умер, пронзенный кинжалом в самое сердце.
Его боялись, о нем слагали легенды…
— У него шамшир, — проворчал дракон, снова оборачиваясь вороном.
— Вижу, не слепой, — равнодушно отозвался воин. — Лицо скрыто под платком, но не глаза. Ты же знаешь.
— Почему он не воспользовался мечом, а задушил гуля руками? — нахохлился ворон.
— А джинна невозможно убить мечом, даже таким, — хмыкнул воин. — Уж кому-кому, а тебе это должно быть хорошо известно. А у парня просто не осталось сил, чтобы встать на ноги и взмахнуть мечом хоть единожды — вот он и вцепился ему в глотку руками. Гуль решил, что ему когти и зубы гиены помогут, но он ошибся. Если быть точным, он ошибся до этого уже дважды — первый раз, приняв парня за мертвого, а второй раз, обернувшись красоткой с клыками, чтобы разорвать тело того на части. Гиеной он обернулся уже позже, когда понял, что не вырваться из его хватки не получится.
— Ты сегодня очень разговорчивый, — хохотнул ворон.
— Есть о чем поговорить, — усмехнулся воин.
Действительно, что это он разговорился? Порой по нескольку дней не произносил ни одного слова — так и говорить можно разучиться.
Они остановились на одном из барханов, как воин определял это место, для ворона всегда оставалось загадкой, и запел заунывную песню, известную только ему, призывая если не бурю, то ветер. Он пел и пел, не обращая внимания на поднятый в воздух песок, норовящий влезть в каждую складку одежды, мерзкий, противный, вязнущий на губах и скрипящий на зубах. А еще он помогал себе руками, совершая взмахи снизу вверх, словно что-то пытался поднять из-под песков на поверхность.
Со стороны это, наверно, выглядело весьма зловеще, когда среди пустыни вдруг возникал дрожащим кровавым ртом с двумя выбеленными ветром, песками и вечностью двумя скелетами по бокам вход в неизвестность, а затем проглатывал в своем чреве и самого туарега, и его белого верблюда, и неизменного спутника-ворона.
Воин осторожно снял со спины верблюда по-прежнему висевшее кулем тело юноши и уложил на землю возле протекавшего в пещере ручейка с хрустально-чистой и невероятно холодной водой. Он не стал брызгать ему в лицо или поить из бурдючка — в прохладе пещеры тот и без его помощи быстро придет в себя. Воин готов подождать столько, сколько понадобится, пока тот не решится рассказать о себе. Он не стал его сторожить, даже своего спутника не попросил об этом — бежать отсюда некуда, выхода в пустыню нет, а внутри разыскать как живого человека, так и мертвого не составит труда.
Втроем, он, ворон и верблюд, отправились вглубь пещеры — там воин складывал последние из добытых им на поверхности богатств. Теперь и они станут проклятыми и вынести отсюда их будет нельзя, едва они соприкоснутся с другими, словно напитавшись их зловещей энергии. Но не золото и бриллианты — главные сокровища пещеры. В дальнем ее конце под самым потолком висели крылья. Каждое их перышко было черным, как безлунная ночь в пустыне. Даже ворон рядом с ними выглядел серым, блеклым, а совершенно не черным.
Воин равнодушно вытряхнул содержимое седельных сумок, снятых с верблюда, в общую кучу. Он долго не приходил в пещеру, поэтому чего там только не было — кольца, браслеты, ожерелья и все с каменьями. Воин не любил жемчуга, те надо было носить на обнаженном теле, иначе они теряли свой блеск. Зачем ему простые камни? У него и драгоценных хватит не на одну жизнь, чтобы прожить ее в роскоши, будь он простым смертным. Но он страж всего этого богатства и сможет покинуть пещеру лишь в том случае, если найдется тот, кто сменит его на этом посту, а он при этом добровольно захочет уйти в мир людей и никогда сюда больше не возвращаться. Никогда. Но он не готов оставить все это. Еще не насладился — богатства пока имеют над ним власть, а не он над ними. И крылья… Он так и не узнал их секрет. Ни один человек, который встречался на его бесконечно длинном пути, так и не смог ему рассказать ничего о них. Да и достать ему крылья из-под сводов пещеры так ни разу и не удалось — своему извечному спутнику воин не доверял, а со спины верблюда дотянуться до них не получалось. Пусть. У него есть время. Он насыплет гору сокровищ до самого потолка, а уже с нее дотянется до крыльев…
Вода… Руперт услышал журчание ручейка и почувствовал его прохладу, едва пришел в себя. Пить… Он перевернулся на живот и, нисколько не жалея своего свадебного костюма, пополз в сторону живительной влаги. Но едва он наклонялся лицом к воде, та уходила от него.
Негромко выругавшись, Руперт собрал все свои силы, чтобы сесть и оглядеться по сторонам.
— Богатая пещера, — присвистнул он, когда в непонятно откуда лившемся неярком свете наконец смог рассмотреть место, где очутился странным образом.
Руперт встал на колени и пополз, отбрасывая от себя в сторону золотые украшения, деньги, драгоценные камни и прочее. Ничего этого ему не нужно.
— Ну-ну, — раздался над ним хриплый голос.
— Среди груды ненужных вещей нет ни одной кружки, — проворчал Руперт не оборачиваясь. Подоспевший как раз к началу его поисков хозяин пещеры наблюдал за ним сначала с презрением, когда тот потянулся руками к золоту, потом с недоумением, когда его «гость» стал отбрасывать его от себя. А потом и с интересом — видеть алчность он привык, но тут было что-то не то.
— Тебе нужна кружка? — растерялся воин. — А пригоршни не хватает?
И он сложил вместе ладони с полусогнутыми сомкнутыми пальцами.
— Я как-то об этом не подумал, — хмыкнул Руперт, глядя на свои руки в перчатках.
С тех пор как он купил их, ни разу не снимал с рук. Лавочник предупредил его об этом, мол, они защитят его в незнакомом месте, только если до попадания туда на нем будут перчатки. Вот Руперт и носил их постоянно. Сначала было несколько неудобно, потом привык, перчатки стали его второй кожей. Он забыл, когда к мечу прикасался голыми руками.
Воин поднял золоченый кубок, валявшийся у его ног, и кинул его юноше.
Руперт старался не смотреть на него. Встретить туарега в пустыне — дурное предзнаменование, не сулившее ничего хорошего. Впрочем, какая разница? Если что-то и осталось у него, то только отчаяние.
— Как тебя зовут? — спросил Руперт, зачерпывая воду из ручья и с жадностью припадая к кубку.
— Это имеет какое-то значение? — ухмыльнулся воин.
За последнее время кто-то впервые поинтересовался его именем.
— Должен же я кого-то благодарить в своих молитвах, взывая к небесам, за свою спасенную никчемную жизнь.
— Вот как, — удивился воин. — Вилфрид, — ответил он, с трудом вспомнив свое имя.
— Вилфрид? — удивился Руперт. — Так ты с севера? А пожрать у тебя ничего не найдется.
Воин рассмеялся — своей непосредственностью юноша ему нравился все больше и больше.
— Только сухая корка хлеба, — кивнул он. — Завтра должен был добраться до оазиса, там и поесть по-человечески.
— Я нарушил твои планы, — хмыкнул Руперт. — Что же, в таком случае ты должен знать и мое имя… Принц Асаах…
— Вот как? — удивился воин, внимательно разглядывая юношу.
В том, что тот аристократ, он нисколько не сомневался, но принц… Это вызывало сильные сомнения. Пусть будет принц… Пока… До лучших времен.
— А ты и есть вселенское зло в этой пустыне? — обратился Руперт к туарегу, вгрызаясь зубами в сухую корку.
Когда тот протянул ему хлеб рукой с голубым оттенком, Руперт в первую секунду вздрогнул, словно то была рука неживого человека, но потом вспомнил все рассказы и сказки о «синих людях», живших когда-то в пустынях и носивших одежды цвета индиго, как на воине, и успокоился. Призраком туарег не выглядел. Уж если кто и находился в шаге от смерти, так это он.
— Я зло? — громко расхохотался воин. — Нет, это не я. Это он. — И туарег столкнул ворона, привычно сидевшего на его плече.
Птица недовольно каркнула и переместилась на сокровища, лежавшие островерхой кучей.
— А эта пещера? — Руперт развел руками.
— А что, пещера? — Презрительно прищурился воин. — Тебе здесь нравится?
— Да, — кивнул Руперт, продолжая поглощать сухой хлеб и запивать его водой из золоченого кубка.
— И что принцу здесь понравилось больше всего? — с металлом в голосе поинтересовался воин, положив руку на эфес меча.
— Прохлада и ручей, — мечтательно проговорил Руперт, снова зачерпывая воду кубком.
Он пил и, казалось, никак не мог напиться ледяной, сводящей скулы водой. А еще она ему показалась сладкой и хмельной, гораздо слаще вина или пива, которые подавали в замках и дворцах правителей.
— А еще? — настаивал воин.
— Ты имеешь в виду сокровища? — усмехнулся Руперт. — Не скрою, среди них есть интересные. Пока искал кружку, откинул в сторону несколько старинных образчиков, могущих привлечь чей-нибудь взор.
— Но не твой, принц? — ехидно поинтересовался воин, не убирая руку с пояса, где висел его меч. — Почему ты оказался так глубоко в пустыне?
— Мне не нужны твои богатства, Вилфрид, — равнодушно произнес Руперт.
— Они не мои, — ответил воин, — я лишь их сторож.
— А в пустыню меня занесло, потому что устал сталкиваться с ложью и предательством. — Руперт грустно покачал головой. — Я не знал уже, кому верить и кому доверять. Хотелось покинуть дворец и бежать, бежать, бежать, куда глаза глядят. Вот и добежал.
— Я мог бы сказать, — хмыкнул Вилфрид, — что ты слаб духом. Но это не так. Я видел гиену, которой ты не дал себя сожрать.
Он умышленно умолчал, что удушил принц Асаах джинна. Не время тому знать об этом — сила гуля придет к нему, он почувствует ее и спросит об этом. Если не его, то кого-то другого.
— Гиена оказалась более измученной жарой и песками, чем я, — хмыкнул Руперт, вспомнив солоноватый привкус крови зверя. — К тому же она была ранена.
— Ранена? — удивился Вилфрид.
Он не заметил раны, когда, разжав пальцы юноши, отбросил труп гуля в сторону. В песках появился, кто не боится джиннов и сражается с ними? Вот как? Народ совершенно распоясался и потерял страх перед злом? Все поперли в пустыню?
— Ты слышишь? — обратился воин к ворону. — Нас перестали бояться… Никуда не годится. Так и пещеру нашу обнаружат…
— А он кто? — удивленно спросил Руперт.
Если следовать сказке, которую он слышал от старика, то туарег — последний из драконов, а пещера с сокровищами — развалины некогда грозной цитадели. И где-то здесь, Руперт встрепенулся, хранится каменное изваяние красавицы Акташи без сердца.
— Он? — расхохотался воин. — А ты так и не понял? — спросил он удивленно. — Если я страж сокровищ, то он их хозяин. И только благодаря ему, ты до сих пор жив.
— Он дракон? — опешил Руперт. — Повелитель Ночи? Пожиратель Миров?
Он вскочил на ноги, а потом преклонил колени и почтительно склонил голову перед вороном.
— И ты все равно не веришь, — сказал воин усмехнувшись.
Руперт молчал, не поднимая головы. Да, он не верит, но это ничего не значит. Если перед ним дракон, он станет ему служить верой и правдой — этот господин не обманет и не предаст. А если пошлет на смерть, значит, так надо.
— Я тебе тоже не верю, — раздался низкий голос, от которого каждый волосок на теле Руперта встал дыбом. — Солгавший единожды…
Этот голос не мог принадлежать человеку. Руперт почувствовал пронизывающий холод, исходивший от него.
— Нет-нет, — выставил перед собой руки он руки. — То была вынужденная ложь — во спасение души. Опасался, что ваш слуга, я принял его за туарега, убьет меня. А назвавшись принцем, мог рассчитывать на снисхождение и требование выкупа. Да и королевскому костюму вы должны были поверить. Ведь сторож этих сокровищ тоже солгал мне — никакой он не туарег, просто присвоил его одежду.
Повелитель Ночи рассмеялся.
— А ты находчив, — усмехнулся он.
Руперт по-прежнему не поднимал взора.
— Не верь ему! — крикнул воин.
— Молчи, Вилфрид! — рявкнул гневно голос. — Это в твоих чувствах и поступках нет искренности, а в его словах есть истина, — хмыкнул он. — В какой-то момент я даже поверил, что передо мной настоящий принц.
— И что выдало меня? — спросил Руперт и покачал головой.
— Как ты ел хлеб и пил воду…
— И все? — Пришло время рассмеяться Руперту. — Видно ты, ваша… — он споткнулся, не зная, как обратиться к Повелителю Ночи, — светлость, никогда не голодал и не испытывал жажды. Тогда бы и тебе сухая корка, и родниковая вода показались нежнее шербета и слаще халвы.
Руперт осторожно поднял глаза и посмотрел туда, где совсем недавно находился ворон. К его удивлению, птица сидела на том же самом месте и говорила не по-человечьи грозно.
— Ты не можешь ему поверить, — снова подал голос воин. — Он обманул нас — обманет еще. Где ложь, там зависть, ревность, клевета. А за ложью придет и предательство.
— О своем благе печешься, — хмыкнул голос. — Твои сокровища останутся при тебе. Мне новый страж богатств пока не требуется. Да к тому же из него и не получится замены тебе — в его глазах нет алчности. Именно на этот взгляд я и купился, поверив, что юноша принц. А теперь назови свое истинное имя, чтобы стены пещеры его услышали и запомнили, — обратился он к мнимому принцу.
— Руперт Август фон Леманн, — крикнул тот под своды пещеры.
Воин молча махнул рукой ворону, чтобы тот подвел нему верблюда и заставил его лечь на песок.
— Ты хочешь его забрать с собой? — ворон, обернувшись на всякий случай небольшим драконом, изверг струйку пламени.
Воин кивнул.
— Он силен духом, раз смог задушить джинна, не позволив себя сожрать. Это не гиена, это гуль, — сказал он. — И я послушаюсь твоего совета — взращу из него достойного соперника.
— Не пожалей об этом, — дракончик снова поежился.
Воин с предосторожностями положил тело юноши на верблюда, предложив дракончику поддерживать его, а сам решил пойти рядом.
О чем собственно ему сожалеть?
Об ушедшей молодости? Он когда-то тоже был молод и красив, как этот юноша. Только о ней он порой сожалел. Ни о чем больше. Все остальное у него было.
Воин нахмурился, вспоминая себя в далеком прошлом.
Почему он им поверил? Побоялся расстаться с сокровищами? С проклятыми, как выяснилось гораздо позже, сокровищами. Они тогда только посмеялись, когда умирающий караванщик, сраженный им, попытался их предостеречь. Рубины, изумруды, золото и жемчуга притягивали взор, не позволяя расстаться с ними.
Они, некогда два его друга, оставив его одного в пещере, случайно обнаруженной в песках, сторожить богатства, на самом деле бросили его. Они не оставили ему даже воды, пообещав вернуться с вьючными животными как можно скорее, чтобы вывезти сокровища. Не поверили они караванщику, что вывезти найденные богатства из пещеры нельзя — их можно только сторожить и пополнять.
И он стал рабом пещеры — убивал всех и каждого, кто входил в нее и прикасался к его богатствам. Он вынужден был убить и двух своих бывших друзей — они стали его соперниками, первыми в длинной череде поединщиков, пожелавших забрать сокровища из пещеры, думая, что он уже давно умер от жажды и голода. Они даже удивиться не успели, как были сражены огненным вихрем его помощника.
И теперь два их выбеленных солнцем скелета «охраняли» вход в пещеру.
Победитель получает все — от следующего соперника ему в качестве трофея достался обоюдоострый меч и тагельмуст цвета индиго. Так он стал туарегом. С тех пор его лица никто не видел. А если бы увидел, то сразу бы умер, пронзенный кинжалом в самое сердце.
Его боялись, о нем слагали легенды…
— У него шамшир, — проворчал дракон, снова оборачиваясь вороном.
— Вижу, не слепой, — равнодушно отозвался воин. — Лицо скрыто под платком, но не глаза. Ты же знаешь.
— Почему он не воспользовался мечом, а задушил гуля руками? — нахохлился ворон.
— А джинна невозможно убить мечом, даже таким, — хмыкнул воин. — Уж кому-кому, а тебе это должно быть хорошо известно. А у парня просто не осталось сил, чтобы встать на ноги и взмахнуть мечом хоть единожды — вот он и вцепился ему в глотку руками. Гуль решил, что ему когти и зубы гиены помогут, но он ошибся. Если быть точным, он ошибся до этого уже дважды — первый раз, приняв парня за мертвого, а второй раз, обернувшись красоткой с клыками, чтобы разорвать тело того на части. Гиеной он обернулся уже позже, когда понял, что не вырваться из его хватки не получится.
— Ты сегодня очень разговорчивый, — хохотнул ворон.
— Есть о чем поговорить, — усмехнулся воин.
Действительно, что это он разговорился? Порой по нескольку дней не произносил ни одного слова — так и говорить можно разучиться.
Они остановились на одном из барханов, как воин определял это место, для ворона всегда оставалось загадкой, и запел заунывную песню, известную только ему, призывая если не бурю, то ветер. Он пел и пел, не обращая внимания на поднятый в воздух песок, норовящий влезть в каждую складку одежды, мерзкий, противный, вязнущий на губах и скрипящий на зубах. А еще он помогал себе руками, совершая взмахи снизу вверх, словно что-то пытался поднять из-под песков на поверхность.
Со стороны это, наверно, выглядело весьма зловеще, когда среди пустыни вдруг возникал дрожащим кровавым ртом с двумя выбеленными ветром, песками и вечностью двумя скелетами по бокам вход в неизвестность, а затем проглатывал в своем чреве и самого туарега, и его белого верблюда, и неизменного спутника-ворона.
Воин осторожно снял со спины верблюда по-прежнему висевшее кулем тело юноши и уложил на землю возле протекавшего в пещере ручейка с хрустально-чистой и невероятно холодной водой. Он не стал брызгать ему в лицо или поить из бурдючка — в прохладе пещеры тот и без его помощи быстро придет в себя. Воин готов подождать столько, сколько понадобится, пока тот не решится рассказать о себе. Он не стал его сторожить, даже своего спутника не попросил об этом — бежать отсюда некуда, выхода в пустыню нет, а внутри разыскать как живого человека, так и мертвого не составит труда.
Втроем, он, ворон и верблюд, отправились вглубь пещеры — там воин складывал последние из добытых им на поверхности богатств. Теперь и они станут проклятыми и вынести отсюда их будет нельзя, едва они соприкоснутся с другими, словно напитавшись их зловещей энергии. Но не золото и бриллианты — главные сокровища пещеры. В дальнем ее конце под самым потолком висели крылья. Каждое их перышко было черным, как безлунная ночь в пустыне. Даже ворон рядом с ними выглядел серым, блеклым, а совершенно не черным.
Воин равнодушно вытряхнул содержимое седельных сумок, снятых с верблюда, в общую кучу. Он долго не приходил в пещеру, поэтому чего там только не было — кольца, браслеты, ожерелья и все с каменьями. Воин не любил жемчуга, те надо было носить на обнаженном теле, иначе они теряли свой блеск. Зачем ему простые камни? У него и драгоценных хватит не на одну жизнь, чтобы прожить ее в роскоши, будь он простым смертным. Но он страж всего этого богатства и сможет покинуть пещеру лишь в том случае, если найдется тот, кто сменит его на этом посту, а он при этом добровольно захочет уйти в мир людей и никогда сюда больше не возвращаться. Никогда. Но он не готов оставить все это. Еще не насладился — богатства пока имеют над ним власть, а не он над ними. И крылья… Он так и не узнал их секрет. Ни один человек, который встречался на его бесконечно длинном пути, так и не смог ему рассказать ничего о них. Да и достать ему крылья из-под сводов пещеры так ни разу и не удалось — своему извечному спутнику воин не доверял, а со спины верблюда дотянуться до них не получалось. Пусть. У него есть время. Он насыплет гору сокровищ до самого потолка, а уже с нее дотянется до крыльев…
Вода… Руперт услышал журчание ручейка и почувствовал его прохладу, едва пришел в себя. Пить… Он перевернулся на живот и, нисколько не жалея своего свадебного костюма, пополз в сторону живительной влаги. Но едва он наклонялся лицом к воде, та уходила от него.
Негромко выругавшись, Руперт собрал все свои силы, чтобы сесть и оглядеться по сторонам.
— Богатая пещера, — присвистнул он, когда в непонятно откуда лившемся неярком свете наконец смог рассмотреть место, где очутился странным образом.
Руперт встал на колени и пополз, отбрасывая от себя в сторону золотые украшения, деньги, драгоценные камни и прочее. Ничего этого ему не нужно.
— Ну-ну, — раздался над ним хриплый голос.
— Среди груды ненужных вещей нет ни одной кружки, — проворчал Руперт не оборачиваясь. Подоспевший как раз к началу его поисков хозяин пещеры наблюдал за ним сначала с презрением, когда тот потянулся руками к золоту, потом с недоумением, когда его «гость» стал отбрасывать его от себя. А потом и с интересом — видеть алчность он привык, но тут было что-то не то.
— Тебе нужна кружка? — растерялся воин. — А пригоршни не хватает?
И он сложил вместе ладони с полусогнутыми сомкнутыми пальцами.
— Я как-то об этом не подумал, — хмыкнул Руперт, глядя на свои руки в перчатках.
С тех пор как он купил их, ни разу не снимал с рук. Лавочник предупредил его об этом, мол, они защитят его в незнакомом месте, только если до попадания туда на нем будут перчатки. Вот Руперт и носил их постоянно. Сначала было несколько неудобно, потом привык, перчатки стали его второй кожей. Он забыл, когда к мечу прикасался голыми руками.
Воин поднял золоченый кубок, валявшийся у его ног, и кинул его юноше.
Руперт старался не смотреть на него. Встретить туарега в пустыне — дурное предзнаменование, не сулившее ничего хорошего. Впрочем, какая разница? Если что-то и осталось у него, то только отчаяние.
— Как тебя зовут? — спросил Руперт, зачерпывая воду из ручья и с жадностью припадая к кубку.
— Это имеет какое-то значение? — ухмыльнулся воин.
За последнее время кто-то впервые поинтересовался его именем.
— Должен же я кого-то благодарить в своих молитвах, взывая к небесам, за свою спасенную никчемную жизнь.
— Вот как, — удивился воин. — Вилфрид, — ответил он, с трудом вспомнив свое имя.
— Вилфрид? — удивился Руперт. — Так ты с севера? А пожрать у тебя ничего не найдется.
Воин рассмеялся — своей непосредственностью юноша ему нравился все больше и больше.
— Только сухая корка хлеба, — кивнул он. — Завтра должен был добраться до оазиса, там и поесть по-человечески.
— Я нарушил твои планы, — хмыкнул Руперт. — Что же, в таком случае ты должен знать и мое имя… Принц Асаах…
— Вот как? — удивился воин, внимательно разглядывая юношу.
В том, что тот аристократ, он нисколько не сомневался, но принц… Это вызывало сильные сомнения. Пусть будет принц… Пока… До лучших времен.
ГЛАВА 16
— А ты и есть вселенское зло в этой пустыне? — обратился Руперт к туарегу, вгрызаясь зубами в сухую корку.
Когда тот протянул ему хлеб рукой с голубым оттенком, Руперт в первую секунду вздрогнул, словно то была рука неживого человека, но потом вспомнил все рассказы и сказки о «синих людях», живших когда-то в пустынях и носивших одежды цвета индиго, как на воине, и успокоился. Призраком туарег не выглядел. Уж если кто и находился в шаге от смерти, так это он.
— Я зло? — громко расхохотался воин. — Нет, это не я. Это он. — И туарег столкнул ворона, привычно сидевшего на его плече.
Птица недовольно каркнула и переместилась на сокровища, лежавшие островерхой кучей.
— А эта пещера? — Руперт развел руками.
— А что, пещера? — Презрительно прищурился воин. — Тебе здесь нравится?
— Да, — кивнул Руперт, продолжая поглощать сухой хлеб и запивать его водой из золоченого кубка.
— И что принцу здесь понравилось больше всего? — с металлом в голосе поинтересовался воин, положив руку на эфес меча.
— Прохлада и ручей, — мечтательно проговорил Руперт, снова зачерпывая воду кубком.
Он пил и, казалось, никак не мог напиться ледяной, сводящей скулы водой. А еще она ему показалась сладкой и хмельной, гораздо слаще вина или пива, которые подавали в замках и дворцах правителей.
— А еще? — настаивал воин.
— Ты имеешь в виду сокровища? — усмехнулся Руперт. — Не скрою, среди них есть интересные. Пока искал кружку, откинул в сторону несколько старинных образчиков, могущих привлечь чей-нибудь взор.
— Но не твой, принц? — ехидно поинтересовался воин, не убирая руку с пояса, где висел его меч. — Почему ты оказался так глубоко в пустыне?
— Мне не нужны твои богатства, Вилфрид, — равнодушно произнес Руперт.
— Они не мои, — ответил воин, — я лишь их сторож.
— А в пустыню меня занесло, потому что устал сталкиваться с ложью и предательством. — Руперт грустно покачал головой. — Я не знал уже, кому верить и кому доверять. Хотелось покинуть дворец и бежать, бежать, бежать, куда глаза глядят. Вот и добежал.
— Я мог бы сказать, — хмыкнул Вилфрид, — что ты слаб духом. Но это не так. Я видел гиену, которой ты не дал себя сожрать.
Он умышленно умолчал, что удушил принц Асаах джинна. Не время тому знать об этом — сила гуля придет к нему, он почувствует ее и спросит об этом. Если не его, то кого-то другого.
— Гиена оказалась более измученной жарой и песками, чем я, — хмыкнул Руперт, вспомнив солоноватый привкус крови зверя. — К тому же она была ранена.
— Ранена? — удивился Вилфрид.
Он не заметил раны, когда, разжав пальцы юноши, отбросил труп гуля в сторону. В песках появился, кто не боится джиннов и сражается с ними? Вот как? Народ совершенно распоясался и потерял страх перед злом? Все поперли в пустыню?
— Ты слышишь? — обратился воин к ворону. — Нас перестали бояться… Никуда не годится. Так и пещеру нашу обнаружат…
— А он кто? — удивленно спросил Руперт.
Если следовать сказке, которую он слышал от старика, то туарег — последний из драконов, а пещера с сокровищами — развалины некогда грозной цитадели. И где-то здесь, Руперт встрепенулся, хранится каменное изваяние красавицы Акташи без сердца.
— Он? — расхохотался воин. — А ты так и не понял? — спросил он удивленно. — Если я страж сокровищ, то он их хозяин. И только благодаря ему, ты до сих пор жив.
— Он дракон? — опешил Руперт. — Повелитель Ночи? Пожиратель Миров?
Он вскочил на ноги, а потом преклонил колени и почтительно склонил голову перед вороном.
— И ты все равно не веришь, — сказал воин усмехнувшись.
Руперт молчал, не поднимая головы. Да, он не верит, но это ничего не значит. Если перед ним дракон, он станет ему служить верой и правдой — этот господин не обманет и не предаст. А если пошлет на смерть, значит, так надо.
— Я тебе тоже не верю, — раздался низкий голос, от которого каждый волосок на теле Руперта встал дыбом. — Солгавший единожды…
Этот голос не мог принадлежать человеку. Руперт почувствовал пронизывающий холод, исходивший от него.
— Нет-нет, — выставил перед собой руки он руки. — То была вынужденная ложь — во спасение души. Опасался, что ваш слуга, я принял его за туарега, убьет меня. А назвавшись принцем, мог рассчитывать на снисхождение и требование выкупа. Да и королевскому костюму вы должны были поверить. Ведь сторож этих сокровищ тоже солгал мне — никакой он не туарег, просто присвоил его одежду.
Повелитель Ночи рассмеялся.
— А ты находчив, — усмехнулся он.
Руперт по-прежнему не поднимал взора.
— Не верь ему! — крикнул воин.
— Молчи, Вилфрид! — рявкнул гневно голос. — Это в твоих чувствах и поступках нет искренности, а в его словах есть истина, — хмыкнул он. — В какой-то момент я даже поверил, что передо мной настоящий принц.
— И что выдало меня? — спросил Руперт и покачал головой.
— Как ты ел хлеб и пил воду…
— И все? — Пришло время рассмеяться Руперту. — Видно ты, ваша… — он споткнулся, не зная, как обратиться к Повелителю Ночи, — светлость, никогда не голодал и не испытывал жажды. Тогда бы и тебе сухая корка, и родниковая вода показались нежнее шербета и слаще халвы.
Руперт осторожно поднял глаза и посмотрел туда, где совсем недавно находился ворон. К его удивлению, птица сидела на том же самом месте и говорила не по-человечьи грозно.
— Ты не можешь ему поверить, — снова подал голос воин. — Он обманул нас — обманет еще. Где ложь, там зависть, ревность, клевета. А за ложью придет и предательство.
— О своем благе печешься, — хмыкнул голос. — Твои сокровища останутся при тебе. Мне новый страж богатств пока не требуется. Да к тому же из него и не получится замены тебе — в его глазах нет алчности. Именно на этот взгляд я и купился, поверив, что юноша принц. А теперь назови свое истинное имя, чтобы стены пещеры его услышали и запомнили, — обратился он к мнимому принцу.
— Руперт Август фон Леманн, — крикнул тот под своды пещеры.
